Поцелуй в темноте

В ТЕМНОТЕ

Мерил СОЙЕР

Анонс

Жизнь Ройс Уинстон, талантливой тележурналистки, за один день превратилась в кошмар наяву. Началось все просто и довольно невинно: с поцелуя в темноте. С запретного поцелуя, полного страсти! Он перевернул всю ее жизнь, принес ей любовь, о которой она не смела и мечтать. И смертельную опасность! Ее даже обвинили в убийстве! А все из-за того, что она оказалась так наивна и проглядела дьявольский замысел человека, которому доверилась…

Любить — это осознавать возможность потери. Г. К. Честертон

Часть первая ЗЛОВЕЩЕЕ НОВОЛУНИЕ

1

Жизнь Ройс Энн Уинстон превратилась в кошмар наяву. Началось все просто и вполне невинно: с поцелуя в темноте. С запретного, полного страсти поцелуя. Поцелуй перевернул всю ее жизнь. Перевернул навсегда. Он принес ей любовь, какая прежде могла ей только сниться. И опасность. Однако цепочка событий, первым звеном в которой стал тот страстный поцелуй, долго не представала перед Ройс в истинном свете. Даже когда за ней захлопнулась дверь тюремной камеры, она не подозревала, что это поцелуй в темноте привел ее к аресту по обвинению в убийстве. Теперь, оглядываясь назад, она понимала, как наивна была, как проглядела дьявольский замысел человека, которому доверилась…

