Стойкий запах лосьона

ГОНИК СТОЙКИЙ ЗАПАХ ЛОСЬОНА

1

Вот уже год, как Левин работал в частном сыскном агентстве "След". Не брезгуя, тут занимались чем угодно: разыскивали пропавших людей и породистых собак, охраняли коммерческие и промышленные тайны, сотрудников агентства нанимали для охраны кооперативов и совместных предприятий, складов и баз, для сопровождения во время перевозок особо ценных грузов; для обеспечения личной безопасности богатых новоявленных бизнесменов. Случались заказы и попикантней: выслеживать неверных мужей или жен, любовниц и любовников… Первое время Левина тяготила непривычная работа. Не думал он, бывший прокурор следственного управления областной прокуратуры, профессиональный криминалист и следователь, что, уйдя на пенсию, придется вертеться в подобных малопочтенных сферах нынешней суматошной жизни. Начальник агентства Иван Михальченко, в недавнем прошлом оперативник городского угрозыска, создавший агентство после увольнения из милиции (бандитская пуля искалечила ему руку) и уговоривший Левина пойти к нему в агентство, подмечал тоскливое недовольство Левина, и боясь, что тот не выдержит и уволится, старался, если удавалось, подключать его только к делам, где требовался опыт следователя и криминалиста. А удавалось это не всегда, и Михальченко говорил: — Ефим Захарович, потерпите маленько, все утрясется, наберем оборотов, и я избавлю вас от шелухи. — Во-первых, Иван, будь реалистом, ни от чего мы не избавимся, коль уж ты затеял это так масштабно, а во-вторых, я ведь не жалуюсь, — деликатно отвечал Левин. — Да вижу я, как вам муторно! Я ведь обещал беречь и лелеять вас, как реликвию, когда уговорил пойти сюда. — Я не реликвия, Иван, я мумия, — все же шутил Левин, не желая огорчать своего молодого коллегу-начальника и ценя давнюю его славу шустрого опера… Постепенно Левин втянулся в жизнь агентства, хорошо зарабатывал. Он, правда, обещал жене, работавшей провизором в аптеке, что как только уйдет на пенсию, займется собой: приведет в порядок зубы, покажется кардиологу, съездит в какой-нибудь санаторий подлечиться, но когда Михальченко выманил его из пенсионерского безделья и бездумья в агентство, жена махнула рукой, смирилась, только и сказала: "Когда у тебя выпадет последний зуб, я не буду варить тебе каши, а начну покупать самое старое и самое жесткое мясо…" И, сейчас, вспомнив об этом, Левин улыбнулся, открыл рот и попробовал пальцем зуб: не стал ли сильнее шататься. В это время постучали в дверь. — Входите! — крикнул Левин. В кабинет вошел высокий мужчина лет сорока в голубовато-сером костюме в крупную клетку. Низкий седой ежик волос, этот красивый костюм из тонкой ткани и модные светозащитные очки, которые он тут же снял, придавали ему вид значительный, респектабельный. И только жест, которым он утер вспотевший лоб и лицо сложенным вчетверо прекрасным платком из китайского батиста заставил Левина подумать: "Очередной нынешний нувориш… Из грязи в князи… Что ж, послушаем". — Моя фамилия Чекирда. Это я звонил, — сказал посетитель. — Мы ведь договорились к десяти, а сейчас двадцать минут одиннадцатого, — вскинул на него глаза Левин. Ему в сущности было наплевать на эти двадцать минут, но хотелось сразу погасить спесь клиента, если таковая имелась. — Простите, так получилось… не по моей вине… нарушил осевую, а гаишник тут как тут… — Чекирда снова вспотел и начал утирать лоб и шею платком. — Да вы садитесь… Что у вас за проблемы? — смилостивился Левин. — Мы с чехами создали совместное предприятие по выпуску баночного пива. Наше сырье, а главное — наша вода, мы нашли под рукой источник с водой очень высокого качества, они сделали анализы и сказали, что такая же у них идет на пльзенское. Договорились, что часть продукции на экспорт, часть на наш внутренний рынок. И им, и нам выгодно. Производственные корпуса почти готовы, чехи начали поставлять оборудование, жесть для банок. Вот тут и пошли неприятности… — Какого рода? — Сперва исчезли два ящика с электроникой для линии разлива. Затем было похищено несколько картонных коробок с дорогими красками для фирменной раскраски банок. — Вы обращались в милицию? — спросил Левин. — Нет, сразу к вам. — Почему? — поинтересовался Левин, хотя догадывался: эти бизнесмены не любят иметь дело с милицией, не очень хотят, чтоб она вникала в их деятельность, да и милиция не слишком симпатизирует этой публике. — С вами, говорят, надежней, — неопределенно ответил Чекирда. — Что вы имеете в виду? — Волокиту. Милиция перегружена работой. А если вы соберете необходимый материал и мы преподнесем его милиции, тут же они вынуждены будут посуетиться, имея готовенькое. — Хорошо. Идите в комнату номер три, оформите наши отношения. Условия наши знаете? Мы берем за услуги дорого. — Для этого мы найдем любые деньги. — Несколько успокоившийся Чекирда вытащил из нагрудного карманчика пиджака визитную карточку, протянул Левину и вышел. "Чекирда Артур Сергеевич. Президент совместной фирмы "Золотой ячмень", — прочитал Левин, покачал головой: "Меньше, чем президентами они быть не желают, вся их суть в безвкусице — одно название чего стоит: "Золотой ячмень"! А почему не "Золотое просо"? или "Серебряный овес"?.. — зашвырнул он карточку в ящик стола… — Кто бы он ни был, этот пижон, а дело затеял хорошее: почему бы не напоить людей приличным баночным пивом? Попробуй, купи сейчас бутылку пива, хоть и дерьмового! Люди часами выстаивают в очередях, а возле бочек на колесах — толпы жаждущих… Да-а, кто-то хорошо наживется на украденной электронике и красках! Либо здесь пустят налево, либо угонят в другой город или в другую республику… Воруют уже не по штукам, а оптом, контейнерами, вагонами. Скоро девятиэтажки будут разбирать на кирпичи, чтоб продавать на дачи и гаражи… Ну где же он, господин Чекирда? Что он там так долго? Торгуется с Иваном, что ли?.."

Фирма "Золотой ячмень" размещалась в жилом доме; как понял Левин, под ее офис была приспособлена четырехкомнатная приличная квартира, переоборудованная с толком и хорошо отремонтированная. В приемной за пишущей машинкой сидела миленькая девушка-секретарша, на отдельном столе — факс и портативный копировальный аппарат. Все японское. "Неплохо устроились, — подумал Левин, входя в кабинет Чекирды. — Чтоб получить такое помещение в центре города, надо было в горисполкоме густо помазать кому-то ручку". Чекирда с улыбкой поднялся с кресла и гостеприимным жестом указал на два других у круглого журнального столика, на котором стояли маленькие кофейные чашечки, две рюмки, фигурная бутылка шотландского виски "Dimple", электрический чайник, еще сопевший паром, лежала пачка кофе "Fort". "Милый ты мой, на меня этот гипноз давно не действует", — подумал Левин, положил в чашку ложечку кофе, кусочек сахара и залил кипятком. — Виски? — предложил Чекирда. — Нет, спасибо, я пью только неразведенный спирт. Чекирда не понял: всерьез это или в шутку, но на всякий случай сказал: — К следующему разу приготовлю. Импортный. Левина не раз удивляло, как у людей этого типа устроены мозги: в общем-то интеллект стрекозы, но изворотливый, дальновидный, какой-то кибернетический ум, точно просчитывающий ситуацию, конъюнктуру, последствия того или иного коммерческого хода. Загадка! В домашних библиотеках у них гордо стоят Пикуль и Анжелика, а в офисах — новинки отечественной и западной литературы по маркетингу, менеджменту, биржевому делу, математическому прогнозированию движения ценных бумаг и прочее… — Помещение арендуете? — спросил Левин. — Нет, выкупили. Один человек уезжал в Узбекистан. Это была его квартира. Заплатили "зелеными", — откровенно сказал Чекирда. — Хорошо. Приступим к главному, — Левин одним глотком допил кофе. — Артур Сергеевич, мне нужно познакомиться с бумагами на ваш пропавший груз. Хочу проследить его движение. — Но похищено было не на железной дороге. — Я знаю, вы мне уже говорили. — Думаю, это обыкновенная кража обыкновенной шпаны с целью перепродажи. — Возможно. Но вы заплатили нам деньги, чтоб об этом думал я, а вы думайте о том, что понятней вам… У вас имеется паспорт на похищенную электронную систему? — Да. Паспорт мы получили отдельно ценной международной бандеролью. — Вот все эти бумаги мне и дайте. В паспорте должны быть проставлены номера изделия. Они же и на самих изделиях. Чекирда порылся на письменном столе и принес Левину тоненькую папочку: — Здесь все. — Где хранился груз? — Мы арендуем складской модуль у базы "Промимпортторга", своих складских надежных помещений у нас нет. — Груз из контейнеров изымали при вас? Контейнеры вскрывали при вас? — Да. В присутствии представителя таможни. Был мой зам, а также завскладом базы. — На какой день после поступления и складирования электронные приборы и краска исчезли? — Не знаю. Мы через две недели после поступления собирались начать монтаж. Мой зам поехал на склад вывезти, тут и обнаружилось. Он на всякий случай поинтересовался коробками с краской. Но и ее след простыл. Электроника и краска поступили с разрывом в неделю. — Какая краска идет на художественное оформление пивных банок? — В каком смысле? — Масло, синтетика или нитро? — Синтетика. Пищевая с металлоэффектом. — А цвета? — Белая, красная, золотисто-желтая, голубая. — Бумаги эти я вам возвращу… Теперь вот что, Артур Сергеевич, к вам может зайти человек по фамилии Михальченко. — Этот тот, с которым я подписывал договор. — Он самый. Считайте, что он — это я. На все вопросы — полно и откровенно. Тем более, что Михальченко возглавляет наше бюро.

