Татуировка

МИЛКОВА и Валерий ВОСКОБОЙНИКОВ

Анонс

В Париже, едва начав пресс-конференцию, умирает знаменитый художник Антон Шолохов; а потом из морга исчезает его тело. Скоро в Петербурге один за другим начинают пропадать юноши, которым он сделал татуировки. Одновременно колумбийские службы безопасности заказывают знаменитому международному суперкиллеру Брамсу тайно переправить из России в Латинскую Америку человека, называющего себя то Чеченцем, то Иваном Ивановичем. Этот человек возродил прерванные было пути распространения колумбийского героина. Загадочную личность ищут и люди "Эгиды". Далекие, казалось бы, друг от друга преступления неожиданно переплетаются и находят отражение в судьбах многих людей.

ХОРОШАЯ НОВОСТЬ

К телефону Агнию позвали внезапно. Она сидела на летучке в кабинете главного редактора, где шло обсуждение материалов газеты за прошедшую неделю, и ждала, когда наконец кто-нибудь похвалит ее статью. По традиции это мог сделать ответственный секретарь. Но ему перед самой летучкой неожиданно позвонила медсестра из школы, в которой училась дочь, и сообщила, что у его девочки высокая температура. — Бери машину и мчись быстрее! — напутствовал его главный редактор. — Уж как-нибудь тут без тебя обойдемся. Вот они и обходились. А другого, кто бы знал недельные материалы не хуже ответственного секретаря, в газете не было. И Агния тихо страдала, оттого что текст, которым она так гордилась, пройдет незамеченным. Однако про статью заговорил Андрюша, молодой редактор отдела спорта. — А еще я предлагаю отметить среди лучших материал Агнии Евгеньевны, — начал он, — о премьере в театре у Льва Додина… И как раз в эту минуту на столе у главного зазвонил телефон. "Как же, отметили!" — подумала Агния. Главный недовольно взял трубку. Обычно секретарша Леночка во время летучки его ни с кем не соединяла. Видимо, случилось что-то экстраординарное. — Да? — удивленно переспросил главный. Андрюша растерянно приумолк, не зная, стоит ли продолжать начатую фразу о статье Агнии. Зато главный сам повернулся к Агнии. Но только не с тем выражением лица, с которым обычно он отмечал материал как лучший. — Есть такая, — проговорил он. — И как раз случайно здесь, у меня. Именно случайно. Пожалуйста. Да нет, ничего, просто у нас идет совещание. — И он протянул Агнии трубку: — Вас, Москва. Все на мгновение удивились. И Агния, неловко перешагивая через ноги — пространство в кабинете было не так уж велико, — подошла к телефону. — Агния Евгеньевна? — услышала она энергичный женский голос. — Москва, главный редактор издательства "Парнас". Агния попыталась слушать, так сказать, двумя ушами: одним, свободным от трубки, — то, как хвалит ее материал спортивный редактор Андрюша, а другим — голос московского издательства. Но из этого ничего не получилось, потому она и повторила слегка невпопад слова главного: — У нас сейчас летучка. — Я быстро, — проговорила московская дама. — Я случайно попала в Петербурге на ваш вечер в Доме журналистов, когда вы рассказывали о смерти Антона Шолохова. Вы ведь были рядом с ним тогда в Париже? — Да, но это произошло случайно. — Агния почти оправдывалась. — Я помню ваш рассказ. А сейчас издательство предлагает написать о нем книгу. У нас есть серия "Легендарный мужчина", вы ее, конечно, знаете… Об издательстве "Парнас" Агния что-то такое слышала, скорее всего, в рекламном ролике, так же как и об этой самой серии, а может быть, держала даже в руках какие-то их книги, да разве сейчас запомнишь хоть что-нибудь в нынешнем океане изданий! На всякий случай она уверенно подтвердила: — Да-да, конечно, я знаю, очень известная серия… — С директором вашу кандидатуру я обговорила. Мне бы хотелось увидеть вас на следующей неделе в Москве, а если это невозможно, вышлем вам проект договора электронной почтой. — Я приеду, — проговорила Агния совсем тихо, сдавленным от волнения голосом. Сейчас она слышала голос самой судьбы. И продолжение диалога ни в коем случае нельзя было доверять почте. — Запишите наши координаты. Тщетно Агния искала глазами на столе главного хоть какой-нибудь лоскуточек: его не было — главный гордился чистотой своего письменного стола. Пришлось, совсем уже обнаглев, придвинуть его перекидной календарь и на нем записывать московский адрес с номерами телефонов в придачу. Разговор с издательством закончился как раз в ту секунду, когда перестали обсуждать ее статью. — Все свободны, — объявил главный. Агния так и не поняла: вывесят текст, который она ваяла с таким волнением, среди еще двух-трех материалов на доску достижений недели для всеобщего обозрения, или, слегка похвалив, завтра уже забудут? И все же, когда после летучки она отправилась со всеми пить кофе, душа ее пела счастливые песни.

