Ночь над водой

НАД ВОДОЙ

Кен ФОЛЛЕТТ

Анонс

Первую гражданскую авиалинию между Соединенными Штатами и Европой проложила компания «Пан Америкэн» летом 1939 года. Она действовала всего несколько недель и перестала существовать сразу после вторжения нацистов в Польшу. В романе описан выдуманный автором последний пассажирский рейс над Атлантикой за несколько дней до начала второй мировой войны. Полет, пассажиры и экипаж — выдумка автора, но сам самолет вполне реален и существовал на самом деле.

Моей сестре Ханне, от любящего брата

В сентябре 1939 года английский фунт был равен 4.20 долларам США. Шиллинг равнялся 1/20 фунта, или 21 центу. Пенни = 1/12 шиллинга, или 2 центам. Гинея = 1 фунту и 1 шиллингу, или 4.41 американским долларам. Тип самолета: «Боинг-314». Количество пассажиров: 74 сидячих места, 40 коек. Размах крыльев 152 фута. Фюзеляж 106 футов. Мощность 4 циклодвигателя, 1500 лошадиных сил каждый.

Часть I

Англия

Глава 1

Это был самый фантастический воздушный корабль, созданный руками человека. В 12.30, в день объявления войны, Том Лютер стоял на пирсе Саутгемптонского порта. Он напряженно всматривался в небо, ожидая, что в любую минуту из-под облаков вынырнет самолет. Лютер ждал его со смешанным чувством приятного полпенни и подлинной тревоги. Он тихонько мурлыкал себе под нос начальные такты «Императорского концерта» Бетховена — бурную, воинственную мелодию. Тома окружала плотная толпа зевак. Казалось, все были сейчас здесь: и истинные любители искусства самолетостроения с биноклями, и вездесущие мальчишки, и просто любопытные. Лютер прикинул, что сегодня, похоже, клипер компании «Пан Ам» в девятый раз совершает посадку в порту Саутгемптона, но событие не потеряло своей новизны, и встречают самолет, как в первый раз. Машина действительно волшебная, смотрится настолько красиво, что даже в день объявления войны посмотреть на нее собралась толпа. Тут же рядом, в порту, стоят два океанских лайнера. Корабли гордо и величественно красуются на рейде, но теперь «плавающие отели» потеряли свою привлекательность: все смотрят высоко в небо. Впрочем, толпа не ждала самолет в безмолвии. То здесь, то там Лютер слышал характерную английскую речь. Разговоры, понятно, были только о войне. Дети относились к ней, как к игрушке, и с нетерпением ждали, когда же начнут стрелять, мужчины тихо, но многозначительно рассуждали о танках, мощных артиллерийских орудиях, женщины в основном молчали, хотя выглядели довольно мрачно. Лютер был американцем. В душе он надеялся, что Штаты останутся в стороне от этой войны, не их это дело, нечего и ввязываться. Кроме того, при всех недостатках у Гитлера есть одно важное достоинство — он хорошо знает, как надо поступать с коммунистами. Лютер был бизнесменом — занимался производством шерстяных тканей — и однажды уже столкнулся на своих прядильных фабриках с «красными». Да, когда-то он от них здорово зависел, его почти разорили. Прошли годы, а воспоминания по- прежнему жгли память. Он хорошо помнил, как евреи погубили сначала магазин мужской одежды, доставшийся ему от отца, а потом из-за этих проклятых «красных» (кстати, в основном тоже евреев), его собственная фирма едва не погибла. Позже, когда Лютер познакомился с Реем Патриаркой, все изменилось. С того дня его жизнь стала совсем другой. Его новый друг умел обращаться с коммунистами. События развивались быстро. Произошло несколько несчастных случаев. Один не в меру горячий парень лишился руки, когда она «случайно» попала под станок. Другой, молоденький член профсоюза, умер, после того как его сбила машина. Еще двое, возмущавшиеся нарушением техники безопасности у Лютера на производстве, неожиданно оказались втянутыми в пьяную драку в баре и потом очутились в больнице с переломанными костями. Женщина-активистка тут же забрала свой судебный иск к руководству компании, как только ее дом сгорел при пожаре. И удивительно, на все про все ушло всего несколько недель, после этого мучения Лютера закончились. Патриарка знал то же, что и Гитлер: с коммунистами нечего разговаривать, их надо давить, как тараканов. Вот так. Лютер довольно топнул ногой, продолжая тихо напевать мелодию Бетховена. От пирса, обслуживающего «летающие лодки», отошел катер. Набрав скорость, он достиг зоны посадки и сделал несколько кругов: специалисты осматривали водную поверхность на случай обнаружения каких-либо посторонних предметов. Толпа сразу оживилась, зная, что теперь самолет может появиться в любую секунду. Первым его заметил невысокий мальчишка в больших новых ботинках. У него в руках не было бинокля, однако зрение одиннадцатилетнего подростка оказалось куда лучше, чем линзы. — Смотрите, вон там, — завопил он. — Это клипер! Мальчик определенно показывал на юго-запад. Все посмотрели туда. Сначала Лютер увидел еле заметное небольшое пятно, которое вполне могло оказаться птицей, но вскоре оно начало расти, и уже можно было различить железные корпус и крылья. Теперь уже все обрадовано признали, что мальчишка прав. Везде его называли клипер, хотя официально самолет именовался «Боинг В-314». «Пан Америкэн» заказала Боингу машину такой мощности, которая могла бы обеспечить комфортабельный перелет пассажиров через Атлантику, клиентам должны были быть созданы все удобства. В результате появился этот огромный, почти волшебный, оснащенный мощными моторами воздушный «дворец». Компания уже получила шесть таких самолетов, еще шесть были заказаны. По комфорту и элегантному внешнему виду они ни в чем не уступали сказочным океанским лайнерам, стоявшим в порту Саутгемптона. Разница была лишь в том, что кораблям так или иначе требовалось четыре — пять дней, чтобы пересечь Атлантический океан, клипер же преодолевал это расстояние за двадцать пять — тридцать часов. Он выглядит, как гигантский кит с крыльями, подумал Лютер, когда самолет подлетел ближе. Были хорошо видны тупой, как у кита, нос, массивный, в форме конуса, корпус, а на конце, словно два высоко посаженных плавника, хвостовое оперение. На крыльях расположены мощные двигатели. Чуть ниже — короткие подкрылки для посадки на воду, с их помощью самолет сохраняет равновесие. Брюхо заостренное, как нож, похоже, режет воду не хуже быстроходного крейсера. Вскоре Лютер уже мог разглядеть большие прямоугольные окна, расположенные в два ряда вдоль верхней и нижней палубы. Том прилетел в Англию на клипере ровно неделю назад и был знаком с внутренней планировкой. На верхней палубе находятся кабина экипажа и багажное отделение, нижняя предназначена для пассажиров. Вместо рядов кресел там устроены специальные отсеки, каждый — типа комнаты отдыха с удобными раскладывающимися кушетками. На время завтраков, обедов и ужинов большой общий отсек становился столовой, а на ночь кушетки превращались в спальные места. По сути, делалось все, чтобы во время полета пассажиры чувствовали себя совсем как дома, не видели того, что происходит за окнами, были бы ограждены от любых неудобств. Для этого были предназначены и толстые мягкие ковры, и приглушенное освещение, бархат на стенах, спокойные тона обивки, мебель с глубокими мягкими сидениями. Надежная звукоизоляция уменьшала шум мощных двигателей, и слышно было лишь приятное бодрое жужжание. Командир корабля — сама уверенность и спокойствие. Весь экипаж гладко выбрит, подтянут отутюжен, красиво смотрится в летной форме компании, стюарды подчеркнуто внимательны и вежливы. Компания старалась удовлетворять все запросы своих клиентов, на борту был достаточный запас провизии, различных напитков, малейшая просьба выполнялась моментально, словно по мановению волшебной палочки: спальные места, отгороженные занавесочками, свежая клубника на завтрак. Казалось, что мир за окнами существует в каком-то другом измерении, как будто тебе показывают фильм, где окно служит экраном, а здесь, внутри, удобно, тепло и совсем иная жизнь. На время полета самолет становился для его пассажиров целой Вселенной. Такой комфорт обходился недешево. Билет туда и обратно стоил 675 долларов — половина стоимости небольшого домика. Поэтому среди пассажиров были члены королевских семей, кинозвезды, председатели крупных корпораций и даже президенты маленьких стран. Том Лютер не принадлежал к их числу. Да, он богат, но деньги достались ему потом и кровью; при обычных обстоятельствах он не стал бы транжирить их на роскошества. Дело в том, что ему пришлось стать пассажиром клипера. Его попросили выполнить кое-какую не лишенную риска работенку для одного влиятельного человека, влиятельного и могущественного. Впрочем, за это ему не дадут ни цента, но сделать одолжение человеку такого ранга даже лучше, чем получить деньги. Однако все еще могло сорваться: Лютер стоял на пирсе и ждал последнего сигнала. Он находился в довольно трудном положении. С одной стороны, Том искренне хотел выполнить задание, с другой — тайно надеялся, что ему не придется его выполнять. Самолет пошел на посадку, стал медленно, под углом, снижаться. Он был уже достаточно низко, и Лютера опять поразили его огромные размеры. Том знал, что длина фюзеляжа — 106 футов, размах крыльев — 152 фута, но эти данные остаются абстрактными цифрами, пока воочию не увидишь гигантскую крылатую птицу в воздухе. Самолет снижался, слега наклонив нос. На одно мгновение показалось, что он падает: вот-вот бухнется камнем море и тут же пойдет ко дну. Затем почудилось, что он, будто на веревке, завис в воздухе, качаясь прямо над поверхностью воды. Это вызвало всеобщее беспокойство. Наконец он коснулся воды, слегка подпрыгивая на кромке, подобно ловко брошенному камню, скачущему по волнам, капли и пена небольшими фонтанчиками шли в обе стороны. Но в тихой гавани море было спокойным, и уже через секунду самолет, как торпеда, подняв шквал брызг, вошел в воду. Корпус рассекал воду, словно плуг, режущий борозду, брызги летели во все стороны. Лютер подумал, что вот так, с расставленными крыльями и согнутыми лапами, садится на озеро кряква. Корпус погрузился еще глубже, фонтан брызг стал шире, самолет начал выпрямляться вперед. Днище уходило все глубже, экипаж выполнял балансировку, водяной столб несколько увеличился. Но пот нос окончательно выпрямился, скорость резко упала, водяные струи сникли, и самолет поплыл по воде, как настоящий корабль. Он плыл так спокойно, как будто никогда раньше но летал по небу. Лютер неожиданно для себя понял, что все это время наблюдал за посадкой, затаив дыхание и только сейчас смог вздохнуть полной грудью. Он опять засвистел мелодию Бетховена. Самолет выруливал к месту стоянки. Лютер высадилсятам неделю назад. Плавучий док представлял собой своего рода плот с двумя одинаковыми пирсами. Через несколько минут ни специальные опоры спереди и сзади самолета набросят канаты и с помощью лебедки отпаркуют его к месту стоянки между пирсами. Затем из люка выйдут важные персоны — пассажиры клипера, ступят на широкую плоскость подкрылка, дальше на плот, а оттуда, по сходням, уже на землю. Лютер повернулся, чтобы уйти, но тут же остановился. Рядом с ним стоял человек, которого он раньше не видел. Это был мужчина почти одного с ним роста, одетый в темно-серый костюм и котелок, какие обычно носят в Сити. Незнакомец походил на клерка, идущего к себе в контору. Лютер хотел было пройти мимо, но что-то заставило его взглянуть на мужчину еще раз. Несмотря на котелок, он не был похож на клерка: высокий лоб, ярко-голубые глаза, длинный подбородок, тонкие жесткие губы. «Он старше меня, — подумал Лютер, — где-то под сорок, широкоплечий и, похоже, в хорошей физической форме». Незнакомец был красив и одновременно опасен. Он смотрел Тому прямо в глаза. Лютер перестал насвистывать Бетховена. — Я — Генри Фабер. — Мужчина представился первым. — Том Лютер. — Для вас есть сообщение. Лютер почувствовал, как сильно бьется сердце. Он попытался скрыть волнение и заговорил, как и его собеседник, спокойным деловым тоном. — Да, я слушаю. — Человек, которым вы интересуетесь, будет в этом самолете, в следующую среду он вылетает в Нью-Йорк. — Вы в этом уверены? Незнакомец пристально посмотрел на Лютера и ничего не ответил. Лютер молча кивнул. Итак, все остается в силе. Что же, теперь, по крайней мере, все ясно. — Спасибо. — Да, вот еще что… — Говорите. — Вторая часть сообщения такова: смотрите, не подведите нас. Том глубоко вздохнул. — Передайте, чтобы не волновались, — бросил он, демонстрируя уверенности больше, чем ее было на самом деле. — Этот парень, может быть, и выберется из Саутгемптона, но до Нью-Йорка он уж точно не долетит.