***

— Надеюсь, они еще не сели ужинать, — сказала Ройс Бренту Фаренхолту, своему жениху, вместе с которым поднималась в тот роковой вечер по ступенькам, ведущим к дверям особняка в Сан-Франциско. — Я скажу родителям, что разжать объятия было выше наших сил. — Ты обязательно придумаешь какую-нибудь отговорку. У тебя это хорошо получается. — Ройс пыталась убедить себя, что ей наплевать, что подумают родители Брента. Но на самом деле их мнение имело вес: не пройдет и года, как они станут ее свекром и свекровью. Надо научиться с ними ладить. За стеклянными дверями играли музыканты, наполняя весенний воздух бодрым танцевальным ритмом. Очередная вечеринка, хозяйка которой пытается пустить друзьям пыль в глаза. Такие мысли заставляли Ройс бояться предстоящего вечера. Она бы много отдала, чтобы спокойно провести его вдвоем с Брентом. Вместо этого ее ждала встреча с элитой Сан- Франциско. Большинство этих людей звали город своим домом, но на самом деле жили здесь от силы несколько месяцев в году. Остальное время они проводили в загородных поместьях или на виллах юга Франции. На взгляд Ройс, многие из них, особенно родители Брента, слишком задирали нос. Деньги отгораживали их от остального мира, они не знали жизни, помимо узкого круга знакомых. Настоящий мир для них не существовал. Черно-белый паркет вестибюля с рисунком в виде ромбов поблескивал в неярком свете люстр. Ройс и Брент поздоровались с Элеонорой и Уордом Фаренхолтами, затем Брент что-то наплел родителям о пробках — из-за них никогда нельзя приехать вовремя. Ройс сомневалась, что ему удалось их провести. Опоздание было лишь симптомом другой, смертельной болезни, которую она так и назвала бы — "Ройс Энн Уинстон". Фаренхолты никогда не простят ей, что она разлучила их сыночка с Мисс Совершенство — Кэролайн Рэмбо, представительницей клана виноделов из Напа-Велли. Рэмбо из высшего света Сан-Франциско, их лучшие друзья — Рэмбо! — Иди сюда, Ройс! — позвала Талиа, одна из закадычных подруг Ройс. Ройс оставила Брента с родителями. — О Талиа, ты потрясающе выглядишь! Талиа тряхнула темно-шоколадной челкой, закатила черные глаза и повиляла узкими бедрами, обтянутыми черным шелковым платьем. — Где мне до тебя! Если бы я могла одеть такое же платьице без лямок, как на тебе, Брент сделал бы предложение не тебе, а мне. — Как по-твоему, вырез не великоват? — Зато тебя запомнят все присутствующие мужчины. Темно-синее платье очень шло к светлым волосам Ройс и удачно контрастировало с ее зелеными глазами, но было слишком откровенным. Она покосилась на строгое одеяние Элеоноры Фаренхолт. Еще один минус для Ройс. Что ж, поделом… Разве не твердил ей отец: "Ройс, ты прямо как цыганка! Вечно безвкусный ситец, кричащие краски". Но она отказалась от черного платья, хотя Элеонора Фаренхолт настаивала, что на этой вечеринке все должны быть одеты в черное. В черном Ройс чувствовала бы себя принадлежащей к их стаду. К тому же черный цвет напоминал ей о двух похоронах: сначала матери, потом отца. — Не переживай из-за платья, — подбодрила ее Талиа. — Все от тебя в восторге. Все читают твою колонку в газете. Будь остроумной, как всегда. К черту Фаренхолтов! — Верно! Пошли они ко всем чертям! Талиа указала на крохотную вечернюю сумочку, умещавшуюся у Ройс на ладони. Сумочка была сделана в форме котенка; котенок был усыпан хрусталем, только на месте глаз сияли зеленые камешки. — Откуда у тебя деньги на сумочку от Юдит Лейбер? — Бренту захотелось сделать мне приятное. — Он тебя слишком балует. — А мне нравится! Хотя сумочка очень непрактичная: в нее только и влезает, что губная помада и ключи. — Она зашептала Талии в самое ухо: — Из-за этой безумно дорогой сумки я испытываю комплекс вины. Она стоит недельной зарплаты моего отца! Привыкну ли я когда-нибудь к деньгам Брента? — Она покачала головой, отчего волосы рассыпались по голым плечам, и пристально посмотрела на Талию, заметив, что та выглядит рассеянной. — Ты в порядке? — Все нормально. Я ни к чему не притрагивалась. Слово есть слово. Ройс обняла Талию и дружески стиснула. — Если я тебе понадоблюсь, в любое время дня или ночи обязательно позвони. — Ты молодчина. Но обо мне не беспокойся. — Талиа пригладила свои длинные волосы, заложив за ухо один черный завиток. — Значит, так: есть новости, хорошие и дурные. С чего начнем? В эту игру они с Талией играли уже много лет. Ройс ответила так, как у них было заведено: — С хороших. — Ты сидишь не с Брентом. — Это еще почему? — Хозяйка устраивает свои ужины с танцами, чтобы ее друзья знакомились с интересными людьми — музыкантами, актерами, художниками, колоритными персонажами, которым иначе не проникнуть в этот круг. Если бы вы с Брентом не были помолвлены, она бы все равно могла тебя пригласить — для колорита. Ройс припомнила, что хозяйка принадлежала к числу "давних закадычных подруг" Элеоноры Фаренхолт. Может быть, именно поэтому ее отсадили подальше? — А где сидит Брент? — Держи себя в руках: он сидит с родителями — и с Кэролайн. — Сегодня мы с Брентом выбрали бриллиант для кольца, — сказала Ройс, медленно чеканя слова в попытке сдержать гнев. — Почему с ним сажают его прежнюю подружку? — Последняя попытка. Брент и Кэролайн чуть ли не лежали в младенчестве в одной колыбели, настолько близки их семейства. Но он не женился на ней. Нет, он встретил тебя, и спустя три месяца вы обручились. — Правильно. Непонятно, с чего это я так расстроилась? — А с того, что, будь живы твои родители, они бы не одобрили твой брак с выходцем из семейки Фаренхолтов. — Ты права, — признала Ройс. У ее родителей, убежденных либералов, было полно по-настоящему колоритных друзей, они не принадлежали к архиконсерваторам, которые придерживаются традиций своей клики и с незапамятных времен голосуют за одну и ту же партию. — Но Брент бы отцу понравился. Он совсем не похож на своих родителей. — Ладно, остынь. Не обращай внимания на мелочность Фаренхолтов. — О'кей, — неуверенно ответила она. — Но они начинают мне надоедать. Я уже задумываюсь, правильно ли сделала, что связалась с Брентом. — Она вздохнула, стараясь убедить себя, что Фаренхолты в конце концов примирятся с ней. — Но не будешь же ты утверждать, что то, что я не сижу с Брентом, — хорошая новость? — Отчасти. Тебя посадят за стол Диллингемов. — Отлично! — Арнольд Диллингем был владельцем местного канала кабельного телевидения. Ройс и еще одна женщина претендовали на место ведущей в его программе "Что происходит в Сан-Франциско". Ее пробный выход в эфир был назначен на вечер в ближайшую пятницу, второй — неделей позже. Талиа тем временем смежила ресницы, и Ройс догадалась, что дальше последует что-то менее приятное. Талиа всегда колебалась, прежде чем сообщить неприятное известие. — А теперь дурная новость. Рядом с тобой будет сидеть твой любимый адвокат. — Ясно, что это не Брент. Значит, кто-то другой из фирмы Фаренхолтов? — Нет. Митчелл Дюран по прозвищу "Я Буду Защищать Тебя До Твоего Последнего Доллара". — Боже правый, только не этот негодяй! — Я знаю, что ты ненавидишь Митча, но все-таки постарайся держать себя в узде. Ройс напряглась. Митч Дюран! Фаренхолты презирают его — хоть в чем-то она с ними согласна! Почему же их сажают рядом? Наверняка они приложили к этому руку! — Пока вы жили в Риме, Митч Дюран защищал внука Диллингема, обвиненного в управлении машиной в нетрезвом виде, и добился его оправдания. Арнольд Диллингем полагает, что Митчелл Дюран совершил невозможное. Смотри, не погуби свои шансы на должность ведущей в "Что происходит в Сан-Франциско", напустившись на Митча в присутствии Диллингема. Соблюдай вежливость, даже если это тебе поперек горла. — Разве мне не следует напомнить всем, что, не будь Митч Дюран в свое время важной шишкой в районной прокуратуре, мой отец остался бы жив? Еще как следует! — Нет. Лишь немногие связывают смерть твоего отца с деятельностью Митча Дюрана. Если ты набросишься на Митча так же, как тогда, на похоронах отца, то твоей телевизионной карьере конец. Она закончится, не начавшись. Ройс горестно потупила взор. Папа, милый папа! Тебе не суждено видеть, как меня поведут к алтарю: То было счастливейшее время в ее жизни — когда рядом был отец, самый горячо любимый человек. А теперь он мертв, уже пять долгих одиноких лет покоится в могиле. И виноват в этом Митчелл Дюран. — И снова ты права, — проговорила Рейс, беззвучно проклиная Митча. — Придется соблюдать вежливость. Подошел Брент, предлагая проводить ее к столу, и Ройс улыбнулась Уорду и Элеоноре Фаренхолт, словно родители Брента приготовили ей билетик в рай, а не место в аду. Вместе с Митчеллом Дюраном! Весь прием был выдержан в строгих черно-белых тонах. Входя в танцевальный зал, Ройс подумала, что друзья Фаренхолтов просто не способны на какую-либо самодеятельность. Столы были накрыты свисающими до пола черными скатертями, поверх них белели другие скатерти, узорчатые, уставленные мерцающими серебряными приборами. В центре каждого стола красовались строгие, в японском вкусе белые орхидеи, поддерживаемые ивовыми прутьями. — Берегись Дюрана! — напутствовал ее Брент, подводя к столу. — Мне бы не хотелось отдавать тебя ему. Брент знал, что такая опасность ему не грозит. Он сказал это с беспечностью мужчины, чья внешность и богатство всегда обеспечивают ему все, что он пожелает, в том числе любую женщину. Ройс видела в этом простительное проявление врожденного высокомерия. В Бренте не было ничего такого, что ей всерьез хотелось бы изменить — от светлых волос и карих глаз до обезоруживающей улыбки. Сперва Ройс привлекли его легкость, очарование, жизнелюбие, но потом она обнаружила в нем привязанность к другим людям — и влюбилась. Он был внимателен к семье, друзьям, причем проявлял при этом такую искренность и энтузиазм, что не вызывало удивления доброе отношение к нему всех отцов в Сан-Франциско и готовность любой матери отдать на отсечение левую руку, лишь бы отдать за него свою дочь. Брент — полная противоположность Митчеллу Дюрану, решила Ройс, вспомнив трагическое выражение на лице отца в тот момент, когда она целовала его, прощаясь. Как оказалось, навсегда. Брент представил ее гостям, сидящим за столом. Митчелла Дюрана он приберег напоследок и сделал вид, будто это ее первая встреча со знаменитым адвокатом по уголовным делам, хотя знал, что несколько лет назад Ройс и Митчу уже доводилось сталкиваться. — А это Митчелл Дюран, Ройс. Мы с Митчеллом вместе изучали юриспруденцию в Стэнфордском университете. Митчелл поднялся с места при их приближении; когда глаза мужчин встретились, возникло ощущение неловкости. Ройс почувствовала в кивке Митча враждебность к Бренту. Потом Митч обернулся к ней, но она намеренно смотрела не на него, а на Брента и беспечно улыбалась. Она опустилась в кресло, едва расслышав обещание Брента навестить ее чуть позже. Почему Митч недолюбливает Брента? Она ожидала, что враждебность будет односторонней. Брент пользовался всеобщей любовью. Он обладал приобретенным явно не по наследству умением располагать к себе людей. Она попробовала вино, исподтишка изучая Митча. Ближе к сорока годам, высокий, темноволосый, он отличался тягостной для окружающих привычкой в открытую оценивать людей. Он не отрывал взгляд от ее лица, однако она была готова поспорить, что он обратил внимание на ее острые, высокие каблучки и мог бы в точности назвать перед присяжными размер ее лифчика. — Ваша статейка на прошлой неделе о волшебных палочках была просто уморительной, — сказал Арнольд Диллингем, воодушевленно кивая седой головой. Миссис Диллингем согласилась с мужем, сделавшим состояние на кабельном телевидении, и добавила: — Я просто покатывалась от вашей статьи о домашней пыли! Я и представить себе не могла, что пыль у меня дома — на самом деле омертвевшая кожа. Вот не знала, что люди линяют, прямо как собачонки! — Человеческая кожа все время отслаивается. — Она смотрела на Диллингемов, но чувствовала на себе беспардонный взгляд Митча. Угораздило же ее надеть платье с глубоким вырезом! — Главное, у вас это получилось безумно смешно! — молвила миссис Диллингем. — На это я и рассчитываю, — сообщил Арнольд всем за столом. — У Ройс юмористический подход к жизни. Это нетрадиционно и очень интересно. Она просияла, с полным на то основанием гордясь собой. В конце концов, много ли наберется журналистов ее возраста — тридцати четырех лет, — публикующих дважды в неделю статьи за своей подписью по всей стране, а по воскресеньям — еще и тематические статьи? — А телешоу вы смогли бы вести? Смогли бы воспользоваться этим своим даром при обсуждении важных проблем? — спросил ее Арнольд. — Думаю, смогла бы, — ответила Ройс как можно более уверенно. У нее не было опыта работы на телевидении, однако она намеревалась попробовать свои силы. Она устала сочинять юмористическую колонку и хотела заняться важным делом. Именно этот шанс предоставлялся ей сейчас. — Вот и я так думаю, поэтому лично подыскал интервьюируемого для вашей первой, пробной программы. — Великолепно! — отозвалась она, помрачнев. Она надеялась, что сможет обсудить со знающим человеком тему "Бедствующая женщина". Дома-убежища для женщин, подвергаемых дурному обращению, были хорошо знакомой ей темой. Становлению программы помогала в свое время мать Ройс. Сама Ройс добровольно участвовала в проекте. — У нашего гостя есть новая восхитительная идея насчет того, как помочь бездомным. Ройс не была знакома с программами помощи бездомным. Однако, не желая демонстрировать свою неосведомленность, она решила испробовать шуточный тон. — Только бы это не оказался наш лучезарный губернатор! Я слыхала, что в последний раз Джерри Браун пытался погасить свои долги за избирательную кампанию, подрабатывая официантом в таиландском кафе… Диллингем прищелкнул языком. — У нашего Митча появился план… — Митчелл Дюран? — взорвалась она, едва не выругавшись вслух. К счастью, музыканты заиграли вальс, чем отвлекли всех за исключением Дюрана. Все встали, собираясь танцевать. Арнольд задержался около ее кресла. — Вы тоже идете танцевать? Она открыла было рот, чтобы ответить вежливым отказом, но Митч уже тащил из-под нее кресло, а миссис Диллингем лепетала что-то насчет того, как повезло Ройс, что она заполучит к себе в программу Митча. Ройс припомнила, что Митч славился отказами давать интервью. Почему в этот раз он согласился? Почему эта удача выпала именно ей? Она опять выругалась про себя. Митч повел ее в танце. Она смотрела поверх его плеча, избегая его взгляда. На другом конце зала танцевали Кэролайн и Брент. Куда подевался итальянский граф, с которым якобы встречалась бывшая подружка Брента? "Не смей ревновать!" — приструнила себя Ройс, сообразив, что больше всего ее раздражает в Кэролайн то, как хорошо она подходит Фаренхолтам. В их кругу все, кроме Брента, опасались хохотать во весь голос и издавали вместо смеха глухие звуки, достойные чревовещателей, тогда как Ройс признавала за собой манеру смеяться чересчур громко, особенно над достойными смеха шутками. Ройс чувствовала, что Митч продолжает разглядывать ее без малейшего стеснения. Она потратила некоторое время на изучение его лацканов, а потом подняла голову, впервые встретившись с ним глазами. Его взгляд был таким пристальным, что она вздрогнула. Она и забыла, как завораживают его глаза — светло-голубые, с черными крапинками, с такими же темными ресницами, как его волосы. Лицо у него было мужественное, выразительное, от него трудно было оторваться. Оно казалось бы излишне угловатым, если бы не два небольших шрама, похожих на вырезы на безопасной бритве. Что бы ни было причиной появления шрама у него под глазом, ему повезло, что он не ослеп. Второй шрам, не менее глубокий, красовался у него на лбу, почти в том месте, откуда начинали расти волосы. Она знала о существовании третьего шрама, такого же, как эти два, скрытого его густой шевелюрой. У Митча была характерная манера слегка наклонять голову набок, словно он напряженно прислушивался к собеседнику, ловя каждое слово. В свое время это кривлянье казалось ей очень милой манерой, теперь же только раздражало. Она знала Митчу истинную цену: это амбициозное ничтожество затравило невинного человека и тем свело его в могилу. — Должно быть, мы уже угодили в ад, — насмешливо проговорил он. — В каком смысле? — Хорошо сработано, Ройс: вопрос прозвучал вполне небрежно. — "Подонок! — передразнил он ее. — Ты скорее сгоришь в аду, чем я снова стану иметь с тобой дело". Она припомнила эти свои гневные слова и еще много других слов. — Вы правы: мы в аду. — Насколько я помню, — продолжал Митч, с улыбкой скользя по паркету и сжимая ее слишком сильно, чтобы она могла расслабиться, — в нашу последнюю встречу вы обещали… Не припоминаете? — А как же: отрубить вам яйца ржавым мачете. — Вот-вот. Очень женственно! Да, это ее обещание трудно было назвать образцом утонченности. Она обезумела, когда Митч заявился на похороны ее отца. Ржавое мачете показалось ей самым подходящим орудием казни для Митча. Убивать его неторопливо, причиняя адскую боль, было бы надлежащим способом мести за отца. Митч наклонился к ней. Она увидела его беспокойные синие глаза в нескольких дюймах от своего лица. О, с каким наслаждением она бы его убила! Но отца этим не вернешь. Его ничем не вернешь. Она заметила, что Арнольд Диллингем наблюдает за ними, и выдавила подобие улыбки. — Кстати, насчет моей анатомии… — Митч самодовольно ухмыльнулся. — Если вы потрогаете молнию у меня на брюках, то поймете, что вам следовало бы побывать сегодня у меня дома. — Да вы настоящий мерзавец! — Вы не первая обращаете на это мое внимание. Вы тоже не изменились, разве что обручились. — Он посмотрел на ее левую руку, лишенную украшений. — Какое прекрасное обручальное колечко! — А что за кольцо я надену через неделю! С бриллиантом в форме груши, размером с дверной набалдашник. Девять каратов! Это его отрезвило. Однако она пожалела, что обмолвилась об огромном бриллианте, на котором настоял Брент. Дело было не в размере камня, а в Бренте. Ее подлинной добычей был он сам. Она до сих пор не привыкла к мысли, что он остановил свой выбор на ней, когда к его услугам были все женщины Сан-Франциско. — Как вы ладите с Фаренхолтами? — Прекрасно, — соврала она. — Чудесные люди! Митч так взглянул на нее, что она почувствовала, что значит оказаться в шкуре свидетеля, попавшего под его перекрестный допрос. — Вас не удручает, когда вас, с вашим-то успехом, отвергают несимпатичные вам люди по той причине, что вы недостаточно хороши для их сына? Она едва не вспылила, но сдержалась, вспомнив, что Митч — специалист по части подковырок, с помощью которых он заставляет людей выкладывать все начистоту. — С чего вы взяли, что они меня отвергают? Он расплылся в своей неповторимой улыбке, делавшей его похожим на кровожадного хищника и заставившей ее пожалеть, что она сглупила и проглотила наживку. — Причин хоть отбавляй, Начнем с вашего платья. — С ним что-то не так? — Ройс посмотрела вниз; надевая платье без бретелек, она не думала, что ей придется танцевать. Ее грудь приподнялась вслед за поднятыми руками, так что соски вот-вот могли оказаться снаружи. Она попыталась опустить руки, но Митч не дал ей этого сделать. Он не сводил своих необыкновенно голубых, необыкновенно пристальных глаз с ее полуобнаженной груди. — Мне видно, что вы ели на обед. Она бы с наслаждением отвесила ему пощечину, если бы не танцующие совсем близко Диллингемы, не их подбадривающая улыбка. — Кэролайн Рэмбо, давняя подружка Брента, не напялила бы такое платье. — Конечно, не напялила бы! На чем бы оно у нее держалось? Митч рассмеялся сугубо мужским, глубоким смехом, который ей захотелось сразу забыть. Она уже проклинала себя за то, что заставила его смеяться. Диллингемы остановились рядом с ними. — Что вас рассмешило? Соображай быстрее, сказала себе Ройс. Ей на ум пришла одна шутка, не слишком ее устраивавшая, учитывая количество бездомных в районе залива Сан-Франциско. Однако медлить было некогда, иначе Арнольд Диллингем узнал бы, что рассмешило Митча на самом деле. — Митч хочет помогать бездомным, вот я и рассказала ему о женщине, с которой ему следовало бы встретиться. Вместо плаката "Буду работать за деньги" она ходит с плакатом "Работа в обмен на секс". Арнольд посмеялся и сказал: — Это-то мне в вас и нравится, Ройс. Вы умеете подать с юмором любую тему, даже самую серьезную. Ройс не находила в этом ничего забавного. Да это просто отвратительно! Кого Арнольд, собственно, хочет видеть в своем шоу — безвкусного клоуна или ведущую? Ей, наоборот, хотелось приобрести серьезность, бросить надоевшую легковесную писанину. Арнольду же требовалась возмутительница спокойствия. В конце концов, он сделал состояние на телеканалах, без перерыва транслировавших полуинформационные, полурекламные программы с пропагандой разных способов обогащения, достижения успеха, обретения красоты и нарезания луковицы за 30 секунд с гарантией возврата денег. Что бы сказал отец, если бы он дожил до этой минуты? Ты прирожденная писательница. В один прекрасный день ты проснешься знаменитой… Что ж, не исключено. В один прекрасный день. Пока же газета требовала от нее одного шутовства. Все ее серьезные статьи неизменно отвергались. Арнольд, по крайней мере, предоставлял ей шанс на рывок. — Арни согласился, чтобы вы в программе спрашивали меня только о бездомных, — сообщил ей Митч, когда закончился танец. — Никаких вопросов о моей адвокатской практике, частной жизни… о моем прошлом. Заметив направляющегося к ним Брента, решившего прийти ей на выручку, она вспомнила, что Митч обычно избегал общения с прессой. — Знаете, что я думаю? — Я всегда боялся услышать ваши подлинные мысли, Ройс. — Я думаю, что вы что-то скрываете. — Она оставила его и шагнула к Бренту. — Чем ты там занималась с Дюраном? — спросил Брент, заключая ее в объятия. Оркестр снова заиграл вальс. Она рассказала ему об изменении в плане передачи. Он ободряюще улыбнулся, и она в который раз напомнила себе, до чего он красив. И при том не кичится своей красотой! Просто быть с ним рядом уже составляло для нее счастье. При своем богатстве и невероятной внешней привлекательности Брент был восхитительно прост и нежен. У него было много качеств, восхищавших ее в отце. Если бы ее приняли его родители, все вообще было бы прекрасно — не считая Митча, конечно. Как же ей провести блестящее интервью, повергнуть соперниц и завоевать место ведущей, если она так люто ненавидит Митча, что едва может заставить себя говорить с ним учтивым тоном? — Будь поосторожнее с Митчем, — предупредил Брент. — Он сделает все возможное, чтобы со мной расквитаться. — За что? — Она полагала, что Фаренхолты недолюбливают Митча за его нестандартное поведение в зале суда, полностью противоречащее уравновешенной манере, принятой в фирме, возглавляемой Уордом Фаренхолтом. Митч удачно провел защиту Зу-Зу Малуф, обвинявшейся в убийстве мужа ради получения страховки. Он убедил присяжных оправдать ее, прибегнув к "защите Халкойна": объявил свою клиентку страдающей паранойей из-за длительного использования снотворного; она якобы не отдавала себе отчета, что нож, который она воткнула мужу в сердце, его убьет! — Дюран заводится с пол-оборота. Может разбушеваться без всякой видимой причины. — Брент покосился на своего отца, танцевавшего неподалеку с Кэролайн; определенно эта семья считала своим долгом не давать скучать прежней девушке Брента. — Когда мы учились в Стэнфорде, он сломал мне челюсть. — Неужели? Почему ты не сказал мне об этом раньше? — Она украдкой посмотрела на Митча, который стоял у стола, беседуя с миссис Диллингем. От него так и веяло агрессивностью. Даже его манера стоять, расставив ноги, выдавала готовность к схватке. Некоторые женщины находят таких мужчин неотразимыми. — Я умолчал об этой драке, потому что мне было стыдно. — Брент пожал плечами — вернее, одним плечом; она привыкла к этому его жесту и считала его полным очарования. — Я видел в Митче соперника, потому что он был в группе первым. Я обозвал его деревенщиной. В Йелле я был среди лучших и думал, что изучать юриспруденцию в Стэнфорде окажется безделицей, но всегда находится кто-нибудь смекалистее, богаче… — И красивее, — закончила она за него. — Вот это мне в тебе и нравится, Брент: ты безупречно честен. — Он улыбнулся, и она отметила про себя, какая у него искренняя улыбка. Когда улыбался Митч, она всегда терялась в догадках, что у него на уме. Брент снова нашел глазами отца. Уорд Фаренхолт смеялся над какими-то словами Кэролайн. — Отец был готов со свету меня сжить за то, что я не стал в Стэнфорде лучшим студентом. Она понимающе кивнула, не сводя глаз с Уорда, который увлеченно скользил с партнершей по залу, не переставая смеяться, что случалось с ним очень нечасто. Опираясь на традиции нескольких зажиточных поколений, Уорд предъявлял к своему единственному отпрыску жесткие требования. Брент самым вызывающим образом нарушил семейные стандарты, не женившись на Кэролайн. — Знаешь, что произойдет, если попытаться приручить пса, выросшего на свалке? — спросил Брент. — Он вцепится тебе в горло, потому что привык набрасываться на любого. Не забывай об этом, когда будешь иметь дело с Митчеллом Дюраном.