ЧЕТВЕРО И АВТОБУС

Рейсовый автобус Хельсинки — Петербург был заполнен на две трети. Группы финских туристов предпочитали не смешиваться со случайными пассажирами и ездили на автобусах своих туристических фирм. Уже в Выборге они накачивались русским зельем и, лениво поглядев на бесконечные сосновые боры, которые тянулись по обеим сторонам шоссе, быстро засыпали. Люди деловые давно имели постоянную визу и катались туда-сюда на своих "мерседесах" и "вольво". В рейсовом же автобусе чаще ездили, так сказать, одноразовые пассажиры — средние сотрудники всевозможных фирм, торговые представители, консультанты. Пограничный и таможенный контроль как с финской, так и с российской стороны был скорее чисто формальным, чем пристрастным. Единственное неудобство необходимость покинуть автобус во время таможенного контроля, так как автобус проверялся отдельно, без пассажиров. Служивые люди направляли путешественников в небольшое помещение, где листали паспорта, ставили на страницах свои штампы и очень редко задавали положенные по должностной инструкции вопросы, которые им самим казались идиотскими: "Наркотики есть?" Или: "Незадекларированную валюту везете?" А то еще был вопрос: "Чужие вещи провозите?" Пассажиры спокойно, каждый на своем языке, все отрицали. Да и то правда: кому взбредет перевозить из Хельсинки в Петербург все эту запретку. А потом люди снова входили в автобус, садились на свои места и погружались в полудрему. Ничем не приметный человек с седоватым, а может, просто русым ежиком на голове сидел у окна. Пограничникам он предъявил российский паспорт и на вопрос пограничника: "Домой возвращаетесь?" — согласно ответил: "Домой. Родственника ездил хоронить". Рядом с ним сидела светловолосая красавица лет двадцати. Уже в начале пути она, достав сигареты, спросила соседа: — Не возражаете, если я закурю? — И когда сосед, простецки улыбнувшись, сообщил, что не возражает, немедленно чиркнула зажигалкой. Сигареты ее были дамскими — тонкими и длинными, сосед вспомнил, что на Руси их называли "Зеленый Вок". Курила она нервно, не переставая, и попутчик уже с первых затяжек понял, что с девицей приключилось серьезное событие, однако первым вступать в беседу не стал. Девушка заговорила сама, услышав, как он сообщил пограничнику о похоронах родственника. — Вы родственника в Финляндии хоронили? — Там, у финнов. — Я тоже еду, можно сказать, на похороны. — Родители? — коротко спросил сосед. — Друг, то есть жених. В следующие десять-пятнадцать минут девушка сообщила, что ее зовут Ниной и что она студентка Лесотехнической академии, — в прошлом году неожиданно заняла шестое место в конкурсе "Мисс Балтийское море" и ее пригласила работать манекенщицей финская фирма. А сейчас ей пришлось срочно прервать контракт, потому что несколько недель назад в Петербурге исчез ее жених, тоже студент. И милиция как будто нашла его тело, только там с ним случилось что-то жуткое. Вроде бы с него сняли всю кожу, так что даже родители не могут его опознать. — Странные дела! — перебил ее рассказ мужчина. — Не могут бандюганы с человека сдирать кожу! Убить, пятку там утюгом прижечь, ток подвести — это сколько угодно. Извините, что я так выспрашиваю, да и вам, я понимаю, тяжело. Они что же — всю-всю кожу срезали, а тело — оставили? — Да А тело оставили. Девушка отвернулась к окну, и они несколько минут помолчали. По обеим сторонам шоссе продолжали мелькать прямые высокие сосны. — Невозможная история! — не выдержал сосед. — Это должен быть какой-то специальный псих, так сказать, умелец по снятию кожи, причем с явно поехавшей крышей. — Не знаю. — Но опознать же можно. По медкарте, по зубам. — У него с зубами всегда было все в порядке. Он даже этим гордился. Остались только волосы. — Девушка потянула за цепочку, которая была у нее на шее, и вытащила из-под блузки золотой медальон. — На последнее Рождество мы купили два одинаковых медальона и обменялись прядями волос. Знаете, как в старые времена, — объяснила девушка. -Я вам показывать не буду, они здесь. И на них сейчас вся надежда. — Генетическая экспертиза? — понял сосед. — Если экспертиза даст положительный ответ, значит, это он. И тогда будут похороны. Я даже не знаю, какой результат лучше… Сосед слушал ее молча, но сочувственно, а она вдруг начала извиняться: — Зря я вас нагружаю своими проблемами, но, вы знаете, мне просто больше некому рассказать. — Говорите мне все, Нина, — по-отечески успокоил мужчина со светлым ежиком, — не смущайтесь. Выговоритесь, и вам чуть-чуть полегчает. А дело странное, — добавил он. Разговор прервался нежданным резким тормозом автобуса — дорогу им преградила милицейская машина. Из нее выскочили четверо людей в бронежилетах под камуфляжем, в масках. Двое из них держали наизготовку автоматы. — Дорожный контроль, — объявил первый, самый