***

После посадки на английской земле, в Саутгемптоне, техническим обслуживанием клипера занималась компания «Империал Эйруэйз». Техники этой британской компании производили осмотр и осуществляли мелкий ремонт самолета под руководством бортмеханика «Пан Америкэн». В этом рейсе механиком был Эдди Дикен. Работа предстояла большая, но отпущено на нее было всего три дня. После высадки пассажиров у дока № 108, клипер отбуксуют в Хит. Там, в воде, его водрузят на специальный понтон, затем он окажется на судоподъемном эллинге, где станет похож на кита, качающегося на плашкоуте, и наконец попадет в огромный зеленый ангар. Трансатлантический перелет — большая нагрузка для двигателей. На самом длинном отрезке пути Ньюфаундленд — Ирландия самолет находится в воздухе девять часов (на обратном пути при встречном ветре преодолеть этот отрезок удается лишь за шестнадцать с половиной часов). Час за часом течет топливо, работают свечи зажигания, четырнадцать цилиндров в каждом огромном двигателе качают воздух вверх-вниз, пятнадцати футовые пропеллеры борются с облаками, дождем и штормовыми ветрами. Лично для Эдди это был триумф инженерной мысли. Как прекрасно и удивительно, что люди смогли сделать мощные моторы, которые работают надежно и четко, час за часом. Конечно, всякое могло случиться, любая неполадка, ведь в самолете так много движущихся частей и они должны быть искусно выточены, тщательно подогнаны друг к другу, чтобы не поломались, не соскочили, не заклинили, не истерлись, после того как тяжелый самолет весом в сорок одну тонну преодолел тысячи миль. К утру в среду клипер опять будет готов к полету.

Глава 2

Вторая мировая война началась в воскресенье, на исходе лета. Было довольно тепло, светило солнце. За несколько минут до передачи экстренного сообщения по радио Маргарет Оксенфорд находилась на улице у большого кирпичного особняка, который занимала ее семья. Ей было жарко в шляпке и летнем пальто, она слегка потела и злилась, что родители опять заставляют ее идти в церковь. Со стороны деревни монотонный звук одинокого колокола извещал прихожан, что скоро начнется служба. Маргарет терпеть не могла эти походы в церковь, но отец настаивал на них и был совершенно непреклонен, хотя ей уже исполнилось девятнадцать и она достаточно взрослая, чтобы иметь собственный взгляд на религию. Примерно год назад она нашла в себе силы объявить ему, что не хочет больше ходить на службу, но отец и слушать не захотел. Маргарет стояла на своем. — Ты не считаешь, что это лицемерие, когда я хожу в церковь не веря в Бога? — Не говори чепухи, — отрезал лорд Оксенфорд. Понимая, что продолжать бессмысленно, она вспылила и заявила матери, что, как только ей стукнет 21 год и она достигнет полного совершеннолетия, тут же перестают посещать церковь. — Что ж, тогда нам будет уже все равно. Пусть об этом заботится твой муж, — спокойно ответила мать. И все осталось по-старому, но каждое утро в воскресенье Маргарет кипела от негодования. Из дома вышли сестра и брат. Элизабет исполнилось двадцать один. Она была высокой, чуть неуклюжей и не очень красивой. Когда-то сестры знали друг о друге все, у них не было секретов. В детстве они вместе росли и воспитывались, в школу не ходили, получив домашнее образование, занимаясь со специально нанятыми для них учителями и гувернерами. Они частенько делились друг с другом самыми сокровенными мыслями. Но постепенно эта близость исчезла. В юности обнаружилось, что Элизабет привержена старым, традиционным идеалам и ценностям родителей: она придерживалась ультраконсервативных взглядов, была ярой монархисткой, не приемлющей новых идей и враждебной к любым переменам. Маргарет выросла на удивление другой. Она была феминисткой и социалисткой, живо интересовалась джазовой музыкой, кубизмом в живописи, свободным стихом. Старшую сестру раздражали радикальные взгляды Маргарет, она считала, что та позорит семью. Маргарет же, напротив, полагала, что сестра с ее верой в догмы безнадежно глупа, но в глубине души очень жалела об утерянной близости. Она лишилась настоящего друга. У нее практически вообще не было друзей. Перси стукнуло четырнадцать. Понятное дело, его еще мало заботили радикальные идеи, однако мальчишка был озорным от природы и явно симпатизировал мятежным настроениям Маргарет. Брату и сестре, обоим, приходилось терпеть выходки тирана-отца, и между ними установились особые теплые отношения взаимовыручки и поддержки. Маргарет его очень любила. Наконец из дома вышли отец с матерью. На отце галстук, который ему ужасно не идет — апельсиновый с зеленым. Его, видно, купила мама, сам отец в этом ровно ничего не смыслит. У мамы рыжие волосы, глаза цвета морской волны и бледно- кремовая кожа. Конечно, ей идеально подходит оранжевое с зеленым. Другое дело, отец. У него черные с проседью волосы и красноватый цвет лица, на нем такой галстук выглядит нелепо, как бросающийся в глаза знак дорожной опасности. Элизабет похожа на отца, у нее темные волосы и неправильные черты лица. А Маргарет вся в мать, ей пошел бы шелковый шарфик той же расцветки, что отцовский галстук. Что касается Перси, то он растет и меняется так быстро, что пока трудно сказать, в кого он точно пошел. Они пошли вниз по длинной дороге к маленькой деревне за оградой. На мили вокруг отец владел здесь пахотными землями и домами. Такое богатство он нажил отнюдь не своим трудом, ему просто повезло. Несколько брачных союзов в начале девятнадцатого столетия соединили три наиболее влиятельные семьи землевладельцев графства, в результате из поколения в поколение, по сути, нетронутым, передавалось огромное поместье. Они вступили на деревенскую улицу, пересекли зеленую лужайку и подошли к небольшой церквушке из серого камня, где присоединились к процессии прихожан: впереди отец с матерью, за ними Маргарет с Элизабет, Перси замыкает шествие. Простые деревенские жители почтительно кланялись, крестясь, когда Оксенфорды пробирались в церкви меж рядов к фамильной скамье. Фермеры, которые буквально псе арендовали землю у отца, вежливо склоняли головы, и представители так называемого среднего класса — доктор Рован, полковник Смайт и сэр Альфред — в знак приветствия уважительно кивали. Этот смешной феодальный ритуал каждый раз заставлял Маргарет чувствовать себя неловко. Ведь люди равны перед Богом, так? Ей хотелось громко крикнуть, чтобы псе услышали: «Мой отец ничем не лучше вас, наоборот, он хуже, хуже многих!» Что ж, однажды, возможно, ей хватит на это смелости. Если она допустит сейчас такую выходку и церкви, ой, может быть, и не придется возвращаться домой. Маргарет очень боялась отца. Прихожане провожали Оксенфордов взглядами, пока те не добрались наконец до своей скамьи. И тут, как раз в самый неподходящий момент, Перси довольно громко прошептал: — Пап, а у тебя хороший галстук. Маргарет тихо хихикнула, с трудом сдерживая хохот. Они с братом быстро сели и, притворившись, что усердно молятся, опустили вниз лица. Их обоих разбирал смех. И у Маргарет улучшилось настроение. Викарий читал проповедь о блудном сыне. Она подумала, что старый осел вполне мог бы выбрать в этот день что-нибудь подходящее, ведь у всех на уме только одно: предстоящая неизбежная война. Премьер-министр предъявил Гитлеру ультиматум, который тот проигнорировал, поэтому объявления войны ждали в любой момент. Маргарет страшилась войны. Парень, которого она любили, погиб во время Гражданской войны в Испании. Это случилось больше года назад, но боль не прошла, и по ночам она иногда плакала. Лично для нее война означала, что тысячам других девушек придется пережить то же самое, что недавно выпало ей. Эта мысль не давала покоя. Хотя, с другой стороны, она даже хотела этой войны. Вот уже несколько лет Маргарет испытывала стыд за трусливую политику своей страны во время испанских событий. Британия оставалась в стороне и спокойно смотрела, как хунта, при поддержке Гитлера и Муссолини, свергает законно избранное правительство социалистов. Сотни молодых людей, юных идеалистов со всей Европы, отправились тогда в Испанию сражаться за демократию. Однако им не хватало оружия, а многие правительства, которые так кичились своей демократией, помочь отказались. И вот юные мальчики погибли, а у людей, подобных Маргарет, на душе остались лишь злоба, стыд, ощущение своей беспомощности. Если Британия открыто выступит сейчас против нацистов, она снова сможет гордиться своей родиной. Существовала еще одна причина, по которой ее сердце учащенно билось в ожидании предстоящей войны. Война, несомненно, положит конец ее нудной ужасной жизни с родителями, жизни, которая так ей опостылела. Надоело, наскучило существование, точно в скорлупе, вдалеке от жизненных проблем, все эти нескончаемые средневековые ритуалы. Ей хочется убежать туда, где можно дышать поной грудью, зажить собственной жизнью, но это, кажется, нереально: она еще не достигла совершеннолетия, у нее нет своих денег, кроме того, ее не обучили никакому ремеслу, поэтому вполне можно остаться без работы. Но, если начнется война, все будет, конечно, совершенно иначе. Маргарет с восхищением читала о том, как в прошлую мировую войну женщины сразу надели брюки, засучили рукава и пошли работать на фабрики вместо мужчин. Сейчас женщины служат и в армии, и в ВМС, и в военно-воздушном флоте. Маргарет мечтала о том, как она вступит в ряды Местной обороны, где будут в основном женщины. Кое-что она все же умела, например, водить машину. Отцовский шофер Дигби научил ее водить «роллс-ройс», а Ян, тот парень, что погиб, частенько разрешал ей садиться за руль своего мотоцикла. При необходимости она даже могла управлять моторной лодкой, потому что у отца в Ницце была маленькая яхта. Наверняка подразделениям Местной обороны потребуются водители санитарных машин и посыльные. Маргарет уже воображала, как она в форме и каске мчится на мотоцикле, на плече сумка со срочными донесениями из зоны боевых действий, в нагрудном кармане мундира цвета хаки фотография Яна. Она всем