Вернувшись в агентство, Левин пошел сразу к Михальченко. Тот сидел за столом, грыз соленые палочки и запивал пивом из яркой, многоцветной банки. Левин не выдержал, рассмеялся, спросил: — Вкусно, Иван? — Пиво — что надо! — Почем банка? — Ужас! — Хочешь, чтоб оно было подешевле? — Еще бы! — Тогда займись делом. Чекирду помнишь? Ты с ним договор заключал. — Помню. Не в подробностях, но знаю, что их обворовывают. — Теперь — некоторые подробности и мои соображения, — и Левин изложил ему то, что узнал от Чекирды, и то, что, по его мнению, следовало бы выяснить оперативным путем. — Это твоя часть работы. А я по твоим результатам спланирую свою. — Хорошо. Вам никуда ехать не надо? — Пока нет. — Тогда я забираю Стасика, — Михальченко выглянул в окно, "Уазик" стоял во дворе. Шофер Стасик, бывший сержант-пограничник, открыв капот, обтягивал синей изоляционной лентой какой-то проводок. — Стасик! — позвал Михальченко. — Заводи, едем!.. Когда они уехали, Левин, вертя в руках пустую разноцветную банку от пива, размышлял, куда и на что могла пойти похищенная краска. Затем он позвонил в центральный мебельный магазин и попросил столяра Мишу. Того пошли звать. — Слушаю, — наконец ответили в трубке. — Миша, здравствуйте. Это Левин Ефим Захарович. Помните? Вы у меня собирали болгарскую спальню и кухню, ремонтировали в прошлом году диван, а мой сын Виталик ставил вам декодер на телевизор. — Все помню, Ефим Захарович, не надо перечислять. Хороших старых клиентов я не забываю. Что у вас за нужда? — Чисто служебная. Синтетическая краска такая, как на импортных пивных банках в вашем деле может быть использована? — Свежую новую столярку ею покрывать нельзя, течет из под кисти. Распылять тоже не очень годится, надо несколько слоев. Чтоб обновлять покрашенную уже столярку, ее класть опасно, старая краска может под ней вздуться. — А куда можно приспособить такую краску? — На металлические поверхности. Возможно, годится для автомашин. — На кузовные работы? — Во-во! — Спасибо, Миша. — Всегда готов, Ефим Захарович! Виталику привет!.. Положив трубку, Левин вышел, в конце коридора была дверь, где сидели еще два сотрудника бюро. — Степа, удели пять минут, — входя, обратился он к немолодому человеку в милицейской серой сорочке, но без погон. — Только по-быстрому, Ефим Захарович, много работы. — Мне нужен список автосервисных станций ВАЗа и "Универсалавтосервиса", где делают покраску машин, а также адреса подобных кооперативов. Всех, что есть в городе. — А по СНГ вам не нужно? — усмехнулся Степа. — Послать тебя, Степа? Без командировочных. — Я ведь тоже могу послать, Ефим Захарович. Спешу я, готовлюсь к командировке, Иван подрядил сопровождать ценный груз какого-то хмыря из фирмы "Алмаз"… Так что у вас? Зачем вам эти станции? Левин кратко объяснил. — Государственные — ВАЗа и "Универсалавтосервиса" вам не нужны. Они получают свою краску, специальную автомобильную, централизованно, хотя нынче и в мизерных количествах. Никто там не захочет химичить с левой краской, да еще неизвестно какой. Занимаются ремонтом и кустари в гаражах. Но народ этот в основном небогатый и прижимистый, чтоб скупать такую партию, краски да еще незнакомой. Есть частники, имеющие патент, некоторые завели себе подъемники, сушильные камеры, работают широко и солидно, к ним очереди. Эти тоже не станут рисковать с незнакомой краской — пусть ворованная, но должна быть автомобильная, они дорожат своей репутацией. Сомневаюсь, что и кооперативные мастерские захотят приобрести партию краски сомнительного назначения… Вот такой расклад, Ефим Захарович. — Печальный расклад, Степа. Но ты, пожалуй, прав: чтоб скупить столько ворованной краски, надо точно знать, что это не кот в мешке. А в розницу, пожалуй, похититель гнать ее не будет. — Но все-таки по гаражам походить надо. Вдруг где-нибудь проклюнется, чем черт не шутит. Она в какой расфасовке? — Бог ее знает. — Список к концу дня я вам, так и быть, сделаю — названия и адресочки. — Спасибо, Степан Петрович… Под вечер, около пяти, вернулся Михальченко. Левин сидел в кресле, а Михальченко, огромный, метр девяносто, почти центнер весу, косолапо расхаживал по кабинету, жуя бутерброд. — Остановись, проглоти и сядь, — попросил Левин. — Ну что, вынюхал? — Был я на базе, — усаживаясь, начал Михальченко. — Действительно, "Золотой ячмень" арендует у них складской модуль. За интересующее нас время, кроме хищений груза фирмы "Золотой ячмень", других не было. Хотя по мелочи воруют, как всюду нынче, на любой базе: то откинут в грузовик тюк с чем-нибудь, то ящик. В ряд обычных хищений можно поставить и наши два случая; то, что оба раза одного грузополучателя, тоже можно отнести к совпадению. Въехать пустым и выехать с грузом на базу при большом желании и при больших деньгах — вполне. Хотя есть и охрана, и пропускная система. Никто ничего внятно сказать не мог — сами разводят руками; и завскладом, и начальство повыше. А у вас какие новости? Левин рассказал. — Степа сделал списки гаражных кооперативов. Их одиннадцать в городе, — закончил он. — Верю в это слабо, но все же потолкаться там надо. Лучше всего в субботу, — сказал Михальченко. — Частники любят в выходные дни проводить время в гаражах. Я проедусь со Стасиком. — Хорошо. А я повидаюсь еще раз с президентом Чекирдой… Ты что сегодня вечером делаешь? Бери жену, и приходи часов в восемь. — По какому случаю? — У внука день рождения. Народу будет немного: мой приятель с супругой, мы с ним в прокуратуре вместе работали, соседи — брат и сестра, медики, невестка, сын, да я со своей. Детишки будут отдельно. Выпьем по сто граммов. — А сколько внуку? — На будущий год в школу. — Приду, но один, моя в ночной смене. — Жаль, — Левин знал, что жена Михальченко работает старшей телефонисткой на междугородной телефонной станции. Михальченко глянул на часы, покачал головой: — Что ж раньше-то не сказали? Подарок-то пацану надо, а магазины вот-вот закроют… — он быстро вышел. Стасик во дворе чистил робу щеткой, которую возил в бардачке, драил суконкой высокие ботинки — собирался домой. — Одолжишь полчаса? — спросил Михальченко. Знал, что Стасик живет за городом, электричкой час десять, он всегда после работы спешил подгадать на ближайшую, потому что следующая только через сорок минут. — Стряслось что? — спросил Стасик. Михальченко врать не стал: — У внука Ефима Захаровича день рождения. Не заявишься же с бутылкой, надо пацаненку купить что-то. Сгоняем в "Детский мир". — Ни хрена вы не купите там, Иван Иванович. Разве что какого-нибудь плюшевого урода, не поймешь, что: то ли медведь, то ли зайчиха. Давайте лучше по коммерческим помотаемся. — Заводи!.. Детских игрушек не оказалось и в коммерческих. И лишь в одном из них Михальченко увидел на витрине маленький, с полладони плоский японский калькулятор. — Как думаешь? — засомневавшись, спросил Михальченко у Стасика. — Пойдет? — Вещь! В школе сгодится ему. — Значит, берем, — Михальченко попросил продавщицу показать калькулятор, повертел, нажал клавиши "2+2", получил "4", выложил деньги. Вышли из магазина. — Ты вот что, дуй ставить машину и беги на свою электричку, а я домой троллейбусом доберусь, — сказал он Стасику…

— По-моему, ты перебрал, — сказала Ирина брату, когда, уйдя от Левиных и спустившись этажом ниже, он никак не мог попасть ключом в замочную скважину. — Нет, просто не надо было мешать водку с коньяком… Завтра смогу попозже встать, я иду на ночь. Наконец он отпер дверь. Вошли. Брат и сестра Костюковичи (она была старше его на два года) жили в трехкомнатной квартире, доставшейся после смерти родителей. В тридцать шесть лет он был еще холост, сестра — бездетная разведенка. Разойдясь с мужем, спросила: "Марк, я переберусь к тебе. Не возражаешь? Я не хочу заниматься судебным дележом той квартиры. Она — его, кооперативная, он выплатил". — "Ради Бога, Ира! Перебирайся сюда. Какие могут быть сомнения!" — "Если тебе надо будет приводить женщин, предупреди, я переночую у кого-нибудь из подруг", — весело сказала она. — "А если ты захочешь привести мужика? Тебе ведь только тридцать восемь?" — в тон ей сказал Костюкович. — "Это уже мои проблемы, не волнуйся, улажу… Я-то замужем побывала, а вот тебе пора жениться". — "На ком?" — "Господи! По городу ходит столько хороших свежих кобылиц! Проведи сексуальное тестирование, может что-то подберешь. Нельзя заниматься только платонической любовью. Это ведет к импотенции", — засмеялась сестра. — "Ты о чем?" — "Не "о чем", а о ком. О Каширговой. Думаешь, не знаю". — "Она замужем, Ирка. У нее муж и ребенок". — "Тоже мне помеха!" — "Давай не будем больше об этом. Иначе выгоню, ты тут не прописана". — "Ладно, дурачок, не сердись…" Сестра окончила фармакологический факультет и заочно химфак университета, в тридцать четыре года защитила кандидатскую, вела одну из лабораторий в НИИ экспериментальной фармакологии. Костюкович знал, что за сестрой приударивает другой завлаб, очень способный химик-фармаколог толстяк Баграт Погосов. Но она не принимала эти ухаживания всерьез, посмеивалась: "Погос шалопай, выпивоха, трепач, любитель вкусно и много есть. По нынешним временам это главный порок…"