длинный, войдя в автобус. — Дополнительная проверка. По нашим данным в автобусе провозится партия наркотиков. Один из водителей было запротестовал, что для такого контроля требуется специальное предписание, но длинный, молча, резким ударом ребра ладони по шее, его сразу вырубил. Второй водитель, сидевший на откидном стуле, лишь растерянно спросил: — Да вы что, мужики? — Но тут же отвернулся и стал подчеркнуто равнодушно смотреть в окно. — Прошу пассажиров вести себя спокойно, — объявил длинный в маске. — Любое сопротивление органам будет сразу пресекаться. Сейчас съедем с шоссе, проверим автобус и можете отправляться дальше. Другой милиционер, тоже в маске, широкоплечий, сдвинул водителя, который повис на руле всем телом, и сел на его место. — Ой, я боюсь! Тут что-то не то, — сказала шепотом девушка своему соседу и сжала его руку. — Молчите и не сопротивляйтесь, — посоветовал тот так же тихо, — если что — быстро под автобус. Автобус проехал метров пятьдесят по шоссе, свернул в лес на узкую грунтовую дорогу, спустился в ложбинку, окруженную густыми кустами, и замер. — Пассажирам покинуть транспортное средство, приготовить документы и декларации, — объявил длинный и первым сошел на землю. Сходя, он окинул взглядом ряды кресел и, наткнувшись на соседку пассажира с седым ежиком, кокетливо проговорил: — Какие тут девочки едут! Через несколько минут только медлительным законопослушным финнам было еще непонятно, что это — никакой не дорожный милицейский контроль, а нормальные бандиты. И все же видимость этого самого контроля пока сохранялась. — Всем встать лицом к автобусу, поднять руки! — кричал длинный, поводя стволом "Калашникова". Автомат у него был старинный, с деревянным прикладом, каких давно уже нет у спецслужб. Пассажиры послушно встали плечом к плечу у борта автобуса, уткнулись в него носами и, подняв руки, прижали их к грязноватому прохладному железу. — Не поворачиваться! — приказал длинный. Двое других парней, тоже в камуфляже, подъехали следом на милицейской машине, сноровисто открыли нижние багажные отсеки автобуса и принялись сбрасывать на землю чемоданы и сумки пассажиров. — Кто знает финский? — спросил тот же длинный. — Я, — несмело отозвалась Нина и слегка повернула голову. — Я сказал, не оглядываться! Встань рядом, будешь переводить. Значит так. Крайний слева три шага назад! Крайним слева был как раз немолодой финн. Девушка перевела ему слова длинного, тот отшагал, пятясь, нужное расстояние. — Багаж есть? Финн, видимо, понимал русский, потому что сразу отрицательно закачал головой. — Тогда документы и декларацию. — Длинный заглянул в декларацию и спросил: — Три тысячи? Пусть предъявит. Финн послушно вынул из внутреннего кармана голубоватые деньги. Длинный мгновенно с отработанной ловкостью выхватил их и объяснил: — Берем для проверки на подлинность. Встать на место. Следующей оказалась молодая русская женщина с мальчиком лет шести. Она была типичной пышнотелой кустодиевской дамой, а модная одежда делала ее весьма элегантной. — Эта бабец моя, — проговорил вдруг широкоплечий сквозь маску и сделал шаг в ее сторону. Прежде он только угрожающе наставлял свой "Калашников" на пассажиров. — Такую попку пропустить Бог не велел. — Ладно, багаж проверим, сделаешь ей полный осмотр, — лениво разрешил длинный. — Послушайте, вы что, с ума сошли! — возмущенно спросила Нина, исполнявшая роль переводчицы. — Здесь же ребенок. — У-тю-тю-тю, — передразнил ее длинный, — какие мы сердитые. — Микроб! Ее хочешь проверить? — обернулся длинный к широкоплечему. — У нее во влагалище точно наркота запрятана. — Не, я другую выбрал. — Ладно, тогда я лично ее осмотрю. Ой, как она красиво сердится! Вот телки-дуры! — проговорил он с деланным недоумением. — Сначала брыкаются, а потом говорят: "Спасибо, товарищ старший лейтенант". — Ты у нее цепочку проверь, — лениво посоветовал широкоплечий. — Не надо ее проверять, она медная! — И студентка-красавица испуганно схватилась за свою цепочку. — Ну-ка, ну-ка покажь. Ты чего там прячешь? Что, сама наркоту везешь?! Вот кто тут у нас курьер, значит? Длинный потянулся к ее шее и, легко отбив руку девушки, рванул цепочку. Через несколько секунд в руке у него уже болтался медальон с волосами жениха. — Посм-о-о-трим, что там, — проговорил он, наслаждаясь испугом владелицы. — Отдайте, слышите, отдайте, я вам потом заплачу, сколько скажете, только не это! Слышите! — начала умолять девушка. — Ну хотите, я на колени встану? — Ни хрена себе! — заинтересовался длинный. — Ты как будешь стоять: раком или передком? И тут недавний сосед девушки неожиданно стал его звать: — Товарищ старший лейтенант, а товарищ старший лейтенант, разреши повернуться, а то обдристаюсь! — Кто там голос подал? Ты, что ли? — и длинный с тремя звездочками на погонах, продолжая