покажет, на что годится, лишь бы только ей предоставили шанс. Позднее они узнали, что война действительно началась в момент чтения церковной проповеди. Более того, когда служба была в полном разгаре, завыла сирена воздушной тревоги, но в глухой деревеньке об этом еще, конечно, не знали, к тому же тревога оказалась ложной. Таким образом, семейство Оксенфордов возвращалось из церкви, абсолютно не подозревая, что страна уже находится в состоянии войны с Германией. Перси намеревался взять ружье и отправиться за кроликами. Все в семье умели стрелять и обожали охоту, это было их любимое занятие. Однако отец не дал своего разрешения — по воскресеньям полагалось ходить в церковь, а не охотиться. Перси выглядел явно разочарованным, но пришлось подчиниться. Озорство — озорством, но мальчик был еще слишком мал, чтобы открыто сопротивляться отцу. Маргарет любила своего брата-проказника. В ее серой обыденной жизни он казался единственным лучом света, веселым солнечным зайчиком. Маргарет даже завидовала, что он может вот так просто и безбоязненно дразнить отца, втихую смеяться над ним, у нее бы точно не вышло. Дома они, к своему удивлению, застали молодую горничную с босыми ногами, поливающую цветы в холле. Отец так опешил, что сразу и не узнал ее. — Кто вы такая? — спросил он резко. Ему ответила мать, спокойным протяжным голосом, на американский манер: — Девушку зовут Дженкинс, на этой неделе она приступила к работе в нашем доме. Горничная присела в поклоне. Отца это не остановило: — Черт побери, а где ее туфли? На девичьем лице промелькнуло сначала удивление, затем, как будто о чем-то догадываясь, Дженкинс укоризненно посмотрела на Перси. — Пожалуйста, Ваша светлость, не ругайте меня, это все лорд Айли (такой титул носил Перси). Он сказал, что по воскресеньям все слуги в доме почтительно снимают обувь и ходят босиком. Мать лишь вздохнула, а отец что-то недовольно проворчал. Маргарет не удержалась и захихикала. Она знала любимый трюк Перси — рассказывать новым слугам о строгих правилах поведения в имении, которые он сам и придумывал. С каменным лицом Перси сообщал о самых нелепых вещах, причем люди всему верили, ибо у Оксенфордов была слава довольно странного семейства. Маргарет часто смеялась над проделками брата, но сейчас ей было жаль бедную девушку, которая выглядела действительно глупо, стоя босиком в холле и переминаясь с ноги на ногу. — Пойдите наденьте туфли, — сказала мать. — И никогда не верьте лорду Айли, — добавила Маргарет. Они сняли шляпы и прошли в дом. Маргарет поймала брата, ухватила за чуб, прошипела, как змея, в самое ухо: — Как ты можешь так поступать, негодный мальчишка! Перси только ухмыльнулся, он был неисправим. Однажды проказник сказал викарию, что ночью отец внезапно умер от сердечного приступа. Вся деревня тут же облачилась в траур, прежде чем выяснили, что маленький лорд опять пошутил. Отец включил радиоприемник. Именно тогда они впервые и услышали новость: Великобритания объявила войну Германии. Маргарет почувствовала в душе радостное возбуждение, какой-то азарт. Внутри все замерло: так бывает, когда мчишься на большой скорости в автомобиле или взбираешься высоко на дерево. Так. Период мучений и ожиданий кончился. Впереди боль, горе, трагедии, утраты, но этого не избежать. Перед тобой враг, ты идешь с ним сражаться, и никто не застрахован от смерти. От этой мысли часто билось сердце. Теперь начнется иная жизнь. Не будет места старым предрассудкам и условностям, женщины станут сражаться наравне с мужчинами, классовые барьеры рухнут, нация объединится в общей борьбе. Она уже ощущала вокруг сладкий воздух свободы. Впереди жестокие схватки с фашистами, с теми, кто убил несчастного Яна и тысячи других прекрасных молодых парней. Маргарет никогда не считала себя способной на месть, но, когда она думала о нацистах, внутри закипал злобный мстительный огонек. Это незнакомое чувство захватывало и пугало. Отец ужасно рассердился. Он и так был тучным, краснолицым, а уж когда выходил из себя, то казалось, что он вот-вот лопнет, словно надутый шар. — Будь проклят этот Чемберлен! Где могли найти такого идиота? — Олджернон, пожалуйста… — мать знала, что сейчас он начнет ругаться. Отец был одним из основателей Британского союза фашистов. Тогда, раньше, он был другим человеком: не только моложе, но и стройнее, красивее, менее раздражительным. Легко сходился с людьми и без труда завоевывал их симпатии. Отец написал трактат, который вызвал целую дискуссию. Называлась книга «Люди с нечистой кровью: угроза расового загрязнения». В ней он отстаивал идею о том, что цивилизация постепенно деградирует с тех пор, как произошло смешение арийцев с евреями, азиатами, выходцами с Востока и даже неграми. Он вел переписку с Адольфом Гитлером, которого считал самым выдающимся государственным деятелем со времен великого Наполеона. На уик-энд в доме Оксенфордов устраивались грандиозные вечера с участием политиков, приглашались иностранные гости, а однажды их дом почтил своим присутствием сам король. До поздней ночи велись долгие разговоры и дискуссии, дворецкий то и дело спускался в подвал за бренди, в холле зевали лакеи. В годы депрессии отец ждал, что страна вот-вот призовет его в этот трудный час, и он займет пост премьер-министра, возглавив правительство национального обновления. Но шли годы, а его ожидания оставались тщетными. Вечера в конце недели устраивались все реже, с каждым разом приходило меньше народу. Самые видные гости старались не связывать себя открыто с союзом фашистов и его одиозными лидерами. Отец постепенно превратился в озлобленного, разочарованного человека. Куда-то ушли его обаяние и уверенность в себе. От его привлекательности не осталось и следа — только обида, скука и выпивка. Что касается интеллекта отца, то его, вероятно, никогда и не было. Маргарет прочла пресловутый трактат и поразилась: идеи в нем были не только неправильные, а просто абсурдные. В последнее время политическое кредо отца выражалось в одной навязчивой идее. Он считал, что Британия и Германия должны объединиться против Советского Союза. Об этом он изредка писал в журналах и газетах, эту же мысль отстаивал, когда его приглашали выступить в университетах или поучаствовать в политических дискуссиях. Отец с маниакальной настойчивостью отстаивал свои взгляды, но развитие событий в Европе доказывало их полную абсурдность. С объявлением Великобританией войны нацистской Германии его надежды окончательна рухнули. Маргарет было даже чуть жаль своего внезапно постаревшего отца, хотя ее обуревало море других чувств. — Англичане и немцы просто сотрут друг друга с лица земли, и в Европе будут господствовать коммунисты с атеистами! — взорвался отец. Упоминание об атеистах напомнило Маргарет о ненавистных церковных проповедях, и она не удержалась. — А мне все равно, я тоже атеистка. — Не шути так, детка, ты ведь принадлежишь к англиканской церкви, — ответила мать. Маргарет только рассмеялась. Ее сестра Элизабет стояла, будто в шоке, казалось, что она вот-вот заплачет. — Как ты можешь смеяться в такой момент. Это же трагедия! Элизабет восхищалась нацистами. Она хорошо знала немецкий (впрочем, как и Маргарет) благодаря немецкой гувернантке, которая прожила в их доме дольше других. Элизабет несколько раз была в Берлине, дважды присутствовала на обедах с самим фюрером. Маргарет подозревала, что нацистам очень нравится бахвалиться перед настоящей английской аристократкой. Маргарет резко повернулась к сестре. — Ничего, сейчас мы выступим против этих наглецов. — Они не наглецы. — Элизабет задыхалась от возмущения. — Это гордые сильные люди, между прочим, одной с нами крови. Война с ними — большая ошибка, трагедия. Отец прав: белые истребят друг друга, и править бал будут разные ублюдки и евреи. Маргарет не могла больше слушать такую чепуху. — Что ты, собственно, имеешь против евреев? В разговор вступил отец. Он важно поднял вверх указательный палец. — Против евреев никто ничего не имеет. Однако они должны знать свое место. — Это значит, что их нужно давить, — так, кажется, следует из вашей нацистской теории? Маргарет хотела было добавить «мерзкой теории», но вовремя опомнилась — так разговаривать с отцом было довольно опасно. — А по твоей большевистской схеме евреи превыше всего! — вспылила Элизабет. — Ошибаешься, я не большевичка, а социалистка. Перси, ловко имитируя голос матери, решил вставить свое слово. — Не шути так, детка, ты ведь посещаешь англиканскую церковь. Маргарет не могла не рассмеяться. Ее смех полностью вывел сестру из себя. — Теперь понятно, — прошипела она зло, — ты хочешь разрушить все красивое и благородное в мире, а потом дьявольски хохотать на пепелище вместе со своими коммунистами. На подобную чушь вообще не стоило отвечать, но Маргарет решила довести разговор до конца. Она обернулась к отцу. — Что ж, я согласна с тобой, по крайней мере, в оценке премьер-министра Чемберлена. Он только ослабил нашу позицию, позволив фашистам захватить Испанию. Теперь мы имеем врага и на западе, и на востоке. — Чемберлен никак не связан с этой испанской историей. Британия заключила пакт о ненападении с Германией, Италией и Францией. Англичане лишь сдержали слово. Такие утверждения были сплошным лицемерием, и отец знал это. Маргарет вспыхнула от негодования. — Да, мы держали слово, а итальянцы и немцы плевали на свои обещания. В результате у испанских фашистов было полно оружия, а у республиканцев… только гробы. В разговоре возникла пауза. Неловкое молчание прервала мать. — Видишь ли, дочка, я искренне сожалею в том, что бедный Ян погиб, но он действительно оказывал на тебя плохое влияние. После этих слов Маргарет захотелось расплакаться. Ян Рочдейл был ее самым лучшим воспоминанием в жизни. Горечь от его утраты мучила ее до сих пар. Многие годы она общалась на балах и вечеринках с недалекими респектабельными кавалерами одного с ней круга, у этих ребят в голове не было ничего, кроме охоты и попоек, она уже отчаялась встретить своего