***

Писк пейджера, извещавший Митча о важном звонке, раздался в тот самый момент, когда на стол поставили десерт — сладкое блюдо с непроизносимым французским названием. Проклятье, выругался он про себя. Не хватало только, чтобы именно сейчас кому-то потребовались его адвокатские услуги! Он поднес пейджер к свече и, разобрав номер, облегченно перевел дыхание. Звонили не из тюрьмы. Это был просто Джейсон. Митч попросил извинения и был награжден улыбками. Одна только Ройс Уинстон не удостоила его даже взглядом. А чего, собственно, от нее ожидать? Пять лет, проведенные ею в Италии, ничего не изменили. Она по-прежнему была готова проткнуть его осиновым колом. Разве возможно, чтобы Ройс любила Брента? Для этого она слишком умна; видимо, все дело в денежках Фаренхолтов. Уж больно она поторопилась уведомить его о своем обручальном кольце. Кто же станет ее за это винить? Какие-то пять минут у алтаря — и она заработает больше, чем он за всю свою адвокатскую карьеру в прошлом и в будущем. Ну ее к черту! Пускай гробит остаток жизни с этим вылизанным маменькиным сынком и его заносчивой семейкой. Митч устремился наверх, к телефону, все еще занятый мыслями о Ройс. А ведь за пять лет, прошедших с тех пор, как он видел ее в последний раз, он вспоминал ее от силы раз-другой. Ладно, зачем себя обманывать: чаще, гораздо чаще! В этом году она вернулась от родственников, проживающих в Италии, вернулась куда более известной, чем прежде, благодаря собственной колонке в "Сан-Франциско Экземинер". Она покинула Америку сразу после похорон отца, но, и живя за границей, не бросала свою колонку. Разумеется, она не могла не оставить город, где слишком многое было связано для нее с горестными воспоминаниями. От него ей тоже хотелось сбежать подальше. Он старался убедить себя, что она никогда больше не вернется. Но она снова появилась в родном городе… Чего Митч не ожидал, так это ее помолвки с Брентом. У него с этим зазнавшимся петушком давние счеты. Митч никогда этого не забывал. Будьте покойны, уж он-то не забудет! Скоро, скоро придет день, когда он расквитается с ним сполна. Только одного человека на земле он ненавидел еще сильнее, чем этого сукиного сына. Судьба распорядилась так, что своего родного отца он ненавидел больше, чем Брента Фаренхолта. Увы, о том, чтобы разыскать этого мерзавца, нечего было и мечтать. А как было бы здорово воспользоваться предложенным Ройс ржавым мачете, чтобы разобраться с ублюдком- папашей! Митч ворвался в маленький кабинет и набрал номер Джейсона. — Сбежал! — сообщила мамаша Джейсона близким к истерике голосом. Митч ожидал чего-то в этом роде. За два года, что он шефствовал над Джейсоном в рамках программы "Старшие братья", жизнь паренька полностью переменилась. Он бедствовал, живя с матерью, с трудом сводившей концы с концами. Потом мать вышла замуж за водителя грузовика, считавшего лучшим средством ладить с подростком железный кулак. Смирительная рубашка правил довела Джейсона до крайности. Как хорошо помнил сам Митч это чувство — капкан из бесчисленных ограничений! Джейсон не знал, что бегство только усугубит его проблемы. Зато Митч знал это не понаслышке. — Что подтолкнуло Джейсона к бегству? Мать Джейсона подробно рассказала о последней ссоре сына с отчимом. — Слава Богу, кажется, он вернулся! — До Митча донеслись невнятные голоса: женщина прикрыла трубкой ладонь. Все, что он разобрал, было: — Ты влип! Теперь тебе несдобровать. — Погодите! — заорал Митч, приводя ее в чувство. — Дайте-ка мне Джейсона. — Да? — раздалось в трубке. Митч словно видел воинственно задранный подбородок паренька. — Напрасно она вас потревожила. Я просто немного потусовался со своей толпой. Сейчас говорят "тусоваться", раньше говорили "балдеть". "Толпа" — то же самое, что "банда". Во всяком случае, очень, даже слишком близко… — Я заеду к тебе завтра в полдень. Обсудим твое положение. — Ничего не получится. Мужик запретил мне выходить. — Дай-ка мне мать. — Митч подождал, пока она возьмет Трубку, и заговорил: — Прошу вас, объясните мужу, как важно для Джейсона проводить время со мной и зарабатывать очки по системе "Старший брат", чтобы летом он смог поехать в лагерь! Кажется, у вас как раз тогда родится маленький? Вам потребуется покой. Она согласилась, почти не сопротивляясь. Митч привык уговаривать самых упрямых присяжных. Трудности заставляли его собираться с силами. Он повесил трубку и выключил настольную лампу. За окном простирался залив, вдали плясали огни Сосалито. Черт возьми, до чего трудно уберечь от улицы одного-единственного мальчугана! Его мучило предчувствие, что Джейсон не удержится на краю пропасти.