держать в руке медальон, болтающийся на цепочке, подошел к невидному мужику с седоватым ежиком. А тот повернулся и с дурашливо-жалкой улыбкой запросил: — Разреши за елку сбегать. У меня ж запасных штанов нету! Ей-богу, терпелка кончилась! — Со страху, что ли? — обрадовался длинный. — А то с чего же! — подтвердил пассажир, быстро-быстро стал переминаться с ноги на ногу и жалобно простонал: — Старший лейтенант, будь человеком, счас дристану! — Проводи этого мудака за елку, — скомандовал длинный широкоплечему, — и проследи, чтобы не рванул куда. — Иди! — повернулся он к пассажиру. Пассажир старательно и неуклюже засеменил к мелколесью, а следом, почти упираясь автоматным стволом ему в спину, пошел широкоплечий. В это время двое других закончили проверку багажа, отобрали якобы для экспертизы беспорядочную груду ценных вещей и стали заталкивать их в большие клеенчатые сумки. — Всем, кто сдал валюту на экспертизу, сесть в автобус. Скажи по-фински, — приказал длинный красавице, пряча ее медальон в карман. — Пацан тоже пусть садится. А ты, — он повернулся к элегантной молодой матери, — ты и ты, — сказал он еще двум русским девицам, которые, судя по всему, были сестрами, — оставаться здесь. И ты, — снова повернулся он к девушке, — сделаю тебе осмотр. Будешь себя правильно вести, отдам твою побрякушку. Пассажиры стали послушно усаживаться, а "старший лейтенант" недовольно повернулся к густым елкам: — Эй! Вас там вместе дристун хватил, что ли?! — Счас! — отозвался широкоплечий. Он не спеша вышел из-за елок, все с тем же "Калашниковым" и по-прежнему в маске, но был один. — Ты чего? — изумленно спросил длинный. — Да он там вроде как сдох. — Что за базар! Кончай! — Ну! Чего базар?! Сам посмотри. Длинный недоверчиво направился в сторону елок, но едва поравнялся с напарником, как неожиданно споткнулся и уже через мгновение лежал, уткнувшись лицом в мох. Широкоплечий резво подхватил его автомат и направил оба ствола на двух оставшихся бандитов, которые смотрели на него в немом изумлении. — Лежать! — скомандовал он и сделал предупредительный выстрел. Один бандит тут же рухнул на землю, другой тоже упал, но перекатился под автобус, быстро переполз на другую сторону, и пассажиры, прильнувшие к окнам, увидели, как он исчез, сорвав маску и продравшись сквозь густые кусты. Широкоплечий тоже, по-прежнему держа автомат наизготовку, сорвал левой маску, и все узнали в нем не неизвестного широкоплечего бандита, а того самого жалкого мужичонку, который запросился со страху в кусты. — Пассажиры пока на месте, водителям подойти сюда, — сказал он. — И вам тоже, — обратился он к своей бывшей соседке и элегантной молодой даме. В это время рядом с ним зашевелился длинный, и пассажир поставил ногу ему на шею. Тот водитель, что очухался после удара, и его сменщик быстро соскочили на землю. — Вот гады! Вот ведь гады! — повторял очухавшийся. — Веревки есть? — поинтересовался пассажир с седоватым ежиком. — А как же! Без них не ездим. — Ну так и вяжите. Этого и этого. — А мы? — несмело спросила молодая дама. — Я вообще-то вам так признательна!.. — Ладно! — отмахнулся он с улыбкой. — Все вроде бы кончилось. — И он показал на длинного: — Сейчас его свяжут. Возьмите у него валюту и раздайте людям назад. Строго по декларациям. Свои вещи пусть тоже разберут. — Он довольно взглянул на то, как старательно водители .обматывают веревкой длинного и спросил: — Масочку-то снимем или так оставить? — Не мочи меня, а, мужик! — негромко пробубнил тот. — Да ладно. Ты ж со мной по-человечески, отпустил за кусты. Свой медальончик у него взяли? — Нет, — испуганно ответила девушка. — Он его в карман засунул. В левый. — Мужики, у него медальон возьмите, отдайте девушке, а потом обоих в ментовскую машину, пусть там подремлют, — сказал сосед шоферам. — А четвертый? — спросил один из шоферов. — Который вас увел. — Этот-то? — переспросил пассажир. — Ему уже ничего не надо. Сам виноват — очень меня торопил. Еще минут через десять, когда пассажиры получили назад все отнятое, а ставшие нестрашными бандиты были отнесены в милицейскую машину, автобус, медленно пятясь, тронулся в сторону шоссе. Теперь рядом с юной красавицей место у окна было свободно. Пассажир с седым ежиком, забрав из автобуса небольшую дорожную сумку, остался при милицейской машине. Когда автобус отъехал на приличное расстояние, он пошел по лесной дороге в сторону того же шоссе. Не доходя до него метров тридцати, присел на поваленную сосну, которая пересекала небольшую полянку, и произнес спокойную короткую речь, обращаясь к густым зарослям елок: — Друг, слышишь, ты за мной не ходи и ножичком своим не целься — не долетит. Вроде бы ты умный, потому наяривай отсюда — сам понимаешь, сейчас здесь парад милиции и состязания служебных собак начнутся. Ему никто не ответил, но