ровесника, который бы ее по-настоящему заинтересовал. Ян быстро вошел в ее жизнь, наполнил ее смыслом, после его гибели жизнь показалась ей бессмысленной. Он учился в Оксфорде, на последнем курсе. Маргарет и сама хотела бы поступить в университет, но с домашним образованием у нее не было никаких шансов, а в школу она не ходила. Однако Маргарет читала, и читала много. А что ей было еще делать? Ян был так похож на нее. Они могли часами разговаривать. Впервые она встретила человека, который мог ей все просто и доходчиво объяснить, причем без всякой снисходительности. У него был светлый ум, она таких еще не встречала. Он умел вести беседу, терпеливо излагал мысль и был абсолютно лишен того снобизма, который так присущ многим интеллектуалам. Если он вдруг чего-то не знал, то прямо признавался в этом. Маргарет влюбилась в него с первого дня знакомства. Долгое время она не понимала, что это любовь. Но однажды он сам признался ей. Юноша робко топтался на месте, испытывая смущение, непривычно не мог найти нужных слов. Потом наконец произнес: — Знаешь, я боюсь испортить наши отношения, но, по-моему, я влюбился в тебя. И только тогда, неожиданно для себя, Маргарет поняла, что тоже любит его. Ян изменил ее жизнь: она как бы переехала в другую страну, где все иначе — люди, погода, пейзаж, одежда, еда. И все ей нравилось. Даже тяготы совместной жизни с родителями уже не казались такими ужасными. Потом он вступил в интернациональную бригаду и отправился в Испанию воевать на стороне законного республиканского правительства против мятежников, но и тогда, в разлуке, продолжал согревать ее жизнь. Она гордилась Яном, потому что в далекой Испании он отстаивал свои убеждения и был готов отдать жизнь за то, во что безгранично верил. Иногда он писал ей письма, а однажды она получила целое стихотворение. И вдруг пришло извещение, что он убит, разорван на куски прямым попаданием снаряда. В этот момент Маргарет осознала, что все кончено. — Ты говоришь, плохое влияние? — Они пытались не сорваться на крик. — Да, ты права. Он научил меня подвергать сомнению любые догмы, не верить лжи, ненавидеть невежество, презирать лицемерие. И теперь я смотрю на мир открытыми глазами, не гожусь для вашего «цивилизованного» общества. Отец, мать и Элизабет заговорили одновременно, но тут же замолчали, не сумев перекричать друг друга. Поэтому, когда вдруг заговорил Перси, его голос прозвучал в полной тишине. — Кстати, продолжая тему насчет евреев. Я тут нашел любопытное фото в подвале, в одном из старых американских чемоданов, еще из Стэмфорда. (Стэмфорд, в штате Кентукки, был городом, где жила семья матери.) — Перси вынул из кармана рубашки старую выцветшую фотографию. — У меня есть прабабушка под именем Рут Гленкарри, правда? — Да, — ответила мать, — она была матерью моей мамы. А что, мой дорогой, что ты там нашел? Перси передал фотографию отцу, остальные сгрудились вокруг, чтобы лучше рассмотреть снимок. Оксенфорды увидели улицу типичного американского города, может быть, даже Нью-Йорка, лет семьдесят назад. На переднем плане, мужчина, явно еврей, с черной бородой, одет в грубую рабочую одежду, на голове шляпа. Рядом ручная тележка, на ней что-то похожее на шлифовальный круг. Внизу отчетливая надпись: «Рубен Фишбейн — уличный точильщик». Около мужчины стоит девочка, на вид лет десяти, в поношенном летнем платьице и тяжелых башмаках. — Что это такое, Перси? — строго спросил отец. — Кто эти несчастные? — Переверни картинку. Отец перевернул фотографию. На обратной стороне было написано: «Рути Гленкарри, урожденная Фишбейн, 10 лет». Маргарет взглянула на отца. В его глазах застыли потрясение и ужас. — Любопытно, мамин дедушка женился на дочери бродячего еврея, который точил ножи, но, говорят, в Америке на это не обращают внимания, — задумчиво произнес Перси. — Нет, это невозможно! — начал отец, однако его голос прозвучал как-то неестественно, слабо, неуверенно. Маргарет догадалась, что отец полон сомнений и отнюдь не исключает подобного варианта. А Перси не умолкал: — Так вот, еврейская кровь по женской линии, от матери моей бабки — получается, что я тоже еврей. Отец совершенно побелел. Мать тщетно пытается что-то вспомнить, может, пытается восстановить в памяти генеалогическое дерево. Перси решил нанести последний удар. — Я очень надеюсь, что немцы не победят в этой войне. В противном случае, мне нельзя будет посещать кинотеатры для «чистых арийцев», а маме придется пришить желтые шестиконечные звезды на все свои платья. Брат так складно излагал свою версию происхождения семьи, что в Маргарет проснулось подозрение. Внимательно разглядывая надпись, сделанную на обороте, она внезапно догадалась. Вот озорник, но какой мастер. — Перси. Это же твой почерк. — Нет, не мой! Однако теперь уже все видели, что почерк его. Маргарет весело захохотала. Все ясно. Перси где-то раздобыл старую фотографию маленькой еврейской девочки и ловко придумал надпись, чтобы проучить отца. Папа тут же попался на удочку, да и неудивительно: для расиста просто кошмар обнаружить, что у тебя самого нечистая кровь. Ну и поделом ему. — Чушь! — воскликнул отец, бросив фотографию на стол. — Перси, ты все-таки хоть иногда думай… — сурово закончила мама. Возможно, мальчику досталось бы гораздо больше, но в эту минуту дверь распахнулась и Бейтс, дворецкий, раздраженным голосом объявил: — Госпожа, кушать подано. Они покинули гостиную, прошли через холл, вошли в столовую. Маргарет знала все наперед. Сейчас подадут жареную говядину, как всегда по воскресеньям. А мама станет есть только салат, она воздерживается от горячей пищи, считая, что при сильном подогреве продукты теряют свои питательные свойства. Отец прочел молитву, и они сели за стол. Бейтс подал для мамы копченую горбушу. По ее теории, копчености, консервы и маринованные продукты есть не возбраняется. — В принципе, нам остается лишь одно, — продолжила разговор мать, накалывая на вилку кусочек рыбы. Она произнесла эти слова абсолютно непринужденно, как что-то само собой разумеющееся. — Мы должны уехать и пожить в Америке, пока эта глупая война не кончится. За столом воцарилось молчание. Все осмысливали сказанное. Придя в себя, Маргарет выпалила: — Нет! — Так, довольно. На сегодня хватит пустых ссор. Давайте хоть пообедаем в мире и согласии. — Нет! — повторила Маргарет. Она была буквально вне себя от бешенства, с трудом могла говорить. — Вы… вы не можете, не имеете права, это же… — Ей хотелось ругаться последними словами, обвинить родителей в трусости и измене, бросить вызов, выразить свое презрение, но от волнения она почти задыхалась, поэтому смогла только крикнуть: — Это нечестно! Даже двух коротких слон оказалось достаточно. Отец мгновенно отреагировал: — Если ты не можешь сдержать свой язык, лучше оставь нас, выйди из-за стола. Маргарет закрыла рот салфеткой, чтобы сдержать рыдания. Она отодвинула стул, встала и выбежала из комнаты. Наверняка все не случайно, они уже несколько месяцев готовились к такому варианту. После обеда Перси прошел в комнату Маргарет, рассказал ей детали. Дом наглухо закроют, на мебель наденут чехлы, слуг уволят. Имение оставят на управляющего, который будет собирать ренту. Деньги положат на специальный счет в банке, их просто нельзя послать в Америку из-за строгих правил по переводу валюты, действующих в военное время. Лошадей продадут, одеяла скрутят и пересыпят нафталином, серебро запрут подальше. Элизабет, Маргарет и Перси возьмут с собой в дорогу только по одному чемодану, остальные вещи отправят малой скоростью морем. Папа уже купил билеты на клипер компании «Пан Ам», который вылетает в Штаты в среду. Перси не находил себе места от возбуждения. Он уже пару раз летал на самолете, но тут клипер, совсем другое дело. Это огромный фешенебельный авиалайнер, сегодня же давно звонил бы в Военное министерство и требовал, чтобы ему поручили какое-нибудь ответственное дело. Сейчас у него буквально разрывается сердце. — А кто подумает о моем сердце? — Не сравнивай себя с ним. Молодая, вся жизнь впереди… А для него это крушение всех надежд. — Я не виновата, что он фашист, — глухо заметила Маргарет. Мать встала. — Я думала, ты будешь добрее, — произнесла она тихо и вышла из комнаты. Маргарет вздохнула. Мама красивая женщина, но странная и пассивная. Она родилась в богатой семье, с детства у нее был довольно сильный характер. Ее странности — результат того, что врожденная сильная натура, не получившая образования, не нашла достойного применения. Она могла бы многого добиться в жизни, но ей досталась лишь роль безропотной жены аристократа. И вот сильная по натуре женщина полностью зависит от мужа, вынуждена подчиняться во всем. Что делать в такой ситуации, если нельзя открыто перечить мужу? Один из способов, чтобы тебе совсем не сели на голову, — притворяться, что не понимаешь его, надеть маску пассивной женщины. Маргарет любила свою мать, нежно относилась к ее «странностям», по уже давно поняла, что сама она другая, и решила, что пойдет иной дорогой, несмотря на внешнее сходство. Если ей не дадут получить образование в стенах учебного заведения, она будет учиться самостоятельно. Лучше остаться старой девой, чем выйти замуж за какого-нибудь мерзкого типа, который думает, что вправе помыкать тобой и относиться к тебе, как к прислуге. Впрочем, иногда ей так хотелось быть ближе к матери. Было бы так хорошо поверять ей свои мысли и чувства, получать поддержку и совет. Они смогли бы вместе самоутверждаться, противостоять так называемому «высшему свету», где их воспринимают просто как красивый орнамент, что-то вроде безделушек. Однако мать, видно, давно смирилась и теперь хотела того же безропотного послушания от дочери. Тут она просчиталась. Маргарет им не дастся ни за что. Но что ей делать? Весь понедельник она не притрагивалась к еде. Есть не хотелось. Она только все время пила чай, пока слуги в спешке сновали по дому в преддверии скорого отъезда хозяев. Во вторник, когда мать наконец поняла, что Маргарет и не думает