***

Ройс заметила, что прием подходит к концу; впрочем, Брент и его отец все еще сидели за своим столом, увлеченно беседуя с итальянским графом, кавалером Кэролайн. Попрощавшись с Диллингемами, осыпавшими ее комплиментами и пожелавшими удачи в предстоящем пробном выходе в эфир, Ройс отлучилась, чтобы поправить прическу, надеясь, что, вернувшись, найдет Брента готовым к отъезду. На лестнице она столкнулась с Кэролайн и Элеонорой Фаренхолт. Видимо, над обеими потрудилась одна и та же добрая фея. И у той, и у другой была внешность особ, позирующих для обложек модных журналов: орлиный нос, высокие скулы, глаза патрицианской голубизны. При такой безупречности облика обе не слишком заботились о волосах и просто гладко зачесывали их назад, как стандартные блондинки-манекенщицы. Они выглядели настолько величественно, что Ройс поспешила напомнить себе о своем преимуществе — волнистых русых волосах, смягчавших ее квадратный подбородок и позволявших мириться с веснушками, усыпавшими нос. Больше всего она гордилась глазами: ясными, светло-зелеными. Отец обычно называл цвет ее глаз "умным". — Сегодня ты выглядишь просто сногсшибательно, — польстила ей Кэролайн. — Это платье очень тебе идет. Произнесено это было таким искренним тоном, с таким прямым взором, что Ройс была готова принять ее слова за чистую монету, хотя знала, что Кэролайн никак не может быть с ней откровенна. Какая женщина простит соперницу, отнявшую у нее Брента Фаренхолта? — Благодарю. — Ройс улыбнулась, обратив внимание, что Элеонора не стала вторить похвале, а, напротив, взирала на Ройс так, словно не пожелала бы столкнуться с ней на темной улице. Ройс поспешила вверх по лестнице, стараясь ступать как можно легче, чтобы не стучать каблучками. Первая дверь в коридоре оказалась запертой, зато вторая была открыта. В комнате было темно, но она вошла, полагая, что это спальня с ванной. Прищурившись, она разглядела в темноте силуэт высокого мужчины, стоявшего у окна. — Вы ни минуты не можете провести без меня, верно, Ройс? За что ей эта напасть? Почему она все время сталкивается нос к носу с Митчем? Кстати, что ему понадобилось в этих потемках? Он сделал два шага в ее сторону, глядя на нее тревожащим, чувственным взглядом — или у нее просто разыгралось воображение? — Вы страшно злы на саму себя, ведь правда? — проговорил он. — Ума не приложу, о чем это вы. У меня нет слов. — В кои-то веки. — Он сделал еще один шаг, потом еще. Первобытный инстинкт самосохранения напомнил ей предупреждение Брента насчет несдержанности Митча. В его тоне звучала враждебность. Хотя ей трудно было разглядеть в темноте выражение его лица, оно казалось ей зловещим. С какой стати он так злобствует? Разве это его отец гниет в могиле? — Вы исходите злобой, потому что не сказали Арнольду Диллингему, что я — величайший сукин сын на всем белом свете. Митч стоял теперь так близко, что до нее долетал аромат его лосьона после бритья — этот запах запомнился ей с момента их первого поцелуя пять лет назад. Реакция на запах была чисто женской, непроизвольной и подлежала подавлению. Возможно, он просто пытается ее запугать. В Митче всегда было что-то пугающее. — Я способна вас прикончить. — Для этого вам пришлось бы встать в длинную очередь, Ройс. — Только какой в этом толк? Мертвого не оживить. — Вас весь вечер так и подмывало найти применение своей язвительности, но вы сдержались, потому что знали, что Арни все равно не станет прислушиваться. А своей карьерой вы рисковать не намерены, ведь так? Она невольно занесла ладонь, чтобы отвесить ему пощечину. Он поймал ее за запястье и больно сжал. Ей стало так стыдно, что кровь застучала в висках. Что ж, он прав. За правоту она возненавидела его еще больше. Она прикусила язык, потому что знала, что отца все равно не вернуть, но не только поэтому: больше всего на свете ей хотелось стать ведущей телепрограммы. — Теперь вы знаете, что такое честолюбие. — Он насильно опустил ее руку, не ослабляя хватку. — Когда человеку до обморока хочется успеха, он способен распробовать его на вкус. Для того чтобы одолеть вершину, приходится идти на компромиссы. — Ваше поведение было иным. — Нет, таким же. Если вы честны, то вам придется с этим согласиться. — Вы отвратительны! Отпустите меня. Ее рот так и остался открытым, ее последние слова еще висели в замкнутом пространстве между их лицами, когда он завел руку ей за спину, прижав ее к своей каменной груди. Свободной рукой он взял ее за подбородок и не позволил закрыть рот. Она почти не сознавала, что происходит; в следующее мгновение его губы впились в ее в обжигающем поцелуе. "Зачем он это делает?" — билась в ее мозгу отчаянная мысль. Его поцелуй был, как ожог, как наказание, это было доказательство его мужского превосходства. И его желание не ограничивалось поцелуем — об этом ясно свидетельствовало то, как он прижимался к ней всем телом. Она в ярости попыталась заехать ему коленом в пах, но он предотвратил это, ловко ее развернув. Прекрати сопротивление, велела она себе. Он слишком силен. Расслабься, и он отстанет. Она обмякла в его объятиях; не удержи он ее, она сползла бы на пол. Однако он продолжал терзать ее поцелуями, демонстрируя не то страсть, не то ожесточение. От горячего прикосновения их языков по ее телу пробежала волна возбуждения. В следующее мгновение она припомнила во всех подробностях их первый поцелуй пятилетней давности. Тот поцелуй она так и не забыла, как ни презирала себя за слабость. Поцелуй, вызвавший в ней вожделение, неподвластное времени и расстоянию. В тот раз она ответила на его поцелуй, не сумев воспротивиться инстинкту. О небо, приди мне на помощь! Кажется, сейчас повторяется то же самое… Он выпустил ее руку, и она сообразила, что свободна, только когда уже гладила его затылок, запуская пальцы в завитки волос. Прошлое и настоящее слились в волне желания. Его ладони уже беззастенчиво сжимали ее ягодицы, приподнимая ее так, чтобы ее еще сильнее обдавало его жаром. Она судорожно обнимала его, наслаждаясь тем, что вытворяет у нее во рту его язык, хотя знала, что потом будет саму себя ненавидеть; она оказалась не в силах побороть судорогу желания. Его сводящие с ума поцелуи затмили горькое прошлое. — Видишь? — прошептал он, касаясь губами ее губ. — Ты по-прежнему по мне сохнешь. За пять лет ничего не изменилось. Она ничего не ответила, упиваясь его поцелуем, хотя разум подсказывал, что пора остановиться. Когда же образумится ее тело? Ведь она его ненавидит! — Только не лги, Ройс — ни мне, ни себе! Он прижался к ней, желая продемонстрировать готовность перейти к активным действиям. Качая бедрами, он заставил ее вожделенно представить себе, что значило бы на самом деле заняться с ним любовью. Боже, она хотя бы не стонет? Не хватало только, чтобы он вообразил, что привел ее в неистовство. Да она ненавидит его всей душой! Она ухитрилась оторвать свои губы от его, хотя их тела остались слитыми. — Я способна тебя прикончить… — Одно это я от тебя и слышу. — От его толчков ей в пах все ее тело, обтянутое тонким шелком, обдавало нестерпимым жаром. — Осторожно, Ройс, я вооружен и опасен. Она не знала, сколько времени они простояли в темноте. Сколько времени целовались. Это было почти равносильно акту грубого обладания. В Митче всегда присутствовало что-то дикое, необузданное. Она была вынуждена признать, что это-то и возбуждает ее больше всего. Ее посетила тревожная мысль, идущее из глубины подсознания предчувствие: это мгновение, этот поцелуй она запомнит. Запомнит навсегда. Ее сердце колотилось как бешеное, но до слуха донесся странный звук. Господи, только не это: неужели она снова стонет? Ройс оторвалась от его рта. Судя по выражению его лица, он тоже что-то услышал. В данный момент единственным звуком в комнате было их прерывистое дыхание, эхо слишком долго удерживаемого желания. Недавний странный звук донесся, должно быть, из коридора: видимо, кто-то прошел мимо двери. Что будет, если за ней подсмотрели и все расскажут Бренту? Эта мысль окончательно отрезвила Ройс, наполнив ужасом перед только что содеянным. Целоваться с Митчем Дюраном! Да как ее угораздило? У нее не было ответа на этот вопрос. Ее испепеляла такая ненависть к нему, что она не могла поднять на него глаза. Ненависть к нему — и к себе. — Честолюбие, — промолвил он полушепотом, — обоюдоострое оружие. Оно выявляет в нас лучшие и худшие свойства. Поразмысли над этим. Она посмотрела на него, теперь уже действительно не находя слов, однако темнота на позволяла разглядеть его угловатое лицо. Он засунул руку в карман и извлек какой-то белый клочок. Визитная карточка, сообразила она, в отчаянии размышляя, что сказать, что сделать, чтобы спасти положение. Оставалось молиться, чтобы никто не видел, как она целовалась с Митчем. — Позвони мне. — Митч сунул карточку в вырез у Ройс на груди. — В любое время.