в елках началось шевеление. Когда оно затихло, пассажир вынул из сумки микрокомпьютер, изготовленный умельцами высочайшей квалификации в тайной лаборатории, место нахождения которой не знал даже Подсоединил крохотную трубочку сотового телефона, изготовленную в той же лаборатории, но другими умельцами, и через минуту на экране прочитал электронное послание: "Дорогой друг! Февральские друзья надеются вновь воспользоваться вашей доброй услугой. С надеждой на ваше согласие Координатор". Февральскими друзьями, а точнее, заказчиками, было правительство Колумбии. Тогда оно любезно попросило "Дорогого друга" по возможности уменьшить число наркобаронов, собравшихся едва ли не со всей Латинской Америки на тайный сходняк. Что и было исполнено. И за это, пройдя череду банков, на счет "Дорогого друга" в одном из отделений "Лионского кредита" прибавилась сумма с шестью нолями. Недавний пассажир с седоватым ежиком быстро отослал Координатору ответный текст: "Готов обсудить предварительные условия" — и выключил микрокомпьютер. Пока он убирал свою технику в самую заурядную дорожную сумку, сигнал помчался со скоростью света по околоземному пространству, переходя из одного сервера в другой, каждый раз меняя кодировку и принимая то вид картинки, то становясь обрывком музыкальной фразы. Последний из провайдеров находился в Новой Зеландии. Оттуда он отправился в сторону Координатора и наконец влетел в его модем. В те же минуты автобус со спасенными пассажирами затормозил у бетонной будки контрольного милицейского пункта, и пассажиры вместе со смущенными водителями, окружив на этот раз неподдельных милиционеров, принялись, перебивая друг друга, рассказывать о случившейся только что ужасной истории. Пожилой милицейский капитан сначала слушал их многоголосый рассказ недоверчиво. А потом, сообразив, наконец, что речь идет о бандитском нападении, взял с собой одного из водителей и поднялся с ним в будку, чтобы составить донесение. Еще минут через десять к месту событий была направлена мобильная группа захвата, двое дознавателей, эксперт, врач и проводник со служебной собакой. А на следующий день двое серьезных мужчин в одном из офисов суперсекретной структуры, которая для непосвященных называлась охранным предприятием "Эгида +", обсуждали несколько строк об инциденте на шоссе, попавших в суточный отчет дежурного. Сергей Петрович Плещеев, широкоплечий красавец, похожий из-за пшеничных усов и тонких дымчатых очков на некогда знаменитого телеведущего Влада Листьева, убийство которого так и осталось загадкой для большинства россиян, пометил эти строки красным фломастером и протянул отчет слегка сутуловатому человеку со штатской, чрезвычайно домашней внешностью. Первый был командиром той самой "Эгиды", имя второго звучало странновато и могло сойти за восточное. Поэтому при знакомстве он привычно расшифровывал потаенный смысл своего имени: "Осаф — это значит Общество содействия армии, флоту. Родители были люди военные, постарались так окрестить. Спасибо, что уж хотя бы не крейсером или самолетом назвали…" — Полагаете, это привет от Брамса? — спросил Осаф Александрович своего командира. — Нам так велено теперь его называть. — Похоже. Даже очень. Пассажиры и водитель хором описывают внешность спасителя, как "невзрачную" и без "каких- либо примет". Интересно, да? А он отходит за куст и преображается. Потом снимает маску и опять преображается. А бандит, вооруженный автоматом, лежит между тем в кустах со сломанной шеей. — Почерк его. Или того, кто работает по его системе. А если это он, какие будут указания от нашего руководства на этот раз? — Пока никаких. Его вычислили только мы с вами. И то очень даже предположительно. Пока будем считать наш вывод просто одной из версий. — А наши действия? — Осаф Александрович спросил и сам же ответил: — Взять под возможный контроль? Их подразделение было создано несколько лет назад для неконституционного уничтожения особо опасных уголовных авторитетов. С тех пор как времена переменились, они в основном работали по программе, которую чаще называли "Антитеррор". — Вот именно, — Сергей Петрович грустно усмехнулся, — ход возможный. Только пока, как вы помните, эта самая возможность зависела полностью от него… И все же — пусть ваши люди еще раз, попристальней, опросят водителей автобуса на предмет этого героя и потолкуют с пассажирами, чьи адреса зафиксированы. Попристальней, но аккуратно, чтобы и мысли ни у кого не возникло о нашем интересе. Никаких наводок. Но кое-какие детали могут и выплыть. — Задание понятно, Сергей Петрович. Тем более, это — только одна из версий. А ну как это не Брамс, а кто помоложе. Да еще в автобусе напарника оставил… Вариантов много. — Вот вы и постарайтесь их сузить… — Увидеть его хотя бы издалека, одним глазком. Что за таинственная персона!