собираться, она приказала новой служанке, Дженкинс, упаковать чемодан дочери. Разумеется, Дженкинс даже не знала, что складывать, поэтому Маргарет пришлось ей помогать. Таким образом, в итоге матери все же удалось добиться своего, ей вообще частенько это удавалось. Маргарет разговорилась с девушкой. — Да, не повезло тебе, только неделю как приступила к работе, а уже лишаешься ее. — Ничего, барышня, сейчас недостатка в работе не будет. Мой отец говорит, что во время войны нет безработицы. — И что же ты станешь делать, пойдешь на фабрику? — Нет, собираюсь поступить на военную службу. По радио передали, что вчера уже семнадцать тысяч женщин вступили в ряды Местной обороны. По всей стране в городах у муниципалитетов огромные очереди. Я видела фотографии в газетах. — Счастливая, — произнесла Маргарет с грустью. — А я вот тоже буду стоять в очереди, но только у трапа самолета, вылетающего в Соединенные Штаты. — Вы выполняете волю барона. — Ладно. Скажи лучше, что твой отец говорит насчет твоего вступления в армию? — Ничего. Я ему и рассказывать не буду, вступлю, и дело с концом. — А что, если он придет и заберет тебя? — Он не имеет такого права. Мне восемнадцать, сама могу отвечать за себя. В этом возрасте любое решение за мной, родители тут ни при чем. — Ты уверена? — Маргарет раскрыла глаза от удивления. — Конечно. Все это знают. — Я не знала, честное слово. Дженкинс вынесла ее чемодан в холл. Рано утром в среду они уедут. При виде выстроенных в ряд чемоданов Маргарет осознала, что ей, возможно, суждено просидеть всю войну в штате Кентукки, если она по-прежнему будет только страдать. Нет, несмотря на просьбу матери не поднимать шум, придется все-таки пойти на прямой разговор с отцом. От этой мысли у нее опять задрожали руки. Она вернулась в свою комнату, чтобы успокоиться и как следует подготовиться к трудной беседе. Самое главное — сохранять спокойствие. Слезами от него ничего не добиться, криком — тем более, он только поиздевается над ней. Она должна занять разумную позицию — не девочки, а взрослого человека, способного отвечать за свои слова и поступки. Спорить тоже особо не стоит. Он лишь разозлится донельзя, а она испугается и не сможет довести разговор до конца. Итак, с чего начать? Наверное, с того, что решается ее судьба. Ну и что? Ерунда. Он просто ответит, что как отец несет за нее ответственность, поэтому ему и решать. А может, подойти и тихо спросить: — Папа, я могу поговорить с тобой насчет поездки в Америку? — Нечего обсуждать. Все решено. — Скорее всего, он ответит именно так. Нет, нужно подойти тонко, чтобы он не мог сразу отказать. Например, вот так: — Можно тебя спросить о чем-то? — Он будет вынужден ответить «да». Ладно. А потом? Как подойти к главному, не вызвав у него приступа бешенства? Что, если спросить: — Ты был в армии в прошлую войну, не так ли? Она знала, что отец пробыл какое-то время во Франции. Затем она спросит: — А мама? Она тоже помогала? — Ответ на этот вопрос Маргарет тоже знала. Во время войны мать вызвалась быть медсестрой. Она работала в клинике в Лондоне, выхаживала раненых американских офицеров. И только потом она скажет: — Вот видишь, вы оба служили своей Отчизне. Уверена, ты поймешь, почему сейчас я хочу поступить так же. — Определенно, здесь уже никто ничего не возразит, даже отец. Если только он даст принципиальное согласие, о деталях можно будет договориться. До вступления в армию, а это вопрос дней, она могла бы пожить у родственников. В конце концов, ей девятнадцать. Многие девушки в ее возрасте уже шесть лет работают полный рабочий день. По закону она может выйти замуж, водить машину, ее даже можно посадить за решетку. Почему же она недостаточно взрослая, чтобы остаться одной в Англии? Все. Вот так и надо построить разговор. Теперь потребуется лишь смелость. Отец наверняка сейчас в своем кабинете — заперся с управляющим, дает последние инструкции. Маргарет вышла из комнаты. В коридоре ей вдруг стало страшно, ноги просто подкашивались. Что будет? Отец терпеть не мог, когда ему перечили. В ярости он ужасен, способен на многое. Она прекрасно помнила, как, когда ей было одиннадцать лет, он заставил ее весь день простоять в углу кабинета лишь за то, что, как ему показалось, она была недостаточно приветлива с кем-то из гостей. В семь лет, еще ребенком, она один раз написала в постель, и он забрал у нее игрушечного мишку. А однажды дошел до того, что выбросил за шкирку из окна ее любимого кота. Какое наказание последует сейчас, когда она сообщит ему, что хочет остаться в Англии и сражаться с нацистами? Маргарет заставила себя спуститься вниз по ступенькам, но у дверей его кабинета ею снова овладел страх. Она живо представила, как он злится — лицо краснеет, глаза становятся круглыми, и он весь трясется… Маргарет попыталась успокоиться. Чего, собственно, бояться? Теперь ему ее не унизить, не победить, лишив любимой игрушки. И все же у него достаточно способов заставить ее пожалеть, что она восстала против него. Она стояла у самой двери, так и не решаясь взяться за ручку. Рядом, в холле, суетилась их экономка в черном шелковом платье. Миссис Аллен была довольно строга со служанками, но всегда добра к детям и не раз спасала их от родительского гнева. Она привязалась к Оксенфордам и сейчас очень переживала, что они уезжают. С их отъездом и для нее самой кончалась привычная жизнь. Миссис Аллен улыбнулась Маргарет, хотя глаза ее были полны слез. Именно тогда, в момент, когда Маргарет смотрела на экономку, в ее голове неожиданно родилась идея не просить, не умолять, а бежать из родительского дома. Конечно, как же она раньше не додумалась? Она одолжит у миссис Аллен денег, не мешкая выскочит из дому, чтобы успеть на лондонский поезд, отправляющийся без пяти пять, проведет ночь у кузины Кэтрин и буквально на следующее утро вступит в отряд Местной обороны. Когда отец узнает, будет уже слишком поздно, он не сможет догнать ее. План настолько простой и дерзкий, что с трудом верилось в его успешное осуществление. Но времени особенно раздумывать нет, надо решаться — сейчас или никогда. — Миссис Аллен, простите, не могли бы вы одолжить мне немного денег? Я должна сделать кое-какие покупки перед дорогой, а отца беспокоить не хочется, он и так занят. Добрая экономка ни на секунду не засомневалась. — Конечно, барышня, сколько вам нужно? Маргарет понятия не имела, сколько стоит доехать до Лондона, ей никогда не приходилось самой покупать билеты. Почти наугад она ответила: — Думаю, фунта хватит. Внутри все ныло и болело, ее мучили дурные предчувствия. Миссис Аллен вынула из кошелька две бумажные банкноты по десять шиллингов каждая. Если бы девушка попросила, она без колебаний дала бы больше, может быть, все, что у нее было. Дрожащей рукой Маргарет взяла деньги. Полдела сделано, вот он, билет к свободе, подумала она и почему-то испугалась. Но одновременно с испугом в сердце зажегся огонек надежды. Миссис Аллен, убежденная в том, что молодая барыня просто расстраивается из-за предстоящего отъезда в чужую страну, с чувством сжала ей руку. — Печальный день, леди Маргарет, печальный для всех нас. — Качая седой головой и на ходу смахивая слезы, экономка скрылась в дальних комнатах. Маргарет нервно огляделась вокруг. Поблизости вроде никого. Сердце трепетало, как у пойманной птички, стало трудно дышать. Она знала, что находится сейчас на грани нервного срыва и медлить нельзя, поэтому быстро схватила с вешалки куртку, набросила на себя… Зажав в кулаке деньги, вышла из дома. Маргарет удалялась по дороге все дальше. Станция в соседней деревне, примерно в двух милях. При каждом шаге ей казалось, что она слышит шум мотора «роллс-ройса» отца. Но откуда он знает, что она здесь? Маловероятно, что кто-нибудь быстро обнаружит ее отсутствие, по крайней мере, до обеда. Даже если это произойдет, подумают, что она пошла за покупками, и миссис Аллен подтвердит. Тем не менее, Маргарет ужасно боялась, что ее поймают. Однако страхи оказались напрасными. Она благополучно добралась до станции задолго до прибытия поезда, купила билет — благо денег было даже больше, чем нужно — и присела в дамском зале ожидания, наблюдая за стрелками больших часов на стене. Поезд опаздывал. Стрелки показали без пяти пять, затем пять ровно, пять минут шестого… К этому времени Маргарет была уже настолько напугана, что всерьез подумывала, не бросить ли ей эту затею и не вернуться ли домой пока не поздно. Поезд подошел в четырнадцать минут шестого, отец так и не появился. Когда она садилась в поезд, казалось, душа ушла в пятки. В вагоне она встала у окна, внимательно наблюдая за перроном, ожидая, что вот-вот в последнюю секунду из-за стоек контрольного барьера покажется отец и силой вернет ее домой. Наконец поезд тронулся. Она с трудом верила, что ей удалось ускользнуть. Поезд набирал скорость. Неужели все? Неужели мучениям конец? Настроение чуть поднялось, стало легче дышать. Еще несколько секунд, и станция скрылась из виду. Маргарет проводила взглядом оставшуюся позади деревню, сердце затрепетало от счастья. Удалось! Теперь действительно все. Непонятно почему, напала какая-то слабость, ноги сами сгибались в коленках. Она огляделась, нет ли где свободного места, и только тут поняла, что поезд забит до отказа. Сесть негде, даже в вагоне первого класса все места заняты, рядом у дверей на полу примостились солдаты. Она осталась стоять около окна. Эйфория не исчезала, хотя, если разобраться, поездка была кошмарной. На каждой станции в вагоны набивался народ. К Ридингу поезд подошел с трехчасовым опозданием. Лампочки внутри не горели из-за светомаскировки, так что с наступлением сумерек в вагонах царила полнейшая темнота, которую изредка прорезал огонек фонарика патрульных, когда они неспешно ходили по поезду меж сидящих и лежащих на полу пассажиров. Маргарет устала стоять и тоже села на пол. Ей теперь все было безразлично. Плевать, что одежда испачкается и помнется, завтра она уже наденет военную форму. Теперь нет места