2

В понедельник на горизонте сгустились мраморно-черные облака, задул пахнущий влагой ветер, сулящий ливень. Ройс обедала со своими лучшими подругами, Талией и Валерией, в "Рефлекшнз", ресторане с окнами на залив и мост Золотые Ворота. — Пускай Элеонора Фаренхолт убирается к черту! — заявила Ройс. — Фирма по организации свадеб, которую она мне рекомендовала, требует больше денег, чем я могу заработать в газете за целый год. Придется уговорить Брента просто сбежать вдвоем. Талиа отложила меню и покачала головой. — Вряд ли Брент захочет расстраивать мать. Она нацелилась на могучую свадьбу — такую, какую закатила бы, если бы выдавала замуж дочь, а не женила сына. Валерия и Ройс выросли по соседству. С Талией они познакомились в школе. Богатую и необузданную Талию выбрасывали по очереди из одного частного учебного заведения за другим, прежде чем она была принята в школу для девочек Сакре-Кер, где суровые монахини умели держать воспитанниц в узде. Ройс и Талиа стали близкими подругами; робкая Валерия всегда плелась за ними по пятам. Ройс доверяла обеим и была готова выслушать их искреннее суждение, однако в отношении Фаренхолтов и их друзей больше полагалась на мнение Талии. Она вращалась в одних.с ними кругах; заведение Сакре-Кер, предназначенное скорее для воспитанниц из среднего класса, стало лишь эпизодом на ее жизненном пути. Фаренхолтов Талиа знала много лет. — Элеонора Фаренхолт хочет устроить такую же свадьбу, какая была бы у Кэролайн Рэмбо, если бы за Брента выходила она, — поддержала Валерия Талию. Ее рыжеватые волосы, резко контрастировавшие с черными волосами Талии, переливались на солнце, карие глаза были серьезны, под стать ее тону. — У этого есть и хорошая сторона: Брент — заботливый сын, а ведь недаром говорят, что о мужчине можно судить по тому, как он относится к своей матери. — А что ты скажешь насчет собственной свекрови? — бросила Талиа. От этого вопроса Ройс съежилась: Валерия все еще переживала из-за предательства мужа. Вал всегда была меньше уверена в себе, чем Ройс и Талиа, а после развода еще сильнее погрустнела, ушла в себя. Зачем лишний раз причинять ей боль? — Этот мерзавец даже не звонил матери по телефону. Я сама сообщила ей, что он меня бросил. — Видишь? — подхватила Талиа. — Он был подонком, и это проявлялось в его отношении к собственной матери. — Давно ты получала известия о своих родителях? — спросила Вал Талию. — В последний раз они были на вилле в Map-белье. Ройс пристально посмотрела на Талию. С тех пор, как та почти год назад стала лечиться от алкоголизма, ее родители ничего не сделали, чтобы ее поддержать. Внезапно звуки, обычно сопровождающие ленч в ресторане — гул голосов, негромкая музыка, льющаяся из колонок под потолком, звон приборов, — сделались оглушительными. Три подруги молчали. Молчание укрывало их, как саван. Что случилось? Ройс помнила, какими счастливыми они были когда-то, как их переполняли надежды. Теперь счастливой среди них осталась она одна. Зачем она жалуется на Фаренхолтов? По сравнению с проблемами подруг ее собственные затруднения не стоили выеденного яйца. — Представляете, у нас троих толком нет родителей! — нарушила молчание Вал. — У Ройс они умерли, а у меня и Талии все равно что мертвые. Так и есть, подумала Ройс. Талию растили беспрерывно сменявшиеся няньки. Впрочем, с Вал дело обстояло по-другому. Ее родня держалась вместе, пока она не развелась. После ухода мужа Вал не разговаривала с родителями. Ройс вертела в руках стакан с водой, отгоняя воспоминания о медленной, мучительной смерти матери от рака. И о похоронах отца. Ее транс нарушил официант, подошедший принять заказ. После этого Ройс попробовала с помощью шутки перевести разговор на менее серьезную тему. — Для того чтобы оплатить такую свадьбу, мне придется ограбить банк. А что еще остается? Мой дом заложен уже по второму разу — отец был вынужден так поступить, когда умирала мать. — Ты говорила об этом с Брентом? — Талиа заложила за ухо блестящий черный завиток. — Что он думает на сей счет? — Он рвется дать мне денег, но это никуда не годится. Это — дело невесты… — Если хочешь знать мое мнение, — вмешалась Вал, — дорогие свадьбы — напрасная трата денег. Все равно половина браков в стране кончается разводами. Ройс расстроила горечь в голосе подруги — это было так непохоже на прежнюю Вал, всегда отличавшуюся бодростью. До развода… — Ты будешь зарабатывать кучу денег, если получишь это место на телевидении, — сказала Талиа, милосердно меняя тему. — Даже если я его получу, то пройдет немало времени, прежде чем у меня появятся накопления. Я хочу ребенка, но мои биологические часы стремительно превращаются в бомбу с часовым механизмом. Наконец-то я нашла себе подходящего мужчину, так чего еще ждать? — Кстати, о мужчинах. — Талиа повернулась к Вал: — Ройс приглядела тебе кавалера для субботнего аукциона. Вал погрозила Ройс пальцем. — В последний раз ты подсунула мне пародонтолога. Мне весь вечер пришлось слушать о том, что гингивит — гораздо более серьезная угроза здоровью населения, чем СПИД. А знаешь, что он учинил после ужина? — Стал чистить зубы ниткой? Но хотя бы в туалете, а не за столом? — Ройс удалось выжать из Вал улыбку — слабое напоминание о ее прежней жизнерадостности. — Нет. Он сказал: "У тебя или у меня?" Как будто секс — простая обыденность. — Ничего, у тебя будет еще много знакомств, — сказала Талиа. Ройс понимала, что знакомство — только часть проблемы. В годы, когда все трое учились в школе Сакре-Кер, Вал редко знакомилась с молодыми людьми. Со своим будущим мужем она повстречалась в первый же день учебы в колледже. Ройс сомневалась, что Вал когда-либо целовалась с другим мужчиной. Поцелуй. Господи, спаси! Зачем она так упоенно целовалась с Митчеллом Дюраном? Она презирала его за то, что он применил к ней силу, но еще больше ненавидела саму себя за то, что запомнила поцелуй в мельчайших подробностях. Даже сейчас, при отрезвляющем свете дня, она чувствовала прикосновение его губ, напор его воспаленной мужественности. От уродливой правды было некуда деться: несмотря на то, как поступил Митч с ее отцом, она хотела его! Ей не обойтись без консультации психиатра. Наверняка дело в глубоко сидящей психологической травме. Вал прерывисто вздохнула и спросила Ройс: — Выкладывай, кого ты откопала для меня на этот раз? — Помнишь мою статейку под названием "Куда девается петрушка?" — Еще бы! В ресторанах на все тарелки кладут петрушку, которую никто не ест. У тебя получилось очень смешно! — Так вот, после статьи мне позвонил разгневанный петрушечный король — человек, снабжающий петрушкой все Западное побережье и наживший на этом занятии больше денег, чем есть у Фаренхолтов. Я посидела с ним за чашечкой кофе и поняла, что это неплохой малый. Вчера я позвонила ему и рассказала про тебя. — Иди с ним, Вал! — поддержала Талиа. — Там будут все. — Даже Фаренхолты… — Ройс осеклась. Ей пришлось подождать, пока официант поставит на стол блюда с салатом. — Брент заказал столик и пригласил родителей составить нам компанию. Его мамаша, естественно, настояла, чтобы он пригласил еще Кэролайн и ее кавалера — итальянского графа. — От тебя потребуется немало самообладания. — Вал подцепила вилкой гриб. — Я бы пошла, хотя бы чтобы морально поддержать тебя, но у меня нет подходящего для такого торжественного случая платья. — Зато у меня их целых два. Можешь одолжить у меня. — Ройс решила, что не позволит Вал провести в одиночестве еще один вечер, оплакивая своего бессердечного мерзавца. — Поезжай ко мне и примерь золотистое платье из гардероба. Знаешь, где я держу ключи? — Это все знают. Могла бы вообще не запирать дверь. — Ты напрашиваешься на ограбление, — поддакнула Талиа. — У меня нечего взять. — Ройс подмигнула подругам и потрогала вилкой петрушку на тарелке Вал. — Пойдем, Вал. Будет весело. После салата Ройс ограничилась десертом, памятуя о замечании Элеоноры Фаренхолт насчет ее веса. Ройс не смела мечтать о такой худобе, как у Кэролайн, бывшей девушки Брента, но не могла допустить, чтобы у нее растолстели ноги. У нее было всего фунтов десять лишнего веса, но, стоя рядом с Элеонорой и Кэролайн, она ощущала эти фунты, как пятьдесят тонн. — Я устала ждать, — сообщила Талиа, принявшись за шоколадный торт, от одного вида которого у Ройс потекли слюнки. — Когда ты объяснишь нам, зачем пошла танцевать с Митчеллом Дюраном? — На этом настоял Арнольд Диллингем, — ответила Ройс, стремясь оправдаться, хотя у нее не получалось убедить даже саму себя. Она рассказала подругам о пробной телепрограмме, но не смогла признаться в поцелуе в темноте. Она не сумела бы объяснить, как это вышло, хотя провела почти весь уик-энд в раздумьях о своей неосмотрительности. Шаги в коридоре… Пока она целовалась с Митчем, кто-то проходил мимо двери. Вдруг этот "кто-то" видел их? Слава Богу, что это был не Брент. Ему бы она ни за что не сумела объяснить того, чего не могла объяснить даже себе. — Итак, — закончила она с деланной бравадой, — я посвящаю неделю изучению положения бездомных, готовясь к встрече с Митчем перед телекамерой. — Только не нападай на него, — предупредила Вал. — Пока ты жила в Риме, по телевидению показали один его судебный процесс. Это не человек, а акула. Он уничтожил всех свидетелей обвинения. — Мне не надо напоминать, каков он в зале суда. Талиа прикоснулась к руке Ройс. — Разделайся с интервью — и тебе больше не придется встречаться с этим ужасным типом. — Я не могу подходить к этому так просто. Если появится возможность, я хотя бы поставлю его в неудобное положение. Что бы я ни сделала, это не будет достойной расплатой, но я останусь не в ладу с собой, если не попытаюсь. Она умолчала, что после поцелуя в темноте еще больше, чем прежде, полна решимости расквитаться с Митчем Дюраном. Если повезет, то это произойдет в пятницу вечером, на виду у миллионов зрителей.