2

На ночное дежурство доктор Костюкович приехал в больницу загодя, чтоб застать знакомого санитара из морга: тот обещал пластмассовую ручку для стеклоподъемника "Жигулей", которую Костюкович случайно обломал. Дверь в ординаторскую была заперта. Открыв своим ключом, он переоделся в белый халат, легкие белые сабо, поставил кейс под свой стол и вышел. Спустился на цокольный этаж, переходивший в тоннель, прошагал его — темный, сырой, гулкий — и очутился в большом больничном дворе. Вдали находилось здание патологоанатомического отделения и морга, за ним, еще дальше — подстанция "скорой помощи", ее бензоколонки и диспетчерская. Санитар уже переодевался, собираясь домой. — Сами поставить сможете, доктор? — спросил он, достав из портфеля черную пластмассовую ручку. — Смогу. Спасибо… Много сегодня было? — Четыре вскрытия. Это по понедельникам у нас завал, а сегодня терпимо… Костюкович знал, что патологоанатомическое отделение их больницы в сущности — городская прозектура, куда свозят умерших почти из всех больниц. После суббот и воскресений вскрытий особенно много… Костюкович вернулся в ординаторскую. Врач, которого он сменял, пил перед уходом кофе. — Как дела? — спросил Костюкович. — Три свежих инсульта. Два мужика и женщина. — Куда положил? — поинтересовался Костюкович, помня, что в его палатах мест не было. — Мужиков к себе, а женщину в первую неврологию, у нас все женские забиты. Когда коллега ушел, Костюкович выложил из кейса пакет с едой, стетоскоп и тонометр, сунул молоточек в карман халата и мысленно попросил Бога, чтоб ночь прошла спокойно, никто не умер. Ночное дежурство — самое удобное время, чтобы привести в порядок истории болезней, тем более сегодня четверг, канун выписок, а у него завтра выписывалось четверо постинсультных. Заперев ординаторскую, он отправился на вечерний обход. Больница их — гигант на тысячу коек. Девятиэтажные корпуса соединялись застекленными переходами. И называлась она "Городская клиническая больница скорой помощи", куда везли круглосуточно. Этот пронизанный пассажирскими и грузовыми лифтами комбинат жизни и смерти находился на высоком плато, фасадом корпуса были обращены к раскинувшемуся внизу городу… Закончив обход, дав распоряжения дежурившей с ним сестре, Костюкович вернулся в ординаторскую и сел приводить в порядок истории болезней. Время шло незаметно, около двенадцати ночи вошла сестра. — Марк Григорьевич, кофе? — предложила. — Не прочь. Она налила ему из своего термоса полную чашку и вышла. Он ел принесенные из дому бутерброды, запивал горячим кофе. Затем снова принялся за работу. В начале второго по внутреннему телефону вызвали в приемный покой. Слава Богу, оказалось только на консультацию. В два он прилег в маленькой комнатке, тут же, при ординаторской. И сразу заснул. Поднял его звонок — опять из приемного покоя, и опять консультация. Затем стало плохо трем больным, отправился к ним в палаты. Около четырех утра снова прилег, заснул глубоко, безмятежно, как дома…

В пять утра уже светало, небо над лесом порозовело, там всходило солнце, серпок луны поблек, словно истощился за ночь, и стал похож на кусочек оторвавшегося облачка. В эту пору шоссе было пустынным. Белая машина — "Жигули-шестерка" — замигала указателем левого поворота — там, ответвляясь от магистрали, в сохранившуюся ночную прохладу уходила дорога, затененная лесом. Проехав несколько метров, машина вдруг странно начала замедлять движение, сползла к кювету, и почти нависнув над ним правым передним колесом, остановилась. Водитель упал грудью на руль, бессильно уронив голову. Через какое-то время пассажир, сидевший рядом, выскочил из автомобиля и побежал к шоссе. Так началось утро этой пятницы…

Очередной звонок-вызов пробудил Костюковича. Он вскочил, глянул на часы: десять минут седьмого, кончалось ночное дежурство, начинался новый день. Разгладив ладонями лицо и приведя в порядок волосы, Костюкович пошел к лифту. Внизу, в приемном покое, его уже ждал вызванный дежурный нейрохирург. На носилках лежал с закрытыми глазами молодой парень. Костюкович сразу отметил автоматизированные движения его левой руки, и приглядевшись, понял: коматозное состояние. И тут же нейрохирург как бы подтвердил: — Кома. Артериальное 220 на 120. Полагаю, инсульт. Забирайте, коллега, он ваш, — сказал нейрохирург Костюковичу. — Все-таки была автоавария, — заметил Костюкович. — Так что мой он или ваш… — …Давайте в реанимацию, там и решим, чей он, — сказал нейрохирург. Костюкович повернулся и только сейчас заметил стоявшего в стороне молодого человека с кровоточащей ссадиной на щеке. — Что с вами? — спросил Костюкович. — Мы были вместе в машине. — Подождите здесь, не уходите, — и обратившись к медсестре, сказал: — Промойте ему ссадину перекисью… — Ну что, мужики? — спросил дежурный реаниматолог, когда вместе с больным грузовой лифт поднял их на четвертый этаж. — Автоавария, — сказал Костюкович. — Давайте его на томограф, — по-командирски произнес нейрохирург. Через пятнадцать минут рентгенолог бесстрастно изрек: — Геморрагический инсульт. — Я пошел, — победно произнес нейрохирург и удалился. "Куда же я его положу? — гадал Костюкович, помня, что ни в 1-ом, ни во 2-ом неврологических отделениях мест нет. — Хотя бы часов до двенадцати дня, сегодня выписка, места будут… Разве что в чуланчик возле манипуляционной?.. Кровать, кажется, там есть…" Он шел по длинному коридору своего отделения, давая на ходу указания дежурной сестре: — Готовь набор для пункции… Заправь капельницу… Впереди них пожилой санитар двигал каталку с больным, время от времени продолжались все те же автоматизированные движения его левой руки, на локте ее Костюкович заметил небольшую, размером с пятак наклейку из лейкопластыря… Закончив осмотр парня, сделав все необходимое, Костюкович вернулся в ординаторскую и взял еще свеженькую, незатрепанную историю болезни; в приемном покое заполнены были лишь строчки паспортных данных: Зимин Юрий Павлович… 20 лет… студент института физкультуры… улица Волынская, 17, квартира 4… Прежде чем начать подробные записи, Костюкович вспомнил, что внизу остался молодой человек, который был с Зиминым в машине. Он позвонил в приемный покой и попросил: если тот еще не ушел, пусть поднимется… — Болит? — спросил Костюкович, взглянув на лицо вошедшего. — Как вас зовут? — Покатило Володя… Это пустяк, — прикоснулся он к ссадине. — Садитесь, Володя. Как это произошло? — Мы были в гостях на даче, там заночевали. К восьми должны были вернуться на спортбазу в город. Ехали нормально, вдруг Юра ойкнул и повалился на руль, машину понесло в кювет, я рванул ручник, а потом через его ногу — по тормозам. Минут через сорок я поймал на трассе патрульную машину ГАИ. Они нас отволокли к посту, оттуда вызвали "скорую". — Зимин не был выпивши? — Да ну! Не пьем мы. Мы "сборники". Мастера спорта. — По какому виду? — По плаванию. Сейчас Юра готовился на Европу, а я в Будапешт — на Кубок Дуная. Так что насчет спиртного вы не думайте. — Вы оба студенты инфиза? — Ну… так… числимся… — Скажите, Володя, а Зимин накануне не жаловался, что плохо себя чувствует? — Как-то говорил, что затылок болит, вроде отлежал шею или во сне неудобно повернулся. — Вы его родителям сообщили? — У него только мать… Сейчас поеду к ней… А что сказать ей, доктор? — Пусть приедет. — А что у него доктор, опасное? — Опасное. — Так я больше не нужен? — Да, идите… Была уже половина восьмого утра. До конца дежурства оставалось полтора часа. Костюкович принялся заполнять историю болезни Зимина. В начале десятого отделение ожило: санитарка протирала вогкой тряпкой полы, покрытые линолеумом, нянечка катила тележку с грязной посудой в раздаточную, ходячие больные возвращались из столовой в свои палаты, ординаторская заполнилась голосами врачей — началась короткая отделенческая пятиминутка. Когда она закончилась, Костюкович отдал старшей сестре истории болезней тех, кто сегодня выписывался: — Наталья Петровна, у меня четверо: из шестой, восьмой и девятой. Как только в двухместной освободится койка, переведите туда немедленно Зимина, он в чуланчике, очень тяжелый… Перед самым уходом он еще раз заглянул к Зимину. Тот лежал под капельницей. Почти ничего в его состоянии не изменилось, разве что чуть спокойней дышал, и несколько упало давление. Костюкович вернулся в ординаторскую, она была уже пуста, врачи отправились на обход. Он снял халат, открыл кейс, чтоб положить стетоскоп, тонометр и молоточек, когда вошел офицер милиции. — Разрешите? — Входите, — Костюкович поднял на него глаза. — Старший лейтенант Рудько, — офицер козырнул. — Вы доктор Костюкович? — Да. А в чем дело? — Я следователь ГАИ. Ночью вы приняли Зимина Юрия Павловича? — Принял. Утром. — Мне нужно его допросить. Хотя бы кратко. — Не получится. Он в тяжелом состоянии, без сознания… А по какому поводу? — В двенадцати километрах от места, где наши сотрудники нашли Зимина в машине, произошла автокатастрофа. Погибло двое. Зимин мог быть свидетелем чего-нибудь такого, он проезжал этот участок дороги. — Он был не один. Вы поищите приятеля, Владимира Покатило, он недавно ушел отсюда. — А когда можно будет с Зиминым поговорить? Он скоро придет в себя? "Милый ты мой, если за сутки он не выйдет из комы, боюсь, тебе уже никогда с ним не поговорить", — подумал Костюкович и сказал: — На этот вопрос затрудняюсь ответить. Он в очень тяжелом состоянии. Случился удар, — употребил он старинное бытовое обозначение того, что произошло с Зиминым, полагая, что так будет понятней собеседнику. — Удара там не было, — понял по-своему следователь. — Как-то им удалось погасить скорость, они почти сползли в кювет, чуть-чуть крыло примяли. Там и ударяться было не обо что… "Значит, старший лейтенант, ты подтверждаешь данные томографа: черепно-мозговой травмы там нет", — про себя усмехнулся Костюкович. — …А в прошлый раз могло быть похуже. — Что значит "в прошлый раз"? — Зимин у нас уже на учете. Полгода назад врубился в "Урал", хорошо, что не в лоб, солдатик-шофер успел отвернуть. — Был пьян? — Нет. Кровь брали, ни капли алкоголя. Сказал тогда, что в глазах вдруг пошли круги, на мгновение сознание потерял и зрение… Мы ведь его знаем, он наш из "Динамо", видели его на соревнованиях и по телевизору, когда из Варшавы показывали какой-то чемпионат. Он там первое место взял. "Опухоль? — подумал Костюкович. — Нет, не похоже… Хорошо бы, конечно, сделать ангиографию [рентгенологическое исследование артерий и вен после введения в них контрастного вещества]. Но как в таком состоянии? Он не выдержит…" — Ну, извините, — козырнув, сказал старший лейтенант. — Подожду, пока он придет в себя. "Дай-то Бог, чтоб твое желание сбылось", — подумал ему вдогонку Костюкович… Взяв кейс, он вышел из ординаторской, нащупал в кармане сигареты. Спустился лифтом и был уже в холле, когда его окликнули: — Костюкович! Марк! Он оглянулся. Человек быстро шел к нему, но издали Костюкович не мог понять, кто это, и только когда тот приблизился, узнал: Олег Туровский, учились на одном курсе, с тех пор как закончили институт, виделись не более двух-трех раз, а минуло уже двенадцать лет, Туровский куда-то исчез из поля зрения, и Костюкович вовсе забыл о нем, тем более, что в студенческие годы дружбы не водили. — Здравствуй, Марк… Мы разминулись, я наверх пешком к тебе в отделение, а ты лифтом вниз, еле догнал… — он говорил быстро, видно, запыхался. — Ты по каким делам здесь? — спросил Костюкович. — Зимин Юра… Дежурный врач сказал, что ты его ночью принял, вот я и догонял тебя… Я с его матерью… Она наверху в отделении ждет… Что с ним? — Он родня тебе? — Нет. Я врач команды, — Туровский протянул ему визитную карточку. — У него инсульт. — Да ты что?.. Тяжелый? — Хуже не бывает. — Господи, как же так? — Он что, действительно хороший пловец? — Наша надежда, скоро чемпионат Европы. Может поднимемся, поговоришь с его матерью? — Успокаивать нечем, — Костюкович пожал плечами, они двинулись к лифту. Пока поднимались, Туровский успел сказать: — Она Юру одна растила, отец бросил их давно, работает уборщицей в детской спортивной школе… В коридоре напротив ординаторской их ждала невысокая худощавая женщина, она комкала маленький носовой платок. Костюкович заметил, что кисти у нее крупные, пальцы почти мужские с несколько деформированными суставами. Она подняла на Костюковича ожидающие, измученные страхом и неведением глаза. — Юра в тяжелом состоянии, не буду скрывать. Делаем все возможное, — произнес он сотни раз говоренную фразу. — У него инсульт. — А… к нему можно? — тихо спросила она. — Я бы подежурила, сколько надо, подала бы попить или еще чего, если захотел бы… — Пожалуй, нужно, хотя сейчас он едва ли сможет с вами разговаривать. — С чего же такое случилось, доктор? — беспомощно спросила она. — Юра был такой сильный… Господи, за что же так!.. — Случается, — сказал Костюкович, разводя руками. А что еще он мог сказать? — Вы уж постарайтесь, доктор, — тихо попросила она, — если что нужно, я все продам… — может там лекарства какие заграничные, — она глянула на Туровского, затем сказала Костюковичу. — И вас не обижу… Юрочка ведь один у меня… Я сейчас съезжу домой, кое-что возьму и вернусь… я быстро. Они спустились в холл. — Вы идите в машину, я задержусь с Марком Григорьевичем на минутку, — сказал ей Туровский. Когда она ушла, он спросил Костюковича: — Мне-то ты можешь сказать: какой прогноз? Может действительно требуются импортные лекарства? Мы это быстро перекинем сюда через кордон — из Венгрии, из Польши, из Чехословакии, откуда хочешь. — Сейчас ему нужно одно: выйти из комы. А дальше будет видно. Но плавать ему уже не суждено, даже если выживет. — Надо же!.. Такой парень!.. Ты домой? Могу отвезти. — Нет, у меня еще тут кое-какие дела, — Костюкович соврал, никаких дел у него больше не было, он устал за ночь, мечтал лечь, но ему не хотелось сейчас в ту машину, где сидела мать Зимина. — Я буду тебе позванивать, — сказал на прощанье Туровский. Костюкович кивнул…