условностям, жизнь стала другой, потому что идет война. Маргарет вдруг подумала, что отец мог уже узнать о ее исчезновении, и выяснил, что она села в этот поезд, помчался вдогонку на машине, чтобы перехватить ее на Пэддингтонском вокзале. Такой сценарий маловероятен, но возможен, поэтому, когда поезд медленно подходил к перрону, ее снова обуял страх. К счастью, опасения оказались напрасными. Когда она вышла на платформу, страх сменился радостным волнением: отца нигде не было видно. В конечном счете, не такой уж он и всемогущий! Ей опять повезло: в кромешной темноте вокзала удалось-таки взять такси. Шофер включил боковые фары, и они кое-как добрались до Бейсуотера, а там, осветив фонариком табличку с номером, он высадил ее прямо напротив дома, где находилась квартира Кэтрин. Все окна были плотно затянуты темными шторами, нигде ни малейшего просвета, только слабое светлое пятно чуть заметно в подъезде. Швейцар давно ушел спать, уже почти полночь, но Маргарет хорошо ориентировалась, она прекрасно знала дорогу к кузине. Поднявшись по лестнице, Маргарет позвонила в знакомую дверь. Никакого ответа. Хорошее настроение мигом улетучилось. Она позвонила еще раз, уже зная, что это бессмысленно: квартира маленькая, звонок слышно отлично. Очевидно, Кэтрин нет дома. Что же, удивляться нечему. Кэтрин вообще-то живет с родителями в графстве Кент, а здесь у нее лишь временное пристанище. Теперь, с объявлением войны, жизнь в Лондоне изменилась, не будет ни вечеринок, ни балов, поэтому Кэтрин нечего больше делать в городе. Маргарет следовало сообразить это раньше. Такой поворот дела не слишком ее расстроил, но все же она была разочарована. Ей хотелось посидеть с Кэтрин, выпить по чашке какао, обсудить с ней все детали своей грандиозной затеи. Ладно, это может и подождать. Главный вопрос — что делать сейчас. Конечно, в городе есть и другие родственники, но, если она пойдет к ним, они тут же сообщат об этом по телефону отцу. Кузина, правда, тоже не ахти какой конспиратор, но ей, по крайней мере, она могла доверять. И тут ее осенило: у тетушки Марты нет телефона. Вообще-то, Марта ей никакая не тетя, двоюродная бабушка, капризная старая дева лет семидесяти. Живет не меньше чем в миле отсюда. Сейчас она, разумеется, храпит в свое удовольствие, и можно представить, что произойдет, если кто-нибудь осмелится разбудить ее, но ничего не поделаешь. В конце концов, самое ценное в этом варианте то, что тетя не сможет известить отца о местонахождении дочери. Она спустилась по лестнице вниз, вышла на улицу и снова оказалась в полнейшей темноте. Затемненный город ночью, да еще при светомаскировке, пугал. Она стояла у подъезда, оглядываясь по сторонам и мучительно напрягая глаза, пыталась разглядеть что-нибудь, но видела вокруг лишь огромное темное пятно. Должен же быть какой-то выход? Она закрыла глаза и мысленно представила знакомую улицу. Вот она стоит здесь, за спиной у нее Овингтон-хаус, там квартира кузины. В нормальной обстановке здесь достаточно светло далее вечером — падает яркий свет от фонаря у дороги, да и окна тоже освещены. Налево небольшая церквушка, построенная во времена Кристофера Гена, портик всегда раньше освещался прожектором. Вдоль тротуара столбы с мощными фонарями, свет от проезжающих мимо автобусов, машин, такси… В ее воображении возникла живая картина. Маргарет нехотя открыла глаза. Видение исчезло. Кругом только темнота. Это начинало действовать ей на нервы. На секунду она представила, что вокруг пустота, улица и дома куда-то пропали, а она падает в свободном полете вниз, в преисподнюю. Все, хватит, кружится голова. Маргарет взяла себя в руки, отогнала прочь кошмарное видение. В конце концов, она хорошо знала дорогу к тетушке Марте. Надо сначала шагать на восток, затем, на втором повороте, свернуть налево, там переулок и дом в торце. Ясно. Ничего страшного, можно дойти даже в темноте. Однако, для начала, хорошо бы хоть чуточку света, чтобы увидеть дорогу: освещенное такси, блеск луны или что-то наподобие. А может, повезет, и она встретит полицейского? Словно по волшебству, ее желание исполнилось: по мостовой осторожно ползла машина, слабые боковые фары, как два кошачьих глаза, горели в темноте. Она внезапно увидела край тротуара, до самого угла улицы. Медленно, шаг за шагом нащупывая асфальт, она пошла по дороге. Машина проехала мимо нее в обратном направлении, два красных огонька сзади утонули в темноте. Маргарет подумала, что до угла остается всего несколько мгновений, но поскользнулась, нога соскочила на мостовую. Не растерявшись, она пересекла улицу и вступила на противоположную сторону, даже не споткнувшись. Это придало ей сил, она шагала все уверенней. Вдруг что-то тяжелое и твердое стукнуло Маргарет по лицу, тело пронзила боль. От резкой боли и мгновенного испуга она закричала. На секунду ее охватила паника, хотелось развернуться и бежать. С трудом удалось успокоиться. Рукой она коснулась щеки, дотронулась до ушибленного места, потерла. Что же это могло быть? Что так сильно ударило ее по лицу на середине улицы? Она вытянула вперед обе руки. Тут же пальцы уперлись во что-то, и она в испуге их отдернула. Маргарет сжала зубы и усилием воли заставила себя повторить попытку. Руки дотронулись до чего-то холодного, твердого, круглого, словно в воздухе плавала большая миска, в которой обычно замешивают тесто. Продолжая ощупывать незнакомый предмет, она обнаружила, что перед ней какая-то круглая колонна с полой прямоугольной выемкой внутри и выступом наверху. Только тут Маргарет поняла, что это такое, и, несмотря на синяк, громко засмеялась. В темноте она столкнулась с обычным фонарным столбом. Она обошла столб, но теперь, уже наученная горьким опытом, шла, слегка вытянув руки перед собой. Вскоре нога опять соскочила с тротуара, Маргарет чуть не упала. Чудом сохранив равновесие, она почувствовала, что оказалась на углу мостовой как раз перед улицей, где живет тетушка. Она свернула налево. А ведь тетушка Маргарет может и не услышать звонок. Это вполне естественно: тетя живет одна, кроме нее некому открыть дверь. Если такое случится, Маргарет придется возвращаться к кузине и примоститься где-нибудь в холле. Ее не пугала перспектива провести ночь на голом полу, но при одной мысли, что надо будет опять проделать тот же путь в темноте, стало жутко. Может быть, лучше ей остаться здесь, свернуться клубочком прямо у темной входной двери и дождаться рассвета? Дом тетушки Марты стоял в самом конце длинного переулка. Маргарет приближалась к нему очень медленно. Ночной город был совершенно темным, но тишина все время нарушалась различными звуками. Она слышала, как где-то в отдалении проехала машина, около дома залаяла собака, из кустов раздался протяжный кошачий вой, откуда-то сверху доносилась музыка, звенела посуда — наверное, там еще продолжалась вечеринки. За глухими шторами на окнах она услышала приглушенные крики обычной домашней ссоры. Жизнь в городе не прекращалась ни на минуту. Ей самой хотелось поскорее попасть в тепло, где есть все: свет, уютный камин, горячий чайник. Маргарет все шла и шла. Дороге не видно конца. В чем дело? Ошибиться она не могла, свернула налево, именно на втором повороте. Однако подозрение, что она сбилась с пути, усиливалось. Самое опасное, что потеряно чувство времени. Сколько она уже идет по переулку? Пять, двадцать минут, два часа или всю ночь? Маргарет даже не могла с уверенностью сказать, есть ли рядом дома. Сейчас она вполне могла быть, например, в глубине Гайд-парка, по случайности войдя туда в темноте через ворота. Ей начало казаться, что кругом загадочные живые существа, в ночи горят глаза, как у кошек, таинственные создания смотрят на нее и только и ждут, когда она упадет, чтобы вцепиться в нее. Маргарет снова почувствовала страх, немой крик застрял в горле… Нет, ей нельзя паниковать. Она должна идти дальше, но надо собраться с мыслями и принять решение. Где же она ошиблась? Там, где нога соскочила с тротуара на мостовую, точно был перекресток. Но она вдруг вспомнила, что при пересечении дорог кроме основных улиц чуть в сторону вели маленькие аллеи и дорожки. Она могла по ошибке вступить на одну из них и теперь прошагала с милю не в том направлении. Она попыталась вернуть то сладкое ощущение свободы, то радостное возбуждение, которое охватило ее в поезде, когда состав только отошел от перрона, но не смогла. Сейчас Маргарет ощущала лишь страх и одиночество. Она решила остановиться и постоять, не двигаясь с места. Так уж, точно, вреда будет меньше. Маргарет стояла долго, очень долго, ей показалось, что она потеряла счет времени. Теперь она боялась даже пошевелиться, мышцы и суставы онемели от страха. Маргарет живо представила, как будет стоять вот так, будто вкопанная, пока не упадет от усталости или не наступит рассвет. Через некоторое время появилась машина. Тусклые огни фар давали мало света, но по сравнению с черной темнотой ночи показалось, что наступил день. Она ясно увидела, что стоит посреди мостовой, и поспешила вернуться на тротуар, чтобы случайно не попасть под машину. Место похоже на площадь, вроде знакомую. Машина проехала рядом и свернула за угол. Маргарет побежала за ней, надеясь, что при свете ее фар заметит какой-нибудь ориентир, который подскажет, где она очутилась. На углу она увидела, что машина удаляется по небольшой узкой улочке, по бокам маленькие лавки, магазины. Один из них она узнала — это галантерея, куда часто захаживала мама. Внезапно Маргарет поняла, что находится всего в нескольких ярдах от Марбл-арч. От радости она чуть не заплакала. На следующем углу она подождала очередную машину, фары осветили путь, и Маргарет уже без приключений добралась до Мейфер. Через несколько минут она стояла рядом с Кларидж-отелем. Здание, конечно, затемнено, но двери видны. Маргарет колебалась, входить или нет. На номер в отеле, скорее всего, денег не хватит, однако обычно клиенты оплачивают счет, выезжая. Она могла бы снять комнату на двое суток, а утром уйти, будто бы на