ПЕРЕПИСКА В СЕТИ

А в это время "таинственная персона", на которую мечтал взглянуть один из руководителей фирмы "Эгида +", сидел за ноутбуком в однокомнатной квартире длинного двенадцатиэтажного дома. Этот спальный район Петербурга когда-то назывался поселком Веселый. Его застроили в два последних десятилетия существования СССР, окрестив улицы в честь революционных моряков — Крыленко, Дыбенко и комиссар-вумэн, красавицы Коллонтай. На поперечную улицу имен не хватило, и тогда, не терзаясь фантазией, ее, словно братскую могилу, назвали просто — проспектом Большевиков. В начале девяностых годов городская комиссия по переименованиям под руководством будущего вице-премьера Валентины Матвиенко много потрудилась над картой центральных районов и так изнемогла, что про поселок Веселый как бы забыла, предоставив потомкам возможность наслаждаться идеологическими названиями. Длинный дом, где находился человек, о котором разговаривали Сергей Петрович Плещеев и Осаф Александрович Дубинин, фасадом тоже выходил на проспект Большевиков. Мало того, он стоял почти напротив станции метро с точно таким же именем. Квартира была записана на фамилию, которая не значилась в компьютерах Интерпола. Там имелись Другие имена. В не слишком длинной, но и не такой уж короткой жизни, особенно если ее мерить не временем, а насыщенностью событиями, этого человека звали по-разному: Антоном, Константином, Федором, Алексеем, а также Рустамом, Равилем, Фархадом, Шато, Ароном, бывали у него документы и на иные имена. Когда-то он пересекал границы как Фридрих Вайсгерц, Пьер Дегейтер, Джордж Петерсон. Каждое из этих имен было однажды внесено в компьютеры Интерпола и потому отработано. По виду он никак не был похож на того самого легендарного "Дорогого друга", о котором ходили легенды в сети. "Дорогой друг" исполнял самые, казалось бы, невозможные заказы, причем не только частных лиц, но и правительств. Из-за этого в виртуальном мире время от времени возникала большая сумятица. Когда, например, правительство Колумбии сообщало, что заочно награждает его орденом Большого золотого креста и дает статус почетного гражданина города Картахена, а правительство какого-нибудь "Тамбу-Ламбу" так же заочно приговаривало его к смерти. Он был неуловим для всех спецслужб, хотя ходили и противоположные слухи — о том, что он является законспирированным агентом не просто спецслужбы какой-то одной страны, а всей Большой восьмерки великих держав и общается напрямую лично с их президентами. Правда, в Интернете гуляли и сведения стороннего свойства — они начисто отрицали само существование этого человека и утверждали, что кое-кто, например журналисты и писатели, с целью дезинформации создают некий типаж, чтобы валить преступные подвиги различных людей на одного вымышленного ими персонажа. Об этом иногда думали и те, что были доверенными лицами "Дорогого друга". Основное время суток они проводили в виртуальном мире, и знать о существовании друг друга им было не положено. Как ни странно, зачастую это были молодые инвалиды, прикованные к компьютеру с детства. В результате все они давно превратились в великолепных хакеров. По своему дому и квартире они передвигались с трудом и уверенней чувствовали себя в коляске. Но Всемирная паутина давала им ощущение могущества. А знание ее тайн, необходимое клиентам, их кормило. Послание от одного из таких юношей, очередного доверенного лица, и высветилось на экране "Дорогого друга". "Дорогой друг! Ваши февральские друзья благодарят Вас за понимание их проблем и готовы принять согласованные с Вами условия. Однако они заранее предупреждают, что задание будет отличаться своей спецификой. Указанного ими человека Вам следует поставить в обозначенные время и место живым. Только в этом случае они гарантируют выплату всей оговоренной суммы". Выкрасть человека, которого охраняли профессионалы, было непросто. Гораздо легче было оборвать его жизнь. Но согласованная сумма это учитывала, так же как и высочайшую квалификацию исполнителя. Поэтому ответ "Дорогого друга" состоял из нескольких слов: "Готов приступить к заданию".