3

Юрий Зимин, не приходя в сознание, умер в субботу после полудня. Мать, все время не отходившая от его постели, на этот раз отлучилась на час: поехала домой за большой пуховой подушкой, чтоб заменить тощую больничную. Ничего неожиданного в этой смерти для Костюковича не было, и все же — умер его больной. Он не сомневался в своем диагнозе, только не успел понять, откуда у этого молодого атлета такая гипертония, обследовать его, как полагается, не удалось. Вспомнив, что в кармане пиджака лежит визитная карточка, которую дал Туровский, Костюкович позвонил на спортбазу. — Да! Кто нужен? — отозвался хриплый бас. — Пожалуйста, Туровского. — Кто спрашивает? — Скажите, доктор Костюкович. — А в чем дело? — Это я изложу Туровскому, — сдерживался Костюкович. — Сейчас. Он в бассейне. Ждать пришлось долго. — Туровский слушает, — наконец раздался голос в трубке. — Что это у вас за хам сидит у телефона? Туровский хихикнул, а потом уважительно сказал: — Это наш старший тренер… Что-нибудь случилось, Марк? — Да. Зимин умер. Туровский какое-то время молчал, затем, охрипнув вдруг, спросил: — Когда это случилось? — Два часа назад. — Это ужасно! Ты даже не можешь понять, как это ужасно! — вырвалось у Туровского. — Такой инсульт?! — то ли усомнился, то ли в отчаянии произнес он, потом вдруг спросил: — Ты дома? Я перезвоню тебе минут через десять-пятнадцать. Нам надо посоветоваться и в коллективе, и с матерью, как быть. — Хорошо, — сказал Костюкович. Туровский позвонил через полчаса: — Когда можно будет забрать тело? — Сегодня и завтра — выходные. В понедельник я все оформлю, и после вскрытия, во второй половине дня, до пяти, можете приехать. А лучше во вторник. Я завтра опять дежурю ночь, заполню необходимые бумажки, а во вторник к десяти-одиннадцати утра все будет готово, — сказал Костюкович. — Ладно, — как-то неуверенно произнес Туровский.

Следующее ночное дежурство было вне графика, у коллеги в Донецке сестра выходила замуж, попросил подменить. Отказывать не принято, самого подменяли не раз. Хотя дежурить в ночь с воскресенья на понедельник не любили: после субботних и воскресных лихих гуляний на пикниках, юбилеях, свадьбах, где ели и пили не в меру, не считаясь ни с возрастом, ни со здоровьем, "скорая" работала с особенной нагрузкой: инфаркты, инсульты, почечные колики, всякие перфорации, внезапные кровотечения, драки с тяжелыми травмами — вся больница стояла на ушах… Не успел Костюкович закончить вечерний обход, как начался дурдом: в коридоре раздался крик и плач, за Костюковичем прибежала медсестра. Оказалось, умер лежавший с инсультом алкаш, хронический гипертоник, а голосила его жена, он умер при ней. Затем вызвали на срочную консультацию в травматологию; потом повторный инсульт выдала старушка — ветеран войны; через два часа инвалид-слепой, которого должны были завтра переводить в нейрохирургию по подозрению на опухоль, ковыляя в туалет, каким-то образом поскользнулся, упал и сломал руку. Еще через час, с промежутком в двадцать минут, привезли женщину — свеженький инсульт — и здоровенного мужика в гипертоническим кризом, острым нарушением мозгового кровообращения. И пошло-поехало. До пяти утра не то что прилечь, присесть, покурить не удавалось; бутерброды, которые Костюкович взял с собой, так и остались в кейсе, завернутые в фольгу… Уже светало, когда он сел оформлять истории болезней, начав с неуспевшей обрасти бумажками анализов и исследований истории Юрия Зимина. На пятиминутке Костюкович сидел, помаргивая слипавшимися воспаленными глазами, его покачивало, готов был тут же в ординаторской растянуться на полу, но только бы вырубиться из яви, уплыть в глубину сна. Когда все разговоры шли уже к концу, неожиданно вошел главврач. У него была страсть делать такие неожиданные налеты в отделения и устраивать профилактические разносы, поскольку повод для этого в любом отделении можно было найти всегда. Длилась говорильня час; персонально Костюковича ничто, слава Богу, не касалось, слушал он громоподобные речи главного вполуха. Наконец, в начале двенадцатого все закончилось. Но тут позвонила начмед, Костюковича поймали уже в коридоре и вернули к телефону. — Марк Григорьевич, где история умершего Зимина? — Я после ночи, Варвара Андреевна, только сейчас освободился, собирался к вам, — сказал он. — Давайте быстренько… Он поднялся этажом выше. — Садитесь, Марк Григорьевич, есть разговор, — сказала начмед, когда он вошел. — Как ночь была? — Кошмар, — коротко ответил он, подавая ей бумаги. — Приезжали за трупом Зимина, а у меня — ничего, где его история болезни? — она постучала по бумагам пальцем с коротко остриженным ногтем (еще недавно была хирургом, привычка так стричь ногти сохранилась). — Я сказала, что после трех все будет готово. Так что вот-вот… — взглянула на электрочасы, висевшие над дверью. — Но вскрытия еще не было, — сказал Костюкович. — Я тут выдержала осаду. Почитайте, — начмед протянула ему листок. Это было заявление матери Зимина с категорическим требованием не производить вскрытия, а немедленно выдать ей тело сына. — Но мы же не имеем права без вскрытия, — сказал Костюкович. — Тем более, если умирает молодой человек. — Это я все знаю, — раздраженно произнесла начмед. — Но мать закатила такую истерику, стоял такой крик, отпаивали валерьянкой. Это длилось час. И я сдалась: сказала, что не буду возражать, решу, как только ознакомлюсь с историей болезни. — Нет, Варвара Андреевна, я возражаю, — сказал Костюкович. — Странно, — сказала она, зная, что обычно врачи не очень любят вскрытие, боясь, что не подтвердится их диагноз. — А что так, Марк Григорьевич? — Это тот случай, когда хотелось бы знать причину такой дикой гипертонии у молодого здоровенного парня. — Как хотите, — она недовольно пожала плечами, словно говоря: "У тебя что, других забот мало?" — Попросите доктора Каширгову, чтоб вскрывали сейчас, — сказал он. — Родственников Зимина поставим перед фактом, скажете, что произошло недоразумение, забыли предупредить патологоанатомов и кто-то из них произвел обычную плановую аутопсию [вскрытие умершего]. В крайнем случае подставляйте меня, мол, виноват лечащий врач, не знавший о вашем разрешении выдать тело. Пусть набрасываются на меня: но не думаю, что для матери это уже будет существенно. — Что вы меня учите! Вы хотите аутопсию, чтоб было официально — будь по-вашему! Казалось бы, я должна требовать вскрытия, это мое право и обязанность, а получается вроде мы поменялись ролями, — недовольно произнесла начмед и позвонила в патологоанатомическое отделение. Трубку взяла заведующая — доктор Каширгова. — Сажи Алимовна, тут у нас возникла коллизия, — сказала начмед. — В субботу умер больной доктора Костюковича, молодой парень, спортсмен. Труп у вас. Нужно срочно вскрыть. Доктор Костюкович сейчас принесет вам историю болезни, расскажет, в чем дело… Хорошо… Нет, он уверен, что диагнозы совпадут. Закончив разговор, она обратилась к Костюковичу: — Идите, Марк Григорьевич, Сажи Алимовна ждет вас… И все-таки не возьму в толк, зачем вам эти сложности? В конце концов ответственность несу я, начмед, за то, что разрешила выдать тело без вскрытия. А вы мне не дали нарушить закон, — хмыкнула она… Устало спускаясь вниз, Костюкович понял, что до обеда вряд ли вырвется отсюда домой…