время, как и планировала, надеть погоны, затем позвонить в отель и сказать, чтобы прислали счет поверенному отца. Маргарет глубоко вздохнула и решительно открыла дверь. Как и в большинстве заведений, открытых ночью, там были двойные двери с маленьким темным предбанником. Свет не проникал на улицу. Первая дверь закрылась за ней автоматически. Маргарет толкнула вторую и очутилась в освещенном холле. Здесь она почувствовала значительное облегчение. Это было естественно: кошмар закончился. Молодой ночной портье дремал за стойкой. Маргарет кашлянула, он сразу же проснулся, смущенный и удивленный. — Могу я снять номер? — Как, прямо сейчас, ночью? — юноша был явно обескуражен. — Дело в том, что всему виной светомаскировка, я заблудилась в городе и не могу ночью добраться домой. — У вас никакого багажа? — портье, очевидно, размышлял. — Нет, никакого, — произнесла Маргарет с виноватой улыбкой, затем опомнилась и добавила: — Конечно нет, я ведь не думала, что попаду в такое положение. Он как-то странно посмотрел на нее. Почему он тянет, неужели вправе отказать, выгнать ее назад, на улицу? Не может быть! Однако парень не спешил, медленно сглотнул слюну, почесал затылок, стал листать книгу со списком проживающих. Он явно думал, как ему поступить. Наконец, очевидно, решившись, резко закрыл книгу. — Ничем не могу помочь, все номера заняты. — О, пожалуйста, сделайте хоть что-нибудь! — Вы что, поссорились со своим папашей? — парень подмигнул. Маргарет не могла поверить, что ей отказывают. — Я не могу добраться домой, — повторила она несколько раз, надеясь, что, может быть, ее плохо поняли. — Все, хватит. Я же сказал, что помочь бессилен. — И тут же с какой-то злостью добавил: — Винить надо не светомаскировку, а этого чертового Гитлера. Ночной портье выглядел совсем мальчишкой. — Хорошо, кто у вас старший? — спросила она. Парень обиделся. — До шести утра я сам себе начальник. Маргарет огляделась. — Что ж, мне придется сидеть тут в холле до утра. — Нет, нельзя, — ответил он с испугом. — Молодая женщина, без багажа, сидит ночью одна, и все такое… Это, по крайней мере, странно. — Я не молодая женщина, как вы изволите выражаться, а леди Маргарет Оксенфорд. — Она терпеть не могла вслух произносить свое полное имя, но от отчаяния была вынуждена пойти на крайние меры. Впрочем, ее слова не произвели абсолютно никакого эффекта. Портье только насмешливо уставился на нее. — Да? Что вы говорите? Не может быть! Маргарет хотела уже было накричать на него, но вдруг увидела в стеклянной двери свое отражение и с ужасом обнаружила огромный синяк под глазом, руки грязные, платье в нескольких местах порвано. Она вспомнила, как села в поезде на пол, как наскочила на столб. — Но что же мне делать? Вы же не выгоните меня обратно на улицу, в темноту? — Ничего другого мне не остается. Маргарет подумала, что будет, если она просто сядет и откажется двигаться с места. Она и впрямь близка к этому: буквально падает с ног от напряжения и усталости. Но после всего, что было, сил спорить с кем-нибудь не осталось. Кроме того, час поздний, они в холле одни… Кто знает, что может сделать мужчина, если она даст ему повод применить силу? Она устало повернулась к дверям и вышла на улицу, полная горечи и разочарования. Еще не отойдя от отеля, она пожалела, что так быстро сдалась, наверное, стоило побороться. Почему всегда так: в мыслях и фантазиях она куда более настойчива и решительна, чем на деле? Вот и теперь, когда она уже покорно ушла, хочется бросить вызов этому дураку портье, сказать все, что о нем думаешь. Ей хотелось повернуть, но она продолжала шагать дальше: казалось, такой выход проще для всех. Да, но на деле-то, идти ей некуда. Сейчас она не сумеет вернуться назад к дому кузины Кэтрин, не отыщет дом тети Марты, а другим родственникам доверяться не стоит, в таком виде номер в другом отеле тоже снять не удастся. Придется бродить по улицам, пока не рассветет. Хорошо еще, что погода нормальная, дождя нет, ночной воздух свеж, лишь чуточку прохладен. Если постоянно двигаться, не замерзнешь. Теперь лучше видно дорогу: в Вест-энде полно огней, да и машины снуют мимо каждую минуту. Из ночных клубов слышится музыка, шум, то здесь, то там попадаются люди из общества, женщины в ярких длинных платьях, мужчины в белых рубашках с накрахмаленными воротничками, шоферы развозят их после шумного вечера. Странно, на одной из улиц она увидела трех одиноких молодых женщин, лица густо накрашены: одна стояла у двери, упершись высоким тонким каблучком в стену, другая обхватила рукой фонарный столб, третья, без юбки, сидела в машине, положив ногу на ногу, и курила. Очевидно, все трое ждали мужчин. Интересно, те ли это женщины, которых мать называет падшими? Она начала уставать. На ногах у нее легкие домашние туфельки, в которых она была, когда неожиданно убежала из дому. Маргарет присела на ступеньку какого-то подъезда, сияла туфли, стала растирать ноющие пальцы. Подняв глаза вверх, она увидела на другой стороне улицы смутные очертания зданий. Неужели наконец становится светло? Возможно, сейчас она сможет найти какое-нибудь дешевое, открывающееся рано кафе. Маргарет уже два дня почти ничего не ела. Она могла бы заказать себе завтрак и подождать, пока откроются призывные пункты. При одной мысли о еде, особенно когда она представила яичницу с ветчиной, потекли слюнки. Вдруг она отчетливо увидела неизвестно откуда появившуюся фигуру, которая качаясь шла прямо на нее. Маргарет даже вскрикнула от неожиданности. Человек подошел ближе, она разглядела молодого мужчину в нарядном вечернем костюме. — Эй, милашка, привет! Она тут же поднялась на ноги. Маргарет терпеть не могла пьяных — они вели себя абсолютно недостойно. — Пожалуйста, уходите. — Как она ни старалась говорить твердо, голос ее дрогнул. Мужчина приблизился. — Сначала поцелуй-ка меня разок крепко. — Что вы такое говорите? Разумеется, нет! — Она задыхалась от испуга и возмущения. Маргарет сделала шаг назад, нечаянно оступилась, уронила туфли. Неожиданно оказавшись один на один с подвыпившим мужчиной, она почувствовала себя полностью беззащитной. Первое, что пришло в голову — поднять обувь. Она моментально развернулась, нагнулась за туфлями… Казалось, его это только распалило, он довольно хмыкнул. Затем в ужасе она почувствовала, как он стал бесстыдно лапать ее между ног, тискать сзади. Она тут же забыла про туфли, выпрямилась, закричала в пахнущее перегаром лицо: — Убирайся отсюда, гад! Он лишь рассмеялся в ответ. — Вот так, молодец, сопротивляйся, люблю, когда постепенно, не сразу. С невероятно откуда взявшимся проворством он обхватил ее за плечи, прижал к себе. Противные влажные, отдающие спиртным губы судорожно целовали ее взасос. Это было отвратительно. Маргарет едва не стошнило. Он так крепко держал ее, что она с трудом дышала, о сопротивлении не могло быть и речи. Тщетно она извивалась в объятьях незнакомца, а он продолжал слюнявить ее лицо, шею, одна его рука опустилась ниже, бесстыдно щупала ей груди, соски… от возбуждения он тяжело дышал, прикосновения были грубыми. Маргарет чувствовала боль, стыд, отвращение. Но теперь он держал ее лишь одной рукой, поэтому она смогла чуть отодвинуться, повернуться и закричать. Маргарет закричала — громко, протяжно, испуганно. Она еле осознала, что мужчина тут же ослабил хватку, торопливым приглушенным голосом прошептал: — Ну, ну, перестань, ты что, дуреха, я тебе ничего не сделаю… Однако она его не слушала и кричала все сильнее. И в результате крик возымел свое действие. Из темноты один за другим стали появляться люди, много людей: сначала какой-то мужчина крепкого телосложения в рабочей одежде, за ним размалеванная девица с дамской сумочкой и сигаретой во рту, потом еще прохожие, наверху в доме открылось окно, показались лица жильцов. Пьяный исчез так же внезапно, как появился. Маргарет перестала кричать и теперь только тихо всхлипывала. Она услышала топот тяжелых форменных ботинок по мостовой, слабый луч маленького фонарика осветил ее лицо, через минуту перед ней стоял полицейский в красивой высокой каске. Девица с ходу обратилась к нему: — Она не из наших, Стив, совершенно точно. Полицейский вежливо спросил: — Как вас зовут, мэм? — Маргарет Оксенфорд. В разговор вступил рабочий, подбежавший первым. — Разрешите, я все видел. Какой-то франт принял ее за уличную девку и, разумеется, пристал. Вот и все. Он увидел, что ничего ему не обломится, поэтому поспешил ретироваться. — Так, выходит, вы молодая леди Оксенфорд, дочь барона? Маргарет кивнула сквозь слезы, шмыгая носом. — Я же тебе сказала, что она не местная, — опять вмешалась девица. После этого она вытащила изо рта тлеющую сигарету, бросила окурок на асфальт, смачно растерла носком туфли и удалилась, игриво покачивая бедрами. — Ясно. Пойдемте со мной, мэм, все будет хорошо, волноваться больше не надо. Маргарет рукавом вытерла слезы. Полицейский услужливо предложил ей руку, они пошли вместе по тротуару, луч фонарика впереди освещал дорогу. — Какой ужасный, мерзкий тип, — сказала Маргарет, вспомнив руки, которые недавно так грубо тискали ее. Полицейский, как ни странно, не выразил никакого сочувствия. Напротив, он лишь усмехнулся, ответив почти веселым тоном: — Вообще парня винить особо не стоит. Конечно, малость подгулял, кровь взыграла, но улица-то известная, давно пользуется у нас дурной славой. Поздно здесь одни только «ночные бабочки» шляются, вот он и перепутал. В глубине души Маргарет знала, что он прав, хотя от этого признания происшедшее вовсе не выглядит менее ужасно. Впереди показался полицейский участок. Над входом слегка качалась знакомая каждому голубая лампа, тусклый свет с трудом разгонял сумерки, утро еще только начиналось. — Давайте зайдем, выпьете чашку чая, согреетесь и сразу почувствуете себя лучше. Они зашли в участок. Там: за стойкой сидели двое дежурных полицейских, первый — средних лет, плотный, второй — молодой, худощавый. У стены стояли простые деревянные скамейки. Кроме полицейских в