***

— Ты уверен, что хочешь сбежать? — спрашивал Митч Джейсона, мчась по Тендерлойну — пользующемуся дурной славой району Сан-Франциско, который редко видят туристы. Наркоманы, торговцы наркотиками, сутенеры… И это еще цветочки. Митч терпеть не мог сюда соваться, особенно по ночам. Слишком много воспоминаний, по большей части плохих. — Я сам могу о себе позаботиться, понял, пижон? Возьму барабаны и вступлю в рок-группу. Да мало ли что! Не могу я выносить, как мужик — тип, за которого вышла мать, — надо мной измывается. Все-то я делаю не так. Ну все! Как хорошо Митч помнил точно такие же свои мысли! — Мне уже почти пятнадцать лет — достаточно, чтобы о себе позаботиться. А то как же! Дорогой спортивный автомобиль лавировал по запруженной улице, мимо залитых неоновым светом татуировочных салонов и недавно появившихся здесь таиландских ресторанчиков. Достаточно? Ему тоже в свое время так казалось. Митч покосился на Джейсона. Маленький, худенький, с пегими волосенками и такими же глазками. Парень напялил свое главное богатство — кожаную куртку, на которую копил деньги целый год, последний писк постпанковой моды. — Вот что я тебе скажу. Хочешь пожить своим умом? Валяй! Я дам тебе полсотни баксов. Пятьдесят дохлых президентов, — поправился он, переходя на уличный жаргон, — если ты проведешь тут пару часиков. Джейсон посмотрел на море огней, не замечая, что творится на тротуаре, где было похуже, чем в аду. — А ты молодец! — сказал он, когда Митч затормозил. — Я подберу тебя здесь же, — крикнул Митч вдогонку Джейсону, — ровно через два часа! Дождавшись, пока мальчишка исчезнет в толпе, он взял трубку и нажал пару кнопок. — Пол! Ты его засек? — Все в порядке, Митч, остынь. — Сладкий голос Пола Талботта заполнил машину. — Мы пустили за ним хвост. — Отлично. Припугните его хорошенько. И, кстати, отнимите у него курточку. Митч положил трубку и с ходу вклинился в поток машин. Отъезжая от тротуара, он едва не задел передвижной аптечный киоск и погрозил кулаком сутенеру, который попытался остановить его, хлопнув ладонью по капоту. По дороге в офис он думал о Ройс Уинстон. Ловкий он, сукин сын, сумел-таки ее пронять! От удовольствия он громко прищелкнул языком. По крайней мере в одном отношении истекшие пять лет ничего не изменили. А ведь у него были сомнения на этот счет. Воспоминания бывают обманчивы. Они соблазняют и предают. Он знал это лучше, чем кто-либо еще. Из-за воспоминаний он однажды чуть не поплатился жизнью. Ничего, на этот раз в отличие от первого он и бровью не поведет. Наплевать ему, что подумает о нем Ройс Энн Уинстон. И все же где-то в потайной глубине, там, где открывается окошечко в самую душу, еще тлел уголек прошлого, который оказалось легче раздуть, чем он предполагал. Но что толку, раз она решила выйти за это ничтожество! Что же теперь? Он в задумчивости вышел из машины, в задумчивости отпер кабинет. Ответ никак не шел в голову. Ничего, он обязательно что-нибудь придумает. Он всегда находил выход из любого положения. Очень жаль, что шум, оборвавший их поцелуй, никак не был связан с Брентом Фаренхолтом. Черт возьми, он бы отказался даже от места в Верховном суде, лишь бы увидеть выражение лица Фаренхолта, заставшего Ройс в его объятиях! Брент, заносчивый мерзавец! Очень средненький интеллект. Неспособность к оригинальному мышлению. Вот вам еще одно доказательство того, что за деньги можно купить далеко не все. Хорошо бы ему знать, что влюбленная женщина не станет с такой страстью целовать другого мужчину. Тем более того, кого она якобы ненавидит. Телефон на рабочем столе Митча зазвонил еще до того, как он успел сесть. Это был Пол. — Парень торчит на углу, ждет тебя — уже. Его куртка у нас. Она тебе нужна? — К черту куртку! Отдайте ее первому бездомному, которому она окажется впору. — Она же совсем новая, Митч! — Наплевать! Джейсон запомнит только самый горький урок. Митч выждал два часа и только потом спустился к машине. Стояла обычная для мая прохладная ночь. С залива на город полз влажный туман. Из подземного гаража доносились приглушенные голоса: там собрались бездомные, спасаясь от" промозглой погоды. Потерянные души, живущие в потемках, подумал о них Митч. Наверное, они найдут там деньги и пакетики с кетчупом из "Макдональдса", которые он оставил специально для них. До него донесся запах томатного супа, который бедолаги варили из кетчупа и воды. Его едва не вырвало. Он с'детства не переваривал томатный суп. Увидев его машину, Джейсон сбежал с тротуара и распахнул дверцу. Он дрожал, в лице у него не было ни кровинки. — Ну как, понравилось? — с ухмылкой спросил Митч. — Нормально, — отозвался Джейсон, чуть не плача. — Куда ты подевал куртку? — У меня ее отняли. — Как же ты позволил? — Позволил? — Джейсон разревелся и стал судорожно вытирать слезы кулаком. — Банда вьетнамцев затащила меня в проулок. — Господи! — простонал Митч с неподдельным состраданием. Пол превзошел себя. Из всех банд, бесчинствующих в городе — негритянских, латиноамериканских, корейских, даже японских якузо, — вьетнамские нагоняли больше всего страху. В городе они оттачивали искусство, приобретенное в своих джунглях. — Сдается мне, там оказалось покруче, чем ты предполагал. Джейсон мрачно кивнул. — Один схватил меня за… — Он указал глазами себе на ширинку. — Но я его отпихнул. — Тебе повезло. — Митч сунул ему пятидесятидолларовую бумажку. — Получай заработанное. Один дохлый президент — Улисс С. Грант. — Моя куртка! — простонал Джейсон, кладя в карман деньги. — Что я скажу матери? — Это твои проблемы.

***

— Уолли. — Ройс чмокнула дядю в щеку и оглядела пластиковый пенал — кабинет Уолли в "Сан-Франциско Экземинер". На компьютерный дисплей поступали международные новости ЮПИ. На столе не было свободного места из-за распечаток и стаканчиков с недопитым кофе. Единственным украшением на стене была фотография Уолли в момент получения Пулитцеровской премии. Они тепло обнялись. У обоих были одинаковые зеленые глаза. Уоллес Уинстон уже разменял седьмой десяток, но оставался подтянутым и не лысел. Он был самым уважаемым в городе репортером, ведущим расследования. — Я не ожидал увидеться с тобой до субботнего аукциона. Что, горящая тема? — Нет, я здесь не по газетным делам. — Она присела за стол и рассказала об изменении темы телеинтервью. — Сочувствую. Знаю, как много для тебя значит Центр помощи бедствующим женщинам. Поэтому я и иду на аукцион в субботу, хотя терпеть не могу напяливать обезьяний наряд. Ройс улыбнулась. Дядя Уолли не смог бы заменить ей отца, но всегда оставался самым близким после отца человеком. После смерти отца они сблизились, хотя она последние пять лет жила с родственниками в Италии, так как не могла находиться в Сан-Франциско, где все напоминало об отце. Они с Уолли регулярно переписывались и еженедельно разговаривали по телефону. Теперь, когда она вернулась, они виделись чаще, чем когда-то. — Насколько я понимаю, тебе нужны кое-какие сведения о бездомных. — Он постучал по клавиатуре, вызывая необходимые файлы. — В сущности, — проговорила она, зная, что смерть отца была для него не менее сокрушительным ударом, чем для нее, — мне нужно узнать, что у вас есть на Митчелла Дюрана. Он встрепенулся и подозрительно посмотрел на нее. — Какого черта?! — Митч занимается бездомными. Арнольд Диллингем захотел, чтобы я его проинтервьюировала. — Насколько важно для тебя участие в этой программе? — Мне бы хотелось расстаться с юмористической колонкой и взяться за более серьезные темы, как отец. Но я боюсь, как бы во мне не заподозрили интеллектуальную легковесность. — Пускай успех отца тебя не тревожит. Ты можешь стать кем угодно, стоит только захотеть. — Он потрепал ее по плечу. — Но твое интервью с этим подонком Дюраном мне не нравится. — Мне тоже, но что поделать? Митч сам настоял, чтобы я ограничилась вопросами про бездомных. Ничего о его жизни — ни слова. — Это неудивительно: Дюран никогда не дает интервью. — Тебе это не кажется странным? — Нет. Это простое здравомыслие. Чем загадочнее ты кажешься, тем больше не даешь покоя прессе. Твоему шоу это пойдет на пользу: многие переключатся на него, чтобы послушать Митча. — Можно мне заглянуть в его досье? — Зачем тебе неприятности, Ройс? Репортер обязан придерживаться данного им слова. Если тебе сказали, что что-то не должно идти в эфир, твой долг — выполнить эту просьбу. — Я и не собираюсь отклоняться от темы. Вопросов, не касающихся бездомных, не будет, но вдруг мне поможет изучение его подноготной? — Не понимаю, каким образом. Все репортеры штата пытались проникнуть в его прошлое во время его последнего процесса по делу об убийстве, когда имя Дюрана неделями не сходило с первых страниц. Никакого результата: он поступил во флот в восемнадцать лет и получил диплом об окончании средней школы, сдав экзамен экстерном, уже когда служил. Ройс вооружилась блокнотом. — Где он вырос? — Неизвестно. В свидетельстве о рождении указано местечко Пагуош Джанкшн, штат Арканзас. Жалкие хижины, торчавшие там когда-то, снесены при строительстве автострады. Сколько ни выспрашивали на соседних фермах, никто так и не вспомнил Митчелла Дюрана. — Разве это не странно? — В общем-то, нет. Я неплохо знаю Юг, недаром следил за тамошней борьбой за гражданские права в шестидесятые годы. Скоро я снова туда отправлюсь, чтобы написать о несоблюдении правил экологии в птицеводстве. Мне хочется уйти на покой, отхватив напоследок еще одну Пулитцеровскую премию, — признался он. — Вполне реальная перспектива. Он пожал плечами, словно об этом не стоило много говорить, но она знала, что его самолюбие уязвлено напирающими конкурентами. Он уже не получал таких сенсационных заданий, как прежде. После его последней Пулитцеровской премии прошло слишком много времени. — Так вот, на Юге полно крохотных городишек и бродячих батраков. То, что Дюран поступил во флот, не имея свидетельства об окончании школы, говорит просто о том, что он нигде не жил подолгу. Его умственные способности туг ни при чем. Потом он отлично учился в колледже, хотя уже работал полный рабочий день. Он был лучшим студентом на юридическом факультете Стэнфордского университета. — А о двух шрамах у него на физиономии вы что-нибудь раскопали? — Она не стала говорить о третьем шраме, который, как ей было хорошо известно, был скрыт густой шевелюрой. — Нет, зато известно, что он был с почетом уволен из военно-морских сил до окончания срока. Оказалось, что он не слышит одним ухом. Видимо, этот изъян сначала проглядели. — Вот как? Наверное, поэтому он всегда держит голову набок: так он подставляет здоровое ухо! Глух на одно ухо! Она почувствовала к Митчу такую острую жалость, что удивилась себе. При их первой встрече она обратила внимание на его характерную манеру и объяснила это просто тем, что он внимательно слушает ее. Стараясь отогнать жалость, она напомнила себе, что Митчелл Дюран не достоин ни малейшего сострадания. Гордость не позволит ему принять чужую жалость, тем более от нее. Уолли нажал несколько клавиш, и на дисплее появился текст. — Вот все, что у меня есть на Дюрана, включая все его судебные дела. Изучай, а я тем временем буду готовиться к редакционной летучке. Ройс поменялась с дядей местами и быстро просмотрела все судебные дела Митча. — Кажется, защищая страховые компании, коровка Митч не вылезает из сочного клевера. Уолли поднял глаза от бумаги, которую читал. — Он работает с Полом Талботтом, частным детективом, чья специальность — поддельные страховые случаи. Она еще раз просмотрела файлы, на этот раз внимательнее. — Опять странность: Митч выступал защитником в делах по обвинению в применении наркотиков, но никогда — в делах о торговле ими. А я думала, что для многих адвокатов по уголовным делам такие процессы — манна небесная. — Самые видные торговцы содержат лучших адвокатов, но Дюран с ними не якшается. — Его послужной список чист, слишком чист. — Она немного поразмыслила. — Он готовится к политической карьере! — Он неоднократно назывался возможным кандидатом на пост окружного прокурора, освобождающийся на будущий год, но пока что он отрицает, что питает интерес к политике. Однако я подозреваю, что ты попала в точку. Он готовит себя для политической будущности и потому блюдет девственную чистоту. — Меня это не удивляет. Мы оба знаем, насколько Митч амбициозен. — Поколебавшись, она спросила: — Что известно о его личной жизни? — Одно время болтали о его связи с Абигайль Карнивали, но примерно год назад они расстались. Она — заместитель окружного прокурора. Ее не без оснований называют Плотоядной Абигайль. Она спит и видит, чтобы баллотироваться в окружные прокуроры на будущий год, после отставки теперешнего старого козла. Ройс припомнила, какова Абигайль на вид: рослая, жгучая, черноглазая брюнетка. Она сидела рядом с Митчем, когда он, образно говоря, приколачивал к мученическому кресту отца Ройс. По части амбициозности она не уступает Митчу. Восхитительная парочка. Ройс дорого дала бы, чтобы узнать, что было между ними на самом деле. — Разумеется, — продолжал Уолли, — если Митч посягнет на место окружного прокурора, он расправится с Плотоядной в два счета. — Это все о его личной жизни? — спросила Ройс, хотя понимала, что для нее унизительно так живо интересоваться его любовными делишками. — Он — настоящий одинокий волк. Единственный его друг — тот самый частный детектив, Пол Талботт. То, как Митч проводит свободное время, — тайна за семью печатями. Известно лишь, что он оказывает содействие католической организации "Старшие братья", в остальном же старается не высовываться. Так, во всяком случае, обстояло дело до сих пор. — Думаю, теперь он выходит на политическую арену. — Боюсь, скоро мы об этом узнаем. — Уолли бросил взгляд на часы. — Ого, я опаздываю на совещание. Удачного интервью! Я буду таращиться на экран и болеть за тебя. Не позволяй Митчу монополизировать камеру. Я хочу лицезреть, как моя девочка добивается новой работы. — Я не дам ему меня обскакать, — пообещала она, обратив внимание на то, что Уолли обошелся без упоминания Брента. Дядя Уолли не мог одобрить ее брак с представителем семейки Фаренхолтов, но он слишком сильно ее любил, чтобы навязывать ей свое мнение. Следующие три часа Ройс провела за компьютером, изучая дела, которые Митч вел в рамках частной адвокатской практики, и еще больше утвердилась в мнении, что он давно готовит себе почву для политической карьеры. В его намерения не входило афишировать свои замыслы — до поры до времени. Что ж, придется вывести его на чистую воду. Она не могла перечеркнуть его политические устремления, но в ее силах было вскрыть их, причем задолго до того, как он соберется сделать это сам.

3

От мощных прожекторов на телестудии стояла такая жара, что у Ройс по груди тек пот. Митч пялился на нее, что тоже не способствовало уверенности в себе. Гример в очередной раз напудрил ей лоб и нос и посоветовал не нервничать. Уголком глаза она наблюдала за Митчем, сидевшим в гостевом кресле напротив нее. Несмотря на темный костюм, он, казалось, совершенно не страдал от жары. С самого утра ее пробирала нервная дрожь, и теперь в горле стоял плотный комок. Она сомневалась, что сумеет выдавить из себя хотя бы одно словечко. Не позабывала ли она все то, что узнала о проблеме бездомных, готовясь к этому интервью? Сумеет ли она дождаться заключительных мгновений программы и лишь под занавес нанести Митчу удар, выставив напоказ его политические намерения? Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и в сотый раз напомнила себе, что, успешно выступив в этом интервью, получит место ведущей и тогда превратит жизнь Митча в ад. — Две минуты — и мы в эфире, — крикнул второй режиссер. От этого крика в джунглях кабелей, опутавших студию, забегала в разных направлениях дюжина ассистентов. Кто-то прикрепил к лацкану Ройс крохотный микрофон. Следуя наставлениям, она произнесла для проверки несколько слов в микрофон, поглядывая на стеклянную режиссерскую над студией. Там сидел Арнольд Диллингем, оценивающий каждый ее жест. Она не могла припомнить, когда еще так же сильно нервничала. Что заставляет ее так волноваться — желание получить место или соперничество с Митчем? Ройс покосилась на Митча — тот опять рассматривал ее. На мгновение их взгляды встретились. Неужели он вспоминает тот поцелуй? Внезапно он заговорщически ухмыльнулся. Разумеется, он вспоминает тот пылкий поцелуй! Какой же слабой дурочкой она должна была ему показаться! Ничего, скоро он поймет, что просчитался. — Пять, четыре, три, два, один. — Режиссер ткнул пальцем в Ройс и гаркнул: — Эфир! — Добрый вечер, — начала Ройс с ослепительной улыбкой. — Меня зовут Ройс Энн Уинстон. Добро пожаловать на "Новости Сан-Франциско", программу, в которой подробно исследуются вопросы, интересующие жителей города. Она сделала передышку, обоснованно гордясь своим уверенным тоном. — Сегодня речь пойдет об одной из самых тревожных проблем города — о его бездомных. Мой гость — Митчелл Дюран, недавно признанный лучшим процессуальным адвокатом года. Камера показала Митча крупным планом. Тот завораживающе улыбался, соперничая с записными телевизионными проповедниками. Ничего, подумала Ройс, посмотрим на твою улыбочку под конец программы! — Вы очень занятой адвокат, Митч. Скажите, почему вы проявляете такой интерес к проблеме бездомных? — Бездомные — это проблема, касающаяся каждого, — ответил Митч тоном, в котором убедительно сочетались уверенность в себе и озабоченность. — Как вам известно, Ройс, городской кодекс Сан-Франциско требует, чтобы бездомные, пробыв в городе более тридцати шести часов, зарегистрировались, что дает им право на получение от города пособия. — По этой причине наш город стал Меккой для бездомных. Вы не считаете, что этот закон надо бы было изменить? — Мое мнение значения не имеет, — ответил он. Этого следовало ожидать: политики избегают обязывающих их к чему- либо заявлений. — Приходится иметь дело с ситуацией в ее теперешнем виде. Я составил план… — Некоторые бездомные не обладают достаточными умственными способностями, чтобы удержаться на рабочем месте, — сказала Ройс, прерывая его. Она не хотела, чтобы Митч сразу раскрыл детали своего плана. Дядя Уолли предупреждал ее, чтобы она не позволяла Митчу завладеть вниманием зрителей. Ситуацией должен владеть ведущий. — Разве таким не место в психиатрических лечебницах? Митч, казалось, совершенно не огорчился из-за того, что она его оборвала. — Согласно законам штага, у ряда умственно неполноценных личностей, представляющих опасность для общества, имеется выбор: либо перейти на иждивение штата, либо жить свободно. Что выбрали бы вы сами? — Свободу, — нехотя призналась она. — Но ведь им никогда не стать полезными членами общества. Добавьте сюда рать закоренелых тунеядцев… — Откуда вы знаете, что они не желают работать? — О каждом я знать не могу, — отступила она, напомнив себе, что слова надо употреблять осторожно. Ее собеседник зарабатывает на жизнь тем, что ловит людей на слове. Она с симпатией относилась к бедам бездомных, но стоит ей проявить беспечность — и он выставит ее бессердечной мегерой, а не цепкой журналисткой, обязанность которой состоит в том, чтобы показать проблему со всех сторон. — Существует мнение, что бездомные специально выстраиваются перед шикарными магазинами на Юнион-сквер со своими "любимыми зверюшками". Для них это способ погреть руки. Многие считают, что эти бездомные паразитируют на нашей сентиментальности и с помощью зверюшек выманивают у нас деньги. На ее счастье, режиссер подал сигнал переходить к рекламе, и она промямлила что-то насчет спонсора программы. Подскочивший к ней гример накинул ей на шею полотенце. Она посмотрела на Митча — оказалось, что и он смотрит на нее. Подмигнув ей, он как ни в чем не бывало принялся оценивающе оглядывать ее фигуру. Его взгляд остановился на ее бедрах. Оказалось, что у нее непозволительно высоко задралась юбка. Она попыталась уничтожишь его презрительным взглядом, но эффект был испорчен гримером, стиравшим капельки пота с ее переносицы и снова наносившим ей на лицо слой пудры. Не успела она собраться с мыслями, как они снова вышли в эфир. Пока они не попали в фокус, она попыталась сказать что-то язвительное, на что Митч отреагировал дружеским подмигиванием. У этого самоуверенного нахала была носорожья кожа. Митч подался вперед, обращаясь к камере, как к близкому другу. Он был готовым кандидатом на политический пост. — Мы, все общество, обязаны спросить себя: как у нас получается проходить мимо бездомного, стоящего с плакатом "Готов работать за кормежку", и не замечать его? Зато если тот же бездомный приведет песика и возьмет в руки табличку "Фидо хочет есть", мы бросим ему монетку. У вас есть этому объяснение? — Есть, — ответила Ройс. — Люди знают, что животное не может прокормиться само. Они ощущают ответственность за беспомощных созданий, но считают, что человек при желании способен найти себе пропитание. — Большинство воспринимает это именно так, но почему не помочь человеку вновь стать полезным членом общества? — Я оказываю такую помощь. На нашей улице живет одна женщина — разведенная, без специальности. Я отвела ее в Центр помощи бедствующим женщинам. Сейчас у нее есть крыша над головой, она получает специальность. — Чудесно! Если бы все так поступали, мы бы… — Не у всякого есть время на помощь другому, не каждый знает, как это сделать. Дать денег гораздо проще, но многие считают, что этим мы только поощряем попрошаек, и вообще опускают руки. Камера показывала ее. Она заметила, что Митч с вызовом ухмыляется. Теперь ей ничего не оставалось, кроме как выслушать его план. — Что предлагаете вы? — Сначала скажите мне, какие категории вы различаете среди бездомных. Вот он и оседлал своего конька: стал сам задавать ей вопросы. Еще минута — и он окончательно обведет ее вокруг пальца, если она не проявит осторожность. — Умственно неполноценных и тех, кто считает более легким делом клянчить деньги, чем трудиться… А третья категория? Теперь камера показывала ее крупным планом. Она заколебалась; ей не свойственно было терять дар речи, но сейчас ей было почему-то трудно подобрать нужные слова. Ее отец выдал бы что-нибудь оригинальное, фразочку, которая скоро была бы у всех на устах, но ей не хватало его интеллектуальной виртуозности. Ее дар состоял в другом — в выявлении абсурда повседневной жизни. Однако бездомные не давали ни малейшего повода для насмешек. — Видите, вы подтверждаете мою точку зрения, — сказал Митч, удачно заполнив неловкую паузу. — Классифицировать бездомных — задача не из легких. Решить эту проблему из разряда застарелых очень трудно. — Слава Богу, мы с вами мыслим одинаково. — Эта фраза вырвалась у Ройс непроизвольно, но пришлась кстати. Она не нашла оригинальной формулировки, но хорошо хоть, что совсем не онемела. Митч ободряюще кивнул. — Конечно. Многие бездомные оказались жертвами обстоятельств. Общество проглядело их. При определенной ситуации бездомным может оказаться любой. Женщина, которой вы помогли, — живой тому пример. — В чем состоят ваши предложения? — В том, чтобы вплотную заняться этой третьей, трудноопределимой категорией. Помочь этим людям вполне реально. Я собрал группу бизнесменов, с которыми мы работаем над созданием компьютерной сети, подбирающей работу в зависимости от навыков. Наступил очередной рекламный перерыв. Ройс воспользовалась передышкой, чтобы собраться с мыслями. Нерешительно подняв глаза на Митча, она снова увидела его ухмылку и поспешно потупила взор. Еще бы ему не ухмыляться: он выступал безупречно, обнаружив качества образцового кандидата на любой пост. Это было его первое выступление перед аудиторией, возвещавшее о начале политической карьеры. А как выглядит она? Ничего особенного. Ни едких замечаний, ни каких-либо находок. Она не сказала ровно ничего, что побудило бы Арнольда Диллингема назначить ее ведущей программы. У нее оставался последний шанс. Ей предстояло построить заключительный вопрос с максимальной осмотрительностью, не выходя за рамки, установленные Митчем. Ключевым будет фактор времени: Митч не должен успеть ответить на ее убийственный вопрос в эфире. Следующие несколько минут Митч бойко излагал свой план. Ройс помогала ему вопросами, не сводя глаз с часов и обдумывая свой заключительный выпад. План Митча отличался новизной, что она с легкостью признала. Не решая проблему бездомных окончательно, он зато привлечет к работе над ней обыкновенных граждан. Своим последним вопросом она хотела не перечеркнуть план, а выявить политические устремления его создателя. Митч не будет страдать так, как страдал ее отец, но это было большее, что она могла себе позволить. Режиссер подал ей сигнал "закругляться". Она вздохнула, удивляясь собственной нерешительности, хотя успела сотни раз прорепетировать финальные реплики. Пауза заняла не больше доли секунды, но ей показалось, что прошла вечность, прежде чем она открыла рот. — Я изучила ваше прошлое, Митч. Работая в окружной прокуратуре, вы умело добивались вынесения обвинительных приговоров. — Она поймала настороженный взгляд его голубых глаз, в котором читалось предупреждение не отступать от обговоренных тем. — В своей частной практике вы избегаете защищать торговцев наркотиками и проявляете невероятную склонность к защите интересов женщин. В окружной прокуратуре вы провели подряд несколько расследований по делам об изнасиловании, но, перейдя к частной практике, отказываетесь защищать насильников. Она чувствовала, что спокойствие покинуло Митча: за фасадом сдержанности уже клокотала злоба. — И я задаюсь вопросом, не раскусили ли вас те, кто считает, что столь четкое построение карьеры и нежелание выступать защитником по делам о торговле наркотиками и изнасилованиях свидетельствует о том, что вы видите себя в будущем в роли политика. Митч бросал на нее взгляды, способные остановить разогнавшегося носорога. — Вы выступили заодно с группой защиты прав животных, согласившись защищать свирепую пуму, которую вознамерился усыпить департамент охоты и рыболовства. Не сомневаюсь, что зрителям любопытно, не является ли ваша программа помощи бездомным, при всех ее достоинствах, лишь способом привлечь к себе внимание прессы для облегчения восхождения по политической лестнице. Камера не была больше обращена на Ройс. Митч смотрел на нее так, словно был готов удушить ее собственными руками. Он разинул было рот, чтобы ответить, но Ройс ловко распорядилась временем: зазвучавшая музыка не дала Митчу произнести больше ни слова.

***

Полу Талботту не пришлось оборачиваться, чтобы узнать, что в бар "Ликвид Зу" вошел Митч. В баре было темно, единственным освещением были розовые светящиеся слоники, потребляющие спиртное при помощи хоботов, и большой телевизионный экран. Несколько посетителей дружно приветствовали Митча вопросами, на какое место он метит — окружного или генерального прокурора. Пол не расслышал ответ Митча, но не сомневался, что в белокурой шевелюре друга уже к утру прибавится несколько седых волос. Он никогда еще не видел Митча настолько разгневанным, как в завершающем кадре телепрограммы. Митч плюхнулся на потертый табурет перед баром. Бармен подал ему виски со льдом. Сделав глоток, Митч повернулся к Полу. — Ну, что скажешь? Пол и Митч знали друг друга с тех пор, как в восемнадцатилетнем возрасте занимали соседние койки на военном корабле. С тех пор минуло почти двадцать лет, однако они остались закадычными друзьями, используя в качестве материала, скрепляющего дружбу, бескомпромиссную честность друг с другом. Митч простил бы Полу все, кроме одного — лжи. — Ты был безупречен, Митч, пока она не подловила тебя на политике. — Вот стерва! — Митч в сердцах осушил стакан и уставился в него. — Клянусь, я был готов ее придушить! — Знаешь, мне на протяжении всей программы казалось, что вы с ней антагонисты. Ройс Уинстон имеет на тебя зуб. — Еще какой! Она меня на дух не переносит. — Митч подвинул стакан, жестом потребовав налить еще порцию виски. — Но я удивлен, что ты это заметил. Не думал, что это бросается в глаза. — Не забывай, что в этом состоит мое ремесло. — Пол гордился своим умением видеть людей насквозь. При первой же встрече с Митчем в тренировочном лагере ВМФ невесть сколько лет тому назад он почувствовал, что за фасадом крепкого парня скрывается одинокая, мятущаяся душа. Годы, отданные полицейской службе, еще сильнее отточили этот инстинкт. Теперь Пол был частным детективом, а это занятие требовало от него уверенного разгадывания самых разных людей. Пол чрезвычайно редко ошибался в людях. Впрочем, ему не потребовалось никакого шестого чувства, чтобы смекнуть, что сейчас неподходящий момент, чтобы донимать Митча вопросами. Еще в юности, едва познакомившись с ним, Пол понял, что Митч говорит только то, что считает нужным. Даже через столько лет Пол понятия не имел, что представляла собой жизнь Митча до их встречи, и сомневался, что когда-либо будет просвещен на сей счет. — Видишь свободную кабинку? — пробубнил Митч. — Закажем пиццу. Пол потащился за ним следом в кабинку, чувствуя спазмы в желудке при одной мысли о чудовищной пицце, которой их тут могут попотчевать. Это было равносильно поглощению расплавленного сыра, намазанного на старую перчатку. Впрочем, Митчу было на это наплевать: он круглую неделю питался комбинированной пиццей, хотя требовал не класть в нее анчоусы. Пол наблюдал за Митчем, пока тот заказывал пиццу и еще выпивки. Чем вызвано такое раздражение? Да, особа по фамилии Уинстон неплохо его подловила, но ведь он почти все интервью был на высоте. Конечно, теперь снова придется опровергать слухи, будто он метит в кресло окружного прокурора. Митч дал свой прежней любовнице Абигайль Карнивали слово, что не станет претендовать на этот пост, чтобы не мешать ей. Теперь плотоядная бестия потребует его крови. Непонятно, что Митч в ней нашел? Роскошная бабенка, но из тех, от которых только и жди беды. — Мне надо было догадаться, что Ройс выкинет что-то в этом роде. Она и сейчас, после стольких лет, идет по моему следу, как ищейка. Митчу была присуща южная размашистость, которую он всю жизнь пытался усмирить, но так и не поборол до конца. Когда он сердился, как сейчас, то начинал к тому же говорить с заметным южным акцентом. — Я не знал, что ты знаком с Ройс Уинстон. Митч некоторое время следил за боксом на телеэкране. Наконец он произнес: — Я познакомился с ней пять с чем-то лет тому назад. Ты тогда как раз отлучился, помнишь? — Кто же забудет вызов в управление кадров? — Пол был уволен из полиции по ложному обвинению и целый год колесил по стране на мотоцикле. Вернувшись, он обнаружил, что от него ушла жена, забрав детей. Зато у него остался друг. — Мне не удалось набрать за три года того количества свидетельств о непрерывном образовании, которое необходимо для получения лицензии на адвокатскую деятельность, — начал Митч свой рассказ. — Тогда я записался на юридические курсы при спортивном клубе "Джайнтс", где слушал разную дребедень про этику контрактной системы в спорте. Потом была неделя в клубе медитации: там я блудил, загорал и внимал лекциям об эффективном использовании вспомогательного персонала коллегии… Официант принес пиво и пиццу, проявив при этом такую же степень аккуратности, какую проявляет мусорщик, загружающий в бункер очередной бак с отбросами. Митч схватил пиццу и откусил здоровенный кусок. Пол всегда недоумевал, чем так приглянулось Митчу это заведение. Неужели трудно заметить, что пицца безобразно подгорела? Но нет, для Митча не играло роли, что именно он ест, — главное, чтобы это называлось пиццей. — Мне все равно не хватало свидетельства с курсов по борьбе со стрессом, поэтому я записался на недельную программу в институт самопознания в Биг-Суре — одно из многих японских заведений, пользовавшихся большой популярностью, пока мы не сообразили, что совершаем экономическое харакири, когда подвываем Токио. Первое занятие проходило в манговой роще с видом на океан. Клянусь, на полу лежали подушечки для медитации, всюду воняли курильницы. Я уже озирался, чтобы найти, где расписаться, прежде чем сделать ноги, как вдруг появилась блондинка с табличкой на груди: "Ройс". — Значит, Ройс Энн Уинстон была руководительницей группы? — Да. — Митч все заглядывал в свой стакан. — Ее фамилию я узнал потом, но было уже поздно. Там на табличках писали только имена,