4

Они сидели вдвоем в маленькой комнате, приспособленной под кабинет, где стены были увешаны вымпелами, а на стеллаже стояли сияющие нержавеющим металлом спортивные призы — кубки разной формы и достоинства: республиканские, союзные, международные; были среди них и очень престижные. Сюда, на второй этаж, через распахнутое окно с дорожек бассейна, где тренировались пловцы, доносились голоса и плеск воды. Старший тренер сборной Виктор Петрович Гущин, высокий, тяжелый, с мощно обвисающими плечами стоял у окна, бросал иногда туда рассеянный взгляд и разговаривал с врачом команды Олегом Константиновичем Туровским, сидевшим на узеньком диванчике. — Ты все уладил в больнице? — спросил Гущин. — Да. Мать написала заявление. Начмед долго упиралась, кочевряжилась, но мать с трудом умолила ее, — ответил Туровский. — Поминки нужно по высшему разряду. Понял? Тут жмотничать нельзя. Надо дать Алтунину сумму, составить список продуктов, пусть садится в машину и шурует. Скажи ему, чтоб водку брал красивую, на винте, а не в зеленых клизмах, минералки с запасом… — Он снова подошел к окну. На светлом фоне его могучие плечи казались еще шире от легкой, особого кроя, спортивной куртки. — Теперь вот что, Олег: матери надо помочь, единовременную сумму. Понял? — Само собой. — Как думаешь, сколько? — Полагаю, тысяч пятнадцать будет нормально. — Нет, надо дать штук двадцать-двадцать пять. От нас двоих. Понял? — Хорошо. — Д-а-а… Подвел он нас. Осенью Европа, потом игры "Дружбы" в Штатах… На него была вся надежда. Серебро, как минимум. А теперь я, как мудак, залезший во фраке в сауну. Я получил его хорошее, "чистое мясо" и пять лет доводил это "мясо" до кондиции. И на тебе — в самый пик… Туровский слушал. Его не удивляло, что Гущин говорил о себе, о своих проблемах, словно Зимин, померев, был повинен в них. Туровский знал, что старший тренер при всем размахе и широте всегда оставался человеком трезвого расчета, скрытным, крайне осторожным в проявлении эмоций. "Он и женщину свою ревнует наверное только во сне", — подумал Туровский, и как человек податливый, легковнушаемый еще раз позавидовал Гущину. — У команды нет теперь лидера, — дернув вниз "молнию" на куртке, Гущин большой пухлой ладонью погладил сильную безволосую грудь. — Надо готовить замену. Володю Покатило, — сказал Туровский. — Потянет ли он? Что он по сравнению с Зиминым! — А какой выход? — Он всегда второй, если не третий. Будапешт ему отменим. Нельзя, если начнем готовить на Европу. Понял? — Разумеется. — Что ж, составляй графики для Покатило, — после некоторого раздумья заключил Гущин. — И хорошо продумай схему. — Ты его предупреди, чтоб поменьше болтал. До поры в команде не должны знать, — сказал Туровский. — Все равно поймут, когда я займусь им вплотную… Ох, как нам нужна сейчас таможня! — Там пока глухо, — сказал Туровский. — Ягныш звонит, сейчас ничего не может. — Бабки просил? — Да. — Сколько? — Пять штук. Дадим? — Дадим. Отработает. Он человек нужный, съезди к нему: одно дело по телефону, другое, когда в глаза человека видишь… В общем, крутись, это и твои заботы… Пойду в бассейн, погоняю их, — он вытащил из кармана секундомер, глянул и, зажав в кулаке, вышел…

5

Костюкович не любил ходить на вскрытия, просто был обязан, если умирал его больной, поскольку должно быть неопровержимо установлено, совпадает ли его клинический диагноз с диагнозом патологоанатома. С несовпадения обычно начинается много неприятностей разной степени — все зависит от причин несовпадения: умер ли больной из-за халатности лечащего врача; ошибся ли он в диагнозе, потому что случай очень сложный, или врачу, вопреки его убеждению, диагноз был навязан профессорами-консультантами, консилиумом, короче — авторитетами, а иногда и давлением администрации. Особенно не любил Костюкович начало аутопсий, когда патологоанатом делал первый надрез. Если уже и приходилось идти на эту процедуру, то предпочитал, чтоб вскрывала Сажи Каширгова. Он знал ее манеру: прежде чем надеть перчатки, она зачем-то коротко дышала на пальцы, словно разогревала их, а пальцы эти вовсе не вязались, как он полагал, с ее профессией — тонкие, изящные, ухоженные; исходило от них даже что-то чувственное, волновавшее его. Старше ее на год, он был немножко влюблен в эту высокую с ровной спиной тридцатипятилетнюю женщину, в ее имя, в ее длинные волосы. Она была темная шатенка, узколицая, а глаза серо-зеленые под черными бровями. Однажды, года полтора назад, теплым сентябрьским вечером в лесном загородном ресторане праздновали шестидесятипятилетие заведующего кафедрой патологической анатомии профессора Сивака. Костюкович попал на этот банкет, где была медицинская знать, случайно. Так полагал он, обыкновенный врач-ординатор, не понимая, почему Сивак пригласил его. После многословных тостов и быстро пустевших бутылок заиграла музыка. Костюкович танцевал с Сажи. Он видел близко ее лицо, белую полоску ровных зубов за чуть разомкнувшимися губами, и в какой-то момент, слегка надавив ладонью на ее талию, почувствовал, как спина Сажи прогнулась в его сторону, подалась к нему, он ощутил ее плоский живот. Длилось это какое-то мгновение, Сажи тут же отстранилась. "Я хочу пить, Марк, пойдемте к столу", — улыбнулась она, остановившись. "Что это было тогда? Знак, сигнал?" — думал он позже, вспоминая ее напрягшееся на какие-то секунды тело… На этом все и кончилось… Они вошли в прозекторскую. — Что за спешка, Марк? — спросила Каширгова. Он объяснил. — Зачем вы настаивали? — она пожала плечами. — А вы уверены в диагнозе? — Да вы и сами сейчас увидите… В огромном секционном зале с его специфическими запахами, на фоне холодного кафеля, массивных специальных столов из нержавейки, на которых вскрывают, фаянсовых раковин для мытья рук, длинных прорезиненных тяжелых передников, висевших на крюках, стройная фигура Сажи в белом халате выглядела лишенной притяжения, чужой. — Ну что ж, приступим, — она откинула простыню, прикрывавшую тело Зимина, взглянула, покачала головой: — Да, этот экземпляр действительно был создан природой лет на сто жизни. На локте левой руки Зимина белела небольшая наклейка из лейкопластыря, Костюкович заметил ее еще, когда Зимина везли из приемного покоя в палату. Он оторвал наклейку, она прикрывала чуть синеватый кружочек кожи, в центре которого был бугорок струпа размером со спичечную головку. Сковырнув его, Костюкович увидел крохотную, как укол шила, воронку. "Похоже на свищ", — подумал он, глядя на побелевшую мертвую шелушившуюся эпидерму вокруг вороночки… Он смотрел как она работает — несуетливо, точно, никаких лишних движений скальпеля… — Полюбуйтесь! — наконец сказала Каширгова. — Я даже у стариков редко встречала такое, это же сухофрукты! — и она показала ему почки, сморщенные, как высохшие груши. — А что же внутри них?! — она скользнула скальпелем, и ему показалось, будто кто-то наступил на битое стекло, это под лезвием похрустывали ломкие сосуды. Из чего же они, а? — покачивала Каширгова головой. — Из застывшего цемента?.. Вот откуда она, эта гипертония… — Вывалив мозг, Каширгова сказала: "Видите, вот, вот и вот: наши диагнозы вроде совпадают. Но для полного вашего спокойствия я позвоню вам после гистологии. Да и мне самой интересно, как это будет выглядеть под микроскопом…"

Подремывая в трамвае, везшем его домой, Костюкович еще ощущал резкие запахи прозекторской. Он знал, что там будет дальше: санитар кое-как зашьет искромсанное Каширговой тело Зимина, в лабораторию отнесут лотки с кусочками тканей, а их по два-три из органа; после специальной обработки они превратятся в блоки-кубики в парафиновой оболочке; с этих блоков возьмут затем тончайшие срезы, нанесут на стекла, окрасят. И — все для некропсии [микроскопическое исследование тканей или органов умершего] готово. Каширгова посмотрит каждое стекло под микроскопом, чтобы поставить окончательный диагноз, заполнит бланк гистологического исследования, вклеит его в протокол вскрытия и вместе с остатками блоков и стеклами отправит в свой архив. В протоколе, на блоках и на стеклах будет проставлен единый номер, зарегистрированный в специальном журнале, а напротив номера в журнале будет значиться: "Зимин Юрий Павлович".

6

Стасик заехал за Михальченко к десяти утра. Он все еще носил маскировочную куртку и такие же брюки с коричнево-зеленым накрапом. — Тебе не надоела армейская роба? — как-то спросил Михальченко. — Удобно: не маркая и много карманов… Объезд гаражных кооперативов они начали по списку, переданному Левиным, но внесли в него свой порядок, дабы не гонять челноком из одного конца города в другой, а чтоб гаражи попадались вроде по пути. Михальченко уже знал, что украденная краска расфасована в десятилитровые прямоугольные запаянные банки из белой жести с красивой этикеткой. Это Левин выяснил у Чекирды. В некоторых кооперативах у Михальченко оказались знакомые автовладельцы из бывших сотрудников милиции, уволившихся в разное время, кто по возрасту, кто по другим причинам. Это позволяло задавать нацеленные вопросы. Будучи человеком общительным, Михальченко и с незнакомыми автовладельцами, возившимися у своих машин, обменивался шутками, двумя-тремя пустыми фразами, успевая цепким и быстрым взглядом ощупать полки открытых боксов. Ни у кого не мог вызвать подозрения этот молодой здоровенный веселый мужик: мало ли к кому и по какому делу он пришел сюда, где две-три сотни гаражей… Часам к трем дня Михальченко покинул последний кооператив. Ничего…

А в это время Левин заканчивал разговор с Чекирдой у себя в кабинете. — Вернемся к началу, Артур Сергеевич. Груз вам вывозят машиной. Чья машина? — По договору мы арендуем "Камаз" у автопредприятия номер 12149. Шофер один и тот же. — Фамилию его знаете? — Лукашин Антон Данилович. — Он знает заранее о прибытии вашего груза? — Нет. С вечера мы заказываем машину, а на следующий день утром Лукашин едет на склад. — Сколько человек знает, что это груз вашей фирмы? И кто именно? — Лукашин, конечно, завскладом — как приемщик. И еще мой зам. — А кто ваш зам? — Человек абсолютно надежный. Мы знаем друг друга много лет, еще со школьной скамьи. К тому же он муж моей сестры. — Вы предъявили претензии завскладом? — А что толку? "Заявляйте в милицию, — говорит. — Пусть ищут". А почему вас интересуют конкретные люди: завскладом, шофер и мой зам? — Так уж я устроен, с детства любопытен. В кабинет вошел Михальченко. Чекирда поднялся, поклонился, Михальченко ответил кивком. — Ну? — Левин поднял глаза на Михальченко. — Пустые хлопоты. — Я вам еще нужен? — спросил Чекирда. — У меня деловое свидание. — Пожалуй нет, Артур Сергеевич. Если что — я вам позвоню. Когда Чекирда ушел, Михальченко, потирая больную руку — это стало у него уже привычкой, стыли пальцы, — сказал: — Подведем итог. Сперва о базе. Там сам черт ногу сломит. Склады идут на сотни метров: обувные, верхняя одежда, электрорадиотовары, химтовары, канцтовары и прочее и прочее. Терминалы заставлены контейнерами. Протиснуться невозможно. Одни разгружают, другие загружают. База-то оптовая. Наверное, тысячи контейнеров. Беспрерывно подъезжают машины, автопогрузчики. Завскладом бегает от машины к машине, оттуда в конторку, из конторки снова на терминал. Весь в мыле. Мат стоит, хоть топор вешай. Я понаблюдал. Уволочь оттуда можно, что угодно. Охрана — говно: какая-то старуха, все время жует. Я говорил с завскладом. Плачется, разводит руками, мол, такого не бывало, чтоб так по-крупному. Понимает, что для него это кончится худо. В лучшем случае выгонят… Я вот о чем подумал: ну объездил я городские кооперативные гаражи, что толку? Ведь в каждом райцентре области их тоже немало. Но не гонять же по всей области! — А что, если похищенное вывозили вообще за пределы области? — Не исключено, — ответил Михальченко. — Я попробую проверить через ГАИ, не было ли подозрительных задержаний… Ну что, по домам? Все-таки суббота…

7

В конце дня, когда Костюкович делал записи в чьей-то истории болезни, в ординаторскую вошел следователь ГАИ старший лейтенант Рудько. Костюкович узнал его. — Я к вам опять, доктор, — сказал Рудько. — Догадываюсь. Садитесь, слушаю. — Как там Зимин? Мне дело закрывать пора, побеседовать с ним надо коротенько. Возможно? — Умер Зимин. — Да вы что! Когда? Костюкович назвал число. — Меня-то не было девять дней, к матери ездил в Винницу… Что же это с ним? — Инсульт… Когда Рудько поднялся, Костюкович вдруг спросил: — Прошлый раз, когда вы были у меня, вы упоминали, что за полгода до этой аварии Зимин тоже попал в аварию? — Да. — Вы с ним разбирались потом? — А как же! — И как он объяснил? Вы говорили что-то о внезапной потере зрения. — Когда я приехал к нему в больницу брать объяснения, он сказал, что его за рулем вдруг замутило, на секунду потерял зрение и врезался. — А в больницу он как попал? В какую? — Мы вызвали "скорую" и его отвезли сюда к вам. Кажется, в 1-ю нейрохирургию. У него было сотрясение мозга. — Вы не могли бы установить месяц и число, когда это случилось? — Попробую, если нужно. Я позвоню вам.

В пятницу, когда Костюкович закончил обход, позвонил старший лейтенант Рудько: — ДТП произошло 19 января. — Он был один в машине? — Нет, с дружком. В деле есть его показания. Тоже спортсмен: Владимир Анатольевич Покатило. — Спасибо, старший лейтенант. — Пожалуйста, если для дела — всегда готов. — У меня тоже автомобиль есть, — засмеялся Костюкович. — Тогда тем более. — Еще раз спасибо, — Костюкович опустил трубку, — "Володя Покатило… Это тот парень, который был в приемном покое, когда я принимал Зимина", — вспомнил Костюкович. Что-то в обрывочных сопоставлениях не вязалось. Поразмыслив, он отправился на шестой этаж в 1-ю нейрохирургию. Завотделением была у себя, мыла руки, когда вошел Костюкович. — Здравствуйте, доктор, — поприветствовал он. — Здравствуйте. Вы ко мне? — куцым вафельным полотенцем она принялась протирать каждый палец. — Я к вам с просьбой, — и он рассказал, в чем дело. — Когда он к нам попал? — 19-го января. — Хорошо, я узнаю, у кого он лежал, поднимем из архива историю болезни. — Буду очень признателен. — Позвоните мне в конце дня, часа в четыре. К трем Костюкович уже освободился, мог бы идти домой, но он ждал назначенного нейрохирургом времени. Около четырех раздался звонок. — Слушаю, — сказал Костюкович. — Доктор Костюкович? — спросил мужской голос. — Да. — Это из первой нейрохирургии Лернер. Вас интересовала история болезни Зимина? Она у меня, можете подняться, я в ординаторской. Только, пожалуйста, не задерживайтесь, мне нужно уходить, — все это было произнесено недовольным голосом. Костюкович знал доктора Лернера. Они встречались, когда Лернер приходил консультировать в неврологию или когда в нейрохирургию на консультацию вызывали Костюковича, сталкивались они и в приемном покое. Это был угрюмый раздражительный человек, постоянно чем-то недовольный, неуживчивый; коллеги его недолюбливали, но при этом признавали, что Лернер высокого класса оператор, золотые руки, хотя имел лишь вторую категорию… — Вот, — Лернер указал на тоненькую папочку на столе, едва Костюкович переступил порог. Зная его характер, Костюкович даже не удивился, что тот не поинтересовался, в чем дело. — Он был ваш? — спросил Костюкович. — Разумеется, — усмехнулся Лернер, — коль скоро мне было велено рыться в архиве. Костюкович сел, начал читать. Ничего особенного: сотрясение мозга, поступил с высоким артериальным давлением — 180 на 80, что в этой ситуации объяснимо. Выписали Зимина через три недели. Артериальное в норме: 120 на 70… — Все, доктор, спасибо, — Костюкович возвратил папочку. Лернер пожал плечами, мол, стоило из-за этого морочить голову.

Поздно вечером Костюковичу позвонила начмед: — Марк Григорьевич? Это Ильчук. — Слушаю, Варвара Андреевна. — Ну и камнепад вы устроили! — С чем? — Да с Зиминым, с этим спортсменом! Они пришли за телом, и когда узнали, что вскрытие все-таки было, подняли такой шум! — Мать? — И врач команды. Я сказала, что вы настояли. Но когда начали угрожать, что будут жаловаться, я их выставила. Так что вам они досаждать уже не станут… Просто имейте это в виду… Но она ошиблась. Через час позвонил Туровский: — Зачем ты настоял на вскрытии? Начмед матери пообещала. А ты настоял! У людей свои предрассудки, мать не желала, чтоб кромсали тело ее сына, — шумел Туровский. — Не ори! — осадил его Костюкович. — Мать — ладно. Но ты же врач и обязан знать, какой порядок существует, если человек умер в больнице. А если этому человеку всего двадцать первый год и умирает он от внезапного инсульта, о чем тут может идти речь?! Мы вообще не имеем права выдавать труп без вскрытия. В данном случае к правилам прибавился и мой интерес: он мой больной! — У тебя что, мало других загибается?! Тебе понадобился именно Зимин? — Жаль парня… Успокой мать, объясни, что иначе было нельзя. Будь здоров! — Костюкович положил трубку. Он, конечно, слукавил, сказав, что лишь соблюдение правил заставило его настоять на вскрытии. Редкий врач-ординатор и в редких ситуациях требует вскрытия. У Костюковича к смерти Зимина имелся свой интерес. Когда-то он был любимым студентом у заведующего кафедрой патологической анатомии профессора Сивака, ходил в его научное общество, хотя специализировался по терапии и после некоторых сомнений и метаний выбрал в ней неврологию. Все последующие годы встречался с Сиваком в больнице, кафедра Сивака работала на ее базе, но имела свою отдельную гистологическую лабораторию. Несмотря на разницу в возрасте и положении, Костюкович и Сивак поддерживали добрые отношения, которые поощрял деликатный Сивак. Года полтора назад у Костюковича умер больной. Диагноз Костюковича и патологоанатома больницы несколько расходился. Как к третейскому судье, отправились к Сиваку на кафедру. Он подтвердил правоту Костюковича. Когда все уходили, Сивак задержал Костюковича: "Присядь, Марк. Как жизнь?" — "В пределах профессии и возможностей нашего здравоохранения, — засмеялся Костюкович. — Беготня по коридорам, из палаты в палату, писанина". — "Сам виноват: изменил патологоанатомии — расхлебывай. Женился?" — "Некогда, Владислав Иванович". — "Наукой не хочешь заняться? Ты же способный!" — с неким смыслом прищурил глаз Сивак. — "Поздно начинать в тридцать пять лет. Да и вести палаты, дежурства! Когда тут наукой заниматься?!" Он не врал, отделение было тяжелым: девяносто процентов — сосудистые больные, из них острых инсультов процентов пятьдесят пять, девять-десять дежурств в месяц — дневных, ночных, суточных без права сна (правда, этим запретом пренебрегали, не выдерживали нагрузок). Имелось две ставки врачей-дежурантов, но они были постоянно вакантны — за нищенскую зарплату никто не хотел идти на эту каторгу, даже свеженькие выпускники мединститута. Последним год назад сбежал врач-дежурант Сева Алтунин… — "Это все отговорки, доктор, — сказал Сивак. — Лень. А я мог бы тебе кое-что предложить. Материал соберешь быстро, он у тебя под рукой каждый день. Тут ты в более выгодном положении, нежели какой-нибудь аспирант. Так и быть, я пошел бы к тебе в руководители", — подмигнул Сивак. — "А о чем речь, Владислав Иванович? — из вежливости спросил Костюкович. — "Скажем, инфаркты, инсульты в раннем возрасте, в группах риска… Подумай на досуге. Если решишь, зайди, поговорим подробней…" После долгих колебаний Костюкович решил: займусь. Хватит времени и сил, — сделаю кандидатскую, а не удастся, не выдержу, — тоже ничего не потеряю… Работа двигалась медленно, но материал накапливался. Вот почему смерть Юрия Зимина привлекла его внимание…

Через три дня в ординаторскую позвонила Каширгова, попросила Костюковича. Его позвали. — Слушаю вас, Сажи, — сказал он. — Диагноз ваш подтвердился, Марк, — геморрагический инсульт. Гистология готова. Но тут вот что… — она прервала разговор и обратилась к кому-то, вошедшему в ее кабинет: — Тебе чего, Аня?.. Хорошо… Посиди подожди, я разговариваю с доктором Костюковичем, закончу и подпишу, посиди… — И уже — Костюковичу: — Извините, Марк, тут лаборантка пришла, надо подписать бумаги на химикаты… Да, так вот — листок гистологических исследований передо мной, читаю, — она начала читать, а когда закончила, стала комментировать, в итоге спросила: — Вы удовлетворены? — Пожалуй, — задумчиво ответил он. — Спасибо вам, Сажи, — Костюкович повесил трубку.

Несколько дней назад между Левиным и начальником ГАИ области состоялся такой разговор: — Привет, Миша. Это Левин. — Здравствуй, Ефим. — Задавать тебе вопросы типа "как живешь?" не буду. О вашей жизни представление имею. У меня к тебе просьба. — Что, машину раскурочили, угнали? — У меня машины нет. Мы с Иваном Михальченко заняты тут одним делом. Наш заказчик — совместное предприятие "Золотой ячмень". Они получают из Чехии оборудование, краску. Арендуют склад у базы "Промимпортторга". Так вот с этого склада похищено несколько ящиков с электронным оборудованием и краской. Мне хотелось бы знать, не задерживали ли твои посты при выезде из города, из области какие-нибудь грузовики с этим добром. Документов на вывоз у похитителя быть не может. — Я проверю. Оставь мне свой номер телефона… И вот сегодня ответный звонок: — Ефим? Здравствуй. Я по поводу твоей просьбы. У нас ничего такого не зарегистрировано. Хотя задержания были: левый сахар, шифер и прочее. Вашего товара не было. На всякий случай я дал твой телефон старшему лейтенанту Рудько. Он следователь, парень толковый. Если что где проклюнется, сообщит. Но ты особенно не обольщайся. Мы не в состоянии натыкать посты на каждом километре. Объехать их по проселкам несложно. — Добро, Миша, спасибо, утешил. — Рад бы… Будь здоров… "И здесь глухо, — подумал Левин, хотя особых надежд не возлагал, так, отрабатывал одну из возможных версий. — Интересно, с чем приедет Иван?" — подумал он о Михальченко, отправившемся в автопредприятие, где работал шофер Лукашин, обслуживавший фирму "Золотой ячмень"… Михальченко вернулся ни с чем. Тяжело опустившись в мягкое кресло, с шипением выдохнувшее воздух, он утер уголки губ, сказал: — Пожилой человек, год, как вышел на пенсию, но еще работает. Шоферский стаж тридцать восемь лет. Степенный, спокойный. Очень аккуратно одет и гладко выбрит. Вот вам и весь Лукашин. — Просто ангел. — Этого не знаю. Но к хищению он вряд ли имеет отношение. Что входит в его функцию по фирме "Золотой ячмень"? Вывезти со склада груз на строительную площадку. Ездит он всегда вдвоем с замом Чекирды, доверенность, накладные и прочие бумажки у этого зама. Вот и все. Так что… — Может у тебя насморк, потому и нюх притупился? — усмехнулся Левин. — Вроде я нигде не простыл. Да и перед тем, как беседовать с Лукашиным, я высморкался. — Тогда разовьем другую тему. Краску у Чекирды увели всю, а электронику для контроля разлива пива по банкам — два ящика из четырех. С чего бы такая доброта, а, Иван? — Не успели? Что-то помешало? — Ну уж!.. А ведь без содержимого двух уворованных ящиков оставшееся в двух других монтировать нельзя. Это электроника. Так что считай, что уперли все. — По логике так. — "Золотой ячмень" арендует весь складской модуль? — Нет, только левую его часть. Там есть такая выгородка для их грузов. — И много у них там груза? — Почти пусто. Груз по мере поступления с железной дороги за пять-шесть дней вывозится на стройплощадку. — А что же в остальной части модуля? — Склад импортной парфюмерии. — Значит случайный вор прогадал: вместо двух-трех коробок с импортной парфюмерией прихватил в сущности бесполезное, некомплектное, электронное оборудование? А может, он специально шел за этим? — На кой черт?! Ну, краску понятно, надеялся сбыть ее каким-нибудь дуракам под видом бытовой. А вот куски электроники зачем? Что от них проку? Это же не видеомагнитофон! — Вот и я об этом подумал. — Не пойму, куда вы клоните. — Это не я клоню, Иван, это меня клонит одна мыслишка. — Какая? — Дай додумать до конца, дорогой мой опер, тогда и расколюсь, а сейчас я занят. — Чем? — Да вот сижу и разговариваю с тобой… Зазвонил телефон: Левин снял трубку: — Слушаю… Да… Он у меня… Что стряслось?.. Боже! Этого еще не хватало! Понятно… Хорошо… — Звонили из аптекоуправления. У них со склада похитили какие-то лекарства. — Ночью или днем? — взволновался Михальченко. — Еще неизвестно. Выясняют подробности, позвонят. — Не дай бог ночью! — А что это меняет? — Левин пожал плечами. — Ночью там наши охраняют, а днем только один наш — на проходной, вместе с их человеком, да и то, лишь по будням до шести вечера. Бумаги и все, что вывозят, проверяет их вахтер. Но все равно неприятно. — Подождем подробностей.

8

Сева Алтунин ездил на "девятке" тренера сборной Виктора Петровича Гущина по доверенности. Он работал помощником врача у Туровского и был еще как бы разгонным шофером. В общем — на подвахте. Веселый, общительный, исполнительный, он пришелся по нраву и Туровскому, и Гущину… — Едем к Погосову в институт, Сева, — сказал Туровский, усаживаясь в машину… Они припарковались на маленьком пятачке возле НИИ фармакологии. — Может, я к своей зазнобе съезжу, пока вы тут? — спросил Сева. — Конечно… Обязательно! С этим тянуть нельзя. Постучавшись в дверь на втором этаже и услышав громкое "Прошу!", Туровский вошел. Погосов сидел за письменным столом, заваленным бумагами и книгами, что-то писал. Белый халат оттенял его большое смуглое лицо с темными умными глазами. Крупный череп Погосова был почти лыс, легкий венчик седых волос на висках и затылке, черная, в мелких кудряшках борода, закрывавшая поллица, делали его похожим на библейский персонаж. — О, какой гость! — Погосов поднялся. — Давно не виделись! Жаль, угостить нечем, даже спирта нет — дефицит. — Зато я могу угостить хорошим коньячком, Баграт Гургенович, — сказал Туровский, усаживаясь на стул. — Бутылочка "Ахтамара" сохранилась. Поедем? Я на колесах. — Не выйдет, Олег Константинович. У меня через час семинар. — Это вам на сезон, — Туровский протянул ему пропуск на бассейн. — Форму надо блюсти, полнеете. — Некогда следить за формой. Содержание бы сохранить. Но за пропуск спасибо. Может выберусь… Какие заботы привели? — Все те же. — Сейчас не могу, срочная хоздоговорная тема, сулит большие деньги институту. — Когда же, Баграт Гургенович? — А вам срочно? — Да. — У вас всегда срочно. Так нельзя, нервные клетки сгорают, доктор. Надо жить спокойней. — Не получается… Так когда же? — спросил Туровский. — Посмотрим по обстоятельствам. Постараюсь… Они заканчивали разговор, когда вошла Ирина Костюкович. — Знакомьтесь, Олег Константинович, — сказал Погосов. — Это Ирина Григорьевна Костюкович, еще один наш завлаб и мой антагонист. Ира, а это доктор Туровский. — Погос, я же тебя учила, сперва представляют женщине мужчину, а ты всегда делаешь наоборот. — Вы не родственница Марка Костюковича? — спросил Туровский. — Родная сестра. — Очень приятно. Мы с Марком учились вместе в институте, кончали в один год, правда, в разных группах. — Туровский внимательно посмотрел на нее и быстро отметил в уме: "Она говорит Погосову "ты", хотя на вид ей лет тридцать пять, а Погосову пятьдесят четыре". — Я не вовремя? Ты занят, Погос? — спросила Ирина. — Мы уже вроде закончили, — Погосов взглянул на Туровского. — Да-да, — закивал тот и, попрощавшись, пошел к двери… — Лечишься у него, что ли? От чего, Погос? От лени или болтовни? — засмеялась Костюкович. — Он спортивный врач, принес мне пропуск в бассейн. Говорит, форму соблюдать надо. Может, тогда полюбишь? — В наших отношениях, Погос, помеха не только это, — она ткнула пальцем в его большой живот. — Но я неисправим, Ира: несерьезный, болтун, не умею хранить тайны, меня от них распирает. Принимай, какой есть. Я ведь все-таки талантлив. — Я еще не так стара, Погос. У меня еще есть право выбора… Ладно, хватит трепотни, одолжи с полфлакона эфира. Моя Настя заперла шкаф и куда-то ушла с ключами. — Налей, сколько надо, вон из того коричневого бутыля. Она открыла бутыль, запахло эфиром.

На таможню они приехали в конце перерыва. Ягныша на месте не было, пошел обедать в рабочую столовую аэропорта. Туровский прохаживался у входа в таможню, подстерегал Ягныша, не желая торчать в коридоре на глазах у сотрудников. Сева, купив в киоске пачку газет, читал в машине. Ягныш появился минут через пятнадцать. Был он в форменной одежде, отчего выглядел неподкупным и недоступным. Туровский в детстве испытывал робость перед людьми в любой форме — милицейской, железнодорожной, даже перед теми, кто был облачен в мундир лесничих. Сейчас, глядя на Ягныша, он внутренне посмеялся над детскими своими страхами. — Давай на скамеечке в скверике посидим, — сказал Ягныш. — Ну что, Федор Романович? — спросил Туровский, когда уселись. — В перечне их нет, это ты знаешь. Значит надо ждать экспертизу. — А если экспертиза наложит запрет? — Тогда будем думать… Ты меня здесь застал случайно. Я уже две недели как откомандирован до конца месяца в другое место, пока коллега из отпуска вернется… Слушай, Олег, как насчет того, что я просил? До осени дачу надо закончить, остались отделочные работы. — Можешь приехать взять… Но и ты пойми, у нас горит. — Да, понимаю я. Никогда ж не подводил, но в этот раз количество больно уж заметное…

9

Покойный Зимин жил с матерью в двухкомнатной квартире. Поднимаясь по лестнице, Туровский, Гущин и Алтунин, каждый думал свою думу, хотя все сходились к одному: как предстать им, здоровым, сильным, живым, перед убитой горем женщиной, потерявшей единственного сына, как пойдет разговор с нею. Кнопку звонка нажал Туровский. Дверь открыли не сразу, сперва тихий голос: — Кто? — Это мы, Мария Даниловна, доктор Туровский и Виктор Петрович. Дверь открылась. В проеме стояла мать Зимина, им показалось, что она стала тоньше, сморщенное личико, собранные со лба седые редкие волосы были завязаны сзади в небольшой узел. И странными казались для этого изможденного лица висевшие на мочках золотые сережки с небольшими рубинчиками. Туровский вспомнил: Юра Зимин покупал их для матери в Лейпциге, когда были на тренировочных сборах в позапрошлом году зимой… — Проходите, — сказала она, отступая от двери. Вошли. И сейчас вдруг по-особому бросились в глаза в этом как бы опустевшем жилье знакомые, не раз виденные фотографии, висевшие на стене, и личные кубки Зимина, стоявшие на серванте. Вот снимок, где Зимин во весь рост, в плавках стоит на краю бассейна, воздев руки, смеется, в левой зажата шапочка, только сдернутая с головы, а вот он на групповом снимке со всей командой, в центре — Гущин, Туровский, Сева Алтунин… Они сели по сторонам стола, покрытого голубой в белую клеточку моющейся скатертью. Это тоже привезено из какой-то заграницы. "Откуда же?" — зачем-то вспоминал Алтунин, но вспомнить не мог. — Коль уж зашли, соберу чего-нибудь, — негромко сказала Зимина. Пить в жару не хотелось, но с другой стороны, просто так вот сунуть ей конверт с деньгами и уйти — можно и обидеть, а это уже ни к чему. Туровский и Гущин переглянулись. — По маленькой можно, — решил Гущин. Зимина проворно принесла из кухни тарелки, приборы, поставила банку "Завтрака туриста", кабачковую икру, нарезала вареной колбасы, на тарелках — помидоры, огурцы, пристроила хлебницу, а в центр водрузила бутылочку "Пшеничной". — Вы уж извиняйте, что так вот, — кивнула Зимина на стол, — не ждала ведь гостей. Гущин, круто вздохнув, налил в большие рюмки ей, Туровскому и себе. — А ему что ж? — спросила Зимина, указав на пустую рюмку Алтунина. — За рулем он, нельзя, — ответил Гущин. Выпили, не чокаясь, молча, стали закусывать. Зимина едва пригубила. — Весной памятник ставить будем, — по-деловому сказал Гущин. — Надо, чтоб земля осела. Зимина согласно подергала головой. Гущин снова наполнил рюмки. Поднял свою и обращаясь к фотографиям, сказал: — Вот, Юра. Тут мы, с тобой, с твоей матерью, — и посмотрев на просвет рюмку, быстро выпил. За ним, морщась, Туровский. Глаза женщины наполнились слезами, она утерла их тыльной стороной руки, прошептала: — Вы уж извините… Когда бутылку прикончили, Гущин, дожевывая кусок колбасы, выразительно посмотрел на Туровского. Тот понял, вынул из нагрудного кармана конверт, сказал: — Мария Даниловна, это вам от всех нас, — протянул он ей конверт. — Тут двадцать тысяч. Это еще не все, конечно, это на первый случай. — Господь с вами, — робко сказала Зимина. — Мне теперь ничего не нужно, всего хватит, — и глаза ее снова увлажнились. — Мы понимаем, что никакие деньги не заменят вам и нам Юру, — продолжал Туровский, — но жить-то надо. Зимина молча подергивала головой, утирая слезы. — Что поделать, — сказал Гущин, — такая у нас медицина. — Лучше к ним в руки не попадать. Да еще к таким врачам, как этот… Молодой, видать, и неопытный… Вот и прозевал он, наверное, нужный момент… Гнать их таких надо. Загубил он Юру. А мы ведь так его берегли. Кормили самым лучшим. Да что с него, этого лекаря, сейчас возьмешь, — тяжко дыша, Гущин махнул рукой. — Хотя такое не прощают… Алтунин за все время не произнес ни слова. Наступила пауза. Видя, что она неловко затягивается, Туровский поднялся. — Нам пора, Мария Даниловна, — сказал он. — Извините нас за вторжение. Если что нужно будет, звоните. — Да-да! — подтвердил Гущин. — Вы с нами связь держите. Сева у нас под рукой всегда… В нужный момент — и он у вас… Спасибо за угощение. — Спасибо и вам… Вы уж извините, что скромно, — она пошла провожать их. — И за деньги поклон вам, придержу на памятник Юре. — Это лишнее, Мария Даниловна. Тратьте их, а на памятник мы найдем, это наш долг, — сказал Гущин. Когда вышли и уселись в машину, Туровский произнес: — Что ж, дело сделано…

Было около пяти, когда Костюкович спустился в подвал, взял последнюю канистру бензина из своего загашника, заправил машину и поехал на спортбазу. Старик-вахтер, сидевший в дежурке, потребовал пропуск. — Я к доктору Туровскому, — сказал Костюкович, и не останавливаясь, крутанул турникет. В красивом трехэтажном здании размещалась гостиница, спортзал, зимний бассейн, столовая и административные помещения. Где-то в стороне раздавались голоса и плеск, слышались удары по мячу — там, видимо, были летний бассейн и волейбольная площадка. Тыльную сторону базы прикрывал густой сосняк. — Хорошо устроились, — подумал Костюкович. Навстречу шел молодой человек в джинсах, голый по пояс. — Где мне найти Володю Покатило? — остановил его Костюкович. — Он в спортзале железо толкает. — Вы не могли бы его позвать? — А что сказать? — Скажите, знакомый. Костюкович уселся ждать на скамеечке перед входом в здание. Покатило вышел, сощурился от сильного солнца. Он был не один, с ним еще какой-то парень. — Володя, — позвал Костюкович. Тот, видимо, не сразу узнал Костюковича, потом вспомнил: — А-а, доктор! Здравствуйте. Вы ко мне, что ли? — он и приятель, оба были в плавках: сильные торсы, могучие руки, ноги. Но мышцы не такие, как у гимнастов, не рельефные, а типичные для пловцов — сглаженные. — К вам, Володя. Присядьте. У меня несколько вопросов. — Я не помешаю? — спросил второй. — Нет, — ответил Костюкович, понимая, что невоспитанность отказом не исправишь. — Володя, вы говорили мне, что перед аварией у Зимина болела голова и на несколько секунд он потерял зрение, что иногда жаловался на головные боли. — Да. — Они часто его беспокоили после первой аварии в январе? — Случалось. — Он обращался к врачам? — Нет, зачем? У нас свой доктор, Туровский Олег Константинович. Давал ему какие-то таблетки. — Что ты гонишь, Володька! — вмешался парень. — Юрок говорил мне, что головные боли случались еще до зимней аварии. Он скрывал от Туровского, боялся, чтоб не отчислили, пожаловался только после зимней аварии. — Следователь ГАИ сказал мне, что зимой вы тоже были с Зиминым в машине? — спросил Костюкович у Покатило. — Да. — Гаишник вспомнил, что Зимин потом объяснял: мол, сперва его затошнило, потом на какие-то секунды потерял зрение — и тут случилось. Вы тоже пострадали тогда? — Вывихнул плечевой… А перед ударом Юра сказал мне: "Что-то мутит меня", а в последний момент крикнул: "Глаза!.. Не вижу!" Из-за угла на асфальтовую дорожку вывернул Туровский. Он шел к ним, держа в руках сумку, из которой торчала ракетка. — Что ж, ребята, спасибо, — поднялся Костюкович. Покатило с приятелем ушли. Костюкович ждал Туровского. — Какими судьбами? Поплавать решил? — спросил Туровский. — Да нет. Нужно было повидать Володю Покатило. — Зачем? — удивился Туровский. — Слушай, Олег, Зимин никогда не жаловался тебе на головные боли? — Он был здоров, как бык. — А Покатило говорит, что обращался к тебе по этому поводу. — Да ты меньше слушай его. Мальчишка! Что он понимает? Болтает. После аварии зимой пару раз было, подскакивало давление. Я полагал, что это посттравматические явления… Ты-то как живешь? — Наукой занялся, — хмыкнул Костюкович. — Да ну?! Правильно! Так у тебя что, кроме Зимина, материала не хватает? Отделение, небось, забито инсультниками? — Не совсем такими. — Хочешь пропуск в бассейн? — Вряд ли смогу воспользоваться, времени не хватает. — Куда отдыхать собираешься? — Куда сейчас поедешь? Всюду стрельба. Да и цены на путевки не для нашего брата. — У нас хорошая база в Карпатах. Бери бабу — поживи недельки три. Я тебе устрою двухместный номер в коттедже. Со скидкой. Только загодя скажи. — Спасибо. Когда дело дойдет до отпуска, позвоню…

Костюкович неторопливо вел машину по широкому бульвару с односторонним движением. Копаясь в сомнениях и противоречиях, он итожил свой визит на спортбазу. Итак: во время первой аварии — сотрясение мозга, начались головные боли. Тут возможен арахноидит [воспаление паутинной оболочки мозга; происхождение разное: травма черепа, инфекционно-токсическое; спаечное], вызвавший эти боли, тошноту. Но! Парень, который был с Володей Покатило, утверждал, что на боли Зимин жаловался еще до первой аварии. Следователю ГАИ Рудько Зимин тогда сказал, что его замутило, потерял на