помещении находился еще один человек: бледная женщина, волосы замотаны шарфом, на ногах домашние тапочки, видимо, она уже долго сидела на скамье, лицо очень усталое от томительного ожидания. Полицейский по имени Стив подвел Маргарет к противоположной скамье. — Присядьте на минуточку, отдохните. — Маргарет села. Он подошел к стойке и обратился к дежурному, к тому, что постарше: — Сержант, я тут привел леди Маргарет Оксенфорд. На Болтинг-лейн к ней пристал пьяный. Думаю, просто перепутал ее с нашими подопечными. Маргарет поразилась, как ловко они обходят слово проститутки, называя их то бабочками, то подопечными. Наверное, так надо. Вообще почему-то не принято называть представительниц древнейшей профессии прямо. Впрочем, она об этом вообще почти ничего не знала, пока ее, так сказать, не перепутали. Ничего, зато сразу поняла, чего хотел от нее тот подонок в костюме. Сержант с интересом взглянул на Маргарет и что-то тихо прошептал в сторону, она не расслышала что именно. Стив кивнул, вышел в соседнюю комнату. И тут Маргарет вспомнила, что оставила на ступеньках туфли. Чулки у нее порвались. Она начала волноваться: как в таком виде появиться на призывном пункте? Может, вернуться за туфлями, когда совсем рассветет? А что, если их там уже давно нет? Кроме того, ей нужно чистое платье и обязательно вымыться. Если она придет в таком виде, ее точно никуда не возьмут, а это будет ужасно после всех перипетий. Но где привести себя в порядок? Утром даже у тети Марты небезопасно, туда вполне может нагрянуть отец. Нет, нельзя допустить, чтобы весь план после стольких мук и страданий провалился — стыдно сказать — из-за туфель. Вернулся Стив. В толстой глиняной кружке принес чай. Чай оказался слабым и слишком сладким, но все равно Маргарет пила его с удовольствием. Горячий напиток вернул ей уверенность. Ничего, все проблемы в конце концов разрешатся. Вот сейчас она допьет чай и уйдет. Направится в район победнее, найдет магазин, где продают дешевую одежду: ведь в кармане есть еще несколько шиллингов. Она купит себе простенькое платье, сандалии и кое-что из белья. Затем найдет баню, помоется, переоденется. Вот тогда уже можно идти на призывной пункт. В это время снаружи раздался какой-то шум, в участок ввалилась компания молодых людей. Все они были хорошо одеты, в дорогих костюмах или смокингах. Маргарет сразу бросилось в глаза, что компания тащит с собой одного парня насильно, а он упирается, не хочет идти. Едва оказавшись в приемной, они начали громко, наперебой что-то доказывать полицейским, каждый старался перекричать другого. Сержант был вынужден вмешаться. — Ну, ну, хватит, — и все быстренько замолчали. — Вы здесь не на футбольном поле, так что ведите себя потише, это вам не черт знает что, а полицейский участок. Шум немного утих, но сержант твердо решил добиться полной тишины. — Так, выходит, по-хорошему не понимаете. Ладно, будем по-плохому. А ну прекратить шум, к чертовой матери, или посажу в подвал, за решетку. Всем моментально заткнуться! Как по мановению волшебной палочки, в помещении воцарилась тишина. Молодые люди отпустили своего пленника, он с угрюмым видом отошел чуть в сторону. Сержант опытным взглядом выделил в компании старшего — темноволосого юношу примерного одного с Маргарет возраста. — Так, вот ты. Давай, расскажи толково, что произошло. Молодой человек жестом показал на «угрюмого». — Этот негодяй повел мою сестру в ресторан, а затем пытался нагло улизнуть, не заплатив ни пенни. — У него была хорошая правильная речь, и Маргарет даже показалось, что они где-то встречались. Она молилась, чтобы он не узнал ее. В противном случае она прослывет на весь Лондон дурочкой, которую вот так запросто взяли и привели в полицейский участок после неудачного побега из отцовского дома. — Его зовут Гарри Маркс, этого типа давно пора было засадить в тюрьму, — добавил другой юноша в полосатом костюме. Маргарет с интересом взглянула на того, о ком они говорили. Гарри Маркс выглядел очень импозантно и привлекательно, на вид ему не больше двадцати трех лет, блондин, с правильными чертами лица. Хотя одежда и помята, он выглядит довольно элегантно в своем двубортном смокинге. Гарри бросил презрительный взгляд на притащивших его в участок молодчиков. — Вы разве не видите? Ребята просто выпили, — произнес он громко, с вызовом. Молодой человек в полосатом костюме не выдержал. — Да, мы выпили, ну и что? Он негодяй, вор. Вот, посмотрите, что мы обнаружили в его кармане. — Юноша небрежно кинул что-то на стойку. — Эти запонки были украдены на вечере в доме сэра Симона Монкфорда. — Так, ясно, — отозвался сержант. — Вы обвиняете его в жульничестве, а именно в том, что он не оплатил счет в ресторане, а также в воровстве. Что-нибудь еще? Юноша презрительно усмехнулся. — Неужели этого недостаточно? Сержант угрюмо взглянул на него. — Слушай, мальчик, мне наплевать, кто твои родители, помни — это полицейский участок, и, если ты будешь продолжать в том же тоне, сам очутишься за решеткой, понял? Парень пожал плечами, он явно не желал ввязываться в историю. Сержант обратился к молодому человеку, который говорил первым. — Итак, выдвинуты два обвинения. Пожалуйста, подробнее. А именно: какой ресторан, адрес, как зовут сестру, ее координаты и все, что знаете об этих злосчастных запонках. — Пожалуйста, записывайте, ресторан называется… — Хорошо, оставайтесь здесь. — Он повернулся к обвиняемому. — А вы сядьте. — Сержант сделал знак остальным. — Больше я никого не задерживаю. Вся остальная компания стояла в нерешительности, не двигаясь с места. Казалось, они его не поняли. — Так, ребята, слышали, что вам сказали? Быстренько на выход. Маргарет захотелось заткнуть уши, она и так уже наслушалась разных грубостей. Недовольные молодые люди направились к выходу. Каждый что-то тихо бормотал. Юноша в полосатом костюме говорил чуть громче других. — Ваш служебный долг — отдать вора в руки суда, а ведете вы себя так, будто сами из уголовной среды. — Правда, он предусмотрительно договорил все это уже в дверях, поэтому полицейские ничего не расслышали. Сержант стал опрашивать темноволосого парня, который остался, делая иногда пометки в блокноте. Гарри Маркс постоял, послушал и через несколько минут демонстративно отвернулся, всем своим видом выражая полнейшее возмущение. Он заметил на скамейке Маргарет, весело подмигнул, уселся рядом. — Хэлло, детка. С тобой все в порядке? Что ты делаешь здесь одна так поздно? От удивления Маргарет не смогла произнести ни слова. Как он мгновенно преобразился. Куда подевались его лоск, светские манеры, изысканная речь? Сейчас он произносил слова с тем же вульгарным акцентом, что и сержант. Гарри бросил осторожный взгляд на дверь, словно прикидывая, не воспользоваться ли ему случаем и не улизнуть ли прямо сейчас, пока на него никто вроде бы не обращает внимания, но вовремя оглянулся. Сзади за стойкой сидел молодой полицейский, который не участвовал в опросе свидетеля, а внимательно наблюдал за скамейкой. Это и решило исход дела. Казалось, Гарри отказался от этой мысли, не спеша повернулся к Маргарет и завел с ней непринужденную беседу. — А кто поставил синяк под глазом, папаша что ли? Вконец обескураженная панибратским тоном, Маргарет едва подбирала слова для ответа. — Понимаете… вышло довольно нелепо… в общем, я сбилась с пути в темноте и стукнулась лицом о фонарный столб. Теперь настал его черед удивляться. Он принял ее за обычную девчонку из рабочих кварталов, но, услышав, как она говорит, понял, что ошибся. Тут же, не моргнув глазом, он, как хамелеон, сменил окраску и снова стал прежним Гарри, молодым преуспевающим денди из общества. — Послушайте, вам здорово не повезло! Маргарет онемела от восхищения. Как мгновенно он преобразился. Бывает ли он вообще когда-нибудь самим собой или только меняет маски? От него пахнет дорогим одеколоном, аккуратный пробор, волосы уложены, может быть, лишь чуточку длинноваты. Носит классический темно-синий костюм старого покроя — такие, возможно, носили еще при Эдварде VIII, на ногах туфли из мягкой кожи, шелковые носки. Прекрасные украшения: бриллиантовая буланка в воротнике рубашки и такие же запонки; золотые часы на ремешке из крокодиловой кожи, кольцо-печатка на левом мизинце. Ладони большие, крепкие, идеально ухоженные ногти. Сама не зная почему, она еле слышно спросила: — Вы действительно пытались уйти из ресторана, не оплатив счет? Он с сомнением взглянул на нее, затем, будто все взвесив, решил признаться. — Да, именно так, — прошептал Гарри заговорщицким шепотом. — Но почему? — Потому что, если бы еще хоть одну минуту мне пришлось сидеть и слушать, как Ребекка Моэм-Флинт без умолку болтает о своих дурацких лошадях, я бы просто не выдержал, схватил ее за горло и придушил. Маргарет хихикнула. Она хорошо знала Ребекку Моэм-Флинт — крупную глуповатую девицу, дочь генерала, так похожую на своего отца простецкими манерами и громким командным голосом. — Могу себе представить! — Действительно, трудно найти более неподходящую компанию для красавца мистера Маркса. Подошел констебль Стив, взял у нее пустую кружку. — Ну как, леди Маргарет, уже лучше? Краем глаза она заметила, что Гарри Маркс не оставил без внимания то, как обратился к ней полицейский. — Спасибо, намного лучше. — Разговаривая с Гарри, она на какое-то время забыла о всех своих неприятностях и проблемах. Сейчас она о них вспомнила. — Вы так добры ко мне. Но я должна идти — у меня куча важных дел. — Да ну, не стоит никуда торопиться, — ответил констебль. — Барон, ваш папа, уже едет сюда, чтобы забрать вас. У Маргарет оборвалось сердце. Как это могло случиться? Она была уверена, что все уже позади. Боже, значит, она ошибалась, недооценивая возможности отца. В душу опять заполз липкий страх. Ей было страшно, как тогда, вначале, когда она шагала по дороге к станции. И вот сейчас наступит развязка, он гонится за ней и вот-вот будет здесь. Маргарет трясло. — Откуда он знает, где я? — в голосе девушки слышались истерические нотки,