ГОСТЬ В ГАРЕМЕ

— Мы подготовили для вас несколько типов детей, сеньор Гамзаев. Если желаете, я приглашу шеф-дизайнера. — Владелец, он же генеральный директор этого интимного предприятия, был пятидесятипятилетним высоким поджарым немцем. В отличие от большинства сотрудников, ходивших в шортах, . он был в элегантном белом костюме. Ирония ситуации заключалась в том, что его собеседник из Чечни, с которым господин Норман беседовал прежде только по телефону, был одет в точно такой же костюм. Хотя слава и гордость Карибского побережья — маэстро Кавальо уверял, что никогда не повторяет свои модели. С другой стороны, костюм от Кавальо, пусть даже копия — надежней любой рекомендации. Странный чеченец приехал без переводчика и говорил по-немецки с ярко выраженным славянским акцентом. Альфред Норман был сыном генерала вермахта, который сумел в мае сорок пятого года по чужим документам перебраться из лежавшей в дымящихся руинах Германии сначала в Аргентину, а потом обосновался здесь, в Колумбии. Немецкий был для Альфреда родным, но столь же родными стали для него испанский и английский. Однако выходец с Кавказских гор предпочел немецкий. Норман включил монитор компьютера, и через минуту на экране появился первый младенец. — Это, как вы видите, явный афроамериканец. Точнее, американка, девочка. — Славная девчушка, — отметил господин Гамзаев. — Это — китаяночка. — Тоже неплохо, но мне она не понадобится. — Тогда две девочки европейского типа. — И Норман снова нажал на клавишу. — Это — общий тип, скорее, северо-германский, а это — славянский. Детям, которых они рассматривали, было от роду не больше месяца. Все они были сфотографированы голенькими в момент сна, и на лице у каждой прочитывалась тихая блаженная радость. — Хорошая работа, — похвалил Гамзаев. — Через десять дней любая из них может быть у вас. — Отлично. В таком случае я заказываю одиннадцать экземпляров европейских младенцев. А через неделю еще одну партию. И так каждую неделю. Надеюсь, их качество будет не хуже? — Господин Гамзаев, чтобы вы убедились в качестве нашей продукции, я приготовил для вас короткую экскурсию. Не пугайтесь, это займет немного времени. Да и ходить далеко не надо. Норман подошел к стене и нажал на одну из деревянных панелей, которыми был отделан весь кабинет. Через несколько секунд часть стены стала плавно отъезжать. Сначала назад, потом вправо. — Прошу. — И хозяин приглашающе указал рукой на обнаружившееся соседнее помещение. Гость сделал шаг туда и на мгновение растерянно замер. В небольшом зале находились десятка полтора молодых обнаженных женщин. Некоторые из них полулежали на диванах, другие сидели в креслах, молчаливо общаясь друг с другом, двое вели беседу стоя. — Да, скажу я вам, этот великолепный гарем производит шоковое впечатление! — произнес оправившийся от неожиданности гость. — Пощупайте, какая у них славная кожа, — предложил Норман. — Потрогайте, не опасайтесь, они ничего не чувствуют. Но зато — примут любую позу по вашему желанию. — И Норман, подойдя к одной из стоящих женщин, посадил ее в свободное кресло. — С ними можно делать очень многое. Они абсолютно как живые люди. Я бы сказал, все, что нужно большинству мужчин для любви, у них лучше, чем у живых людей. А ведь среди наших клиентов чаще встречаются весьма опытные, утонченные… Но наши девочки устраивают даже их. — Да, это совсем не то, что "резиновую Зину купили в магазине". — Гамзаеву пришлось перевести эти стихи прозой. — С ними можно мыться в душе. А после коитуса желательно вымыть в ванне или в бассейне. Подсыхают они быстро. Как видите, их кожа по структуре, эластичности и внешнему виду абсолютно соответствует человеческой, я бы сказал: она лучше человеческой. Мы даем нашим моделям гарантию на десять тысяч ударов плеткой. — Испытывали? — Видите ли, естественно, отношения с любым клиентом у нас могут быть только приватными, и я не хочу сказать, что они обязательно станут срывать на моделях свои комплексы, и все же мы готовим наших девочек к любой ситуации. Кроме, пожалуй, двух: их нельзя прижигать горячим утюгом и обливать кислотами: серной, азотной, соляной, плавиковой. Но и то и другое пока клиентам в голову не приходило. Хотя… однажды мы столкнулись с неожиданностью: у двоих мужских особей был откушен пенис… — Так вы производите и мужчин? — удивился Гамзаев. — Я-то считал, что только женские модели. — Всего лишь экспериментальные варианты, которые мы пока доводим до оптимума. — Да, девочки у вас хороши. — Чеченец не удержался и осторожно погладил одну из моделей. — И в каждой — своя загадка, своя эротика. Так бы и захватил их всех с собой! — Каждую мы обсуждаем с клиентом. Но если хотите, для вас сделаем копии. — Тут Норман подумал, что одну копию — белый костюм от Кавальо — Гамзаев уже приобрел. — Это шутка. Наши воины не нуждаются в искусственных женщинах. Мы заказываем только младенцев. — Тогда считаем дело решенным? — Маленькое пожелание.. — Гамзаев взглянул прямо в зрачки Норману, от чего тот сразу почувствовал себя неуютно, но взгляд выдержал. — Через час-полтора мой человек привезет одиннадцать небольших контейнеров. Нужно, чтобы они были внутри младенцев. Контейнеры стерилизованы. — Гамзаев продолжал смотреть в глаза Норману. — Вам не интересно знать, что в них? — Господин Гамзаев! С какими только прихотями клиентов мы не сталкиваемся! У нас приватное производство. Мы исполняем ваш заказ, и только. Кстати, мы сделаем для вас приятное дополнение: в тельце ребенка будет вмонтирован микродвигатель. Благодаря ему каждый младенец сможет делать сосательные движения губами и засасывать около трехсот миллилитров жидкости. Естественно, встроенную емкость необходимо промывать. Все будет объяснено в инструкции. Полагаю, такое дополнение вам не повредит? Гамзаев согласно кивнул. — Это может пригодиться. — Одна лишь деталь: стоимость заказов, учитывающих особо интимные пожелания клиентов, у нас всегда повышается в полтора раза… Все остальное никого не должно интересовать. В случае вашего согласия мы готовы немедленно приступить к работе. — Это я и хотел услышать. Мой человек заберет их у вас через десять дней. А потом… мы, возможно, поговорим и о мужских особях… Скорее всего, мне понадобятся тринадцать экземпляров. Тринадцать абсолютно одинаковых мужских тел… Но это чуть позднее. Норман проследил, как гость с Кавказа быстро пересек раскаленное солнцем пространство от дверей здания до своего автомобиля и, едва заведя двигатель, сразу включил внутренний кондишн. Когда машина проехала мимо охранника, он выругался по-немецки, как это делал когда-то отец, который воевал на Восточном фронте: — Русише швайн! А его гость в те же минуты, ведя машину одной рукой, другою снимал с потного лица едва державшиеся тонкие черные усики, а потом — парик с черными жесткими, как проволока, прямыми волосами. Нескольких минут жаркого воздуха, когда он шел по двору под солнцем, а потом сел в раскаленную машину, хватило, чтобы он взмок от затылка до пяток. Содрав пиджак, прилипший к спине, он бросил его на соседнее кресло. Потом нащупал платок в кармане и утер им лицо, а также голову со светлыми слипшимися кудряшками. Дело шло хорошо, и этому, казалось бы, надо было радоваться, но отчего-то у него было плохое настроение. Он вспомнил Нормана и проговорил по-русски: — Фашист недорезанный!

С МЕЧТОЙ О СОБСТВЕННОМ БЭБИ

На международный аэропорт колумбийского города Картахена одна за другой со стороны Карибского моря наползали тяжелые тучи. С трудом перевалив через крыши современных зданий с затененными стеклами, они накрыли все видимое пространство непроницаемой мглой. Да и самого видимого пространства почти не осталось — оно скукожилось до территории слышимости человеческого крика. И это пространство с трудом пробивали прожектора, поставленные по периметру с крыши аэровокзала. Уже сорок минут, как после сообщения о закрытии на взлетно-посадочных полосах замерла жизнь. Машины по шоссе двигались с зажженными фарами. А над ними в клубящейся тьме что-то громыхало, искрилось, озаряло на миг вспышками молний, прочерчивающими половину неба. Кондиционеры в здании аэропорта с трудом справлялись с удушающе-влажной жарой. Само здание быстро заполнилось встревоженными потными пассажирами. Количество их прибывало с каждым новым автомобилем. Одни осаждали справочную службу, стараясь перекричать друг друга, что-то требовали у дежурного персонала, другие со спокойствием древних стоиков усаживались на свои пластмассовые чемоданы. Мария Хименес неприкаянной тенью бродила между ними по залам и приглядывалась к парам с грудными детьми. Она никуда не улетала. По крайней мере, сегодня. Неделю назад у нее родился ребенок, которого они с отцом ребенка так ждали. Но только Господь в этот миг отвернулся от нее, а Мадонна не расслышала ее молитвы, и ребенок родился мертвым. Отец ребенка пока не знал об этом несчастье — он был по делам фирмы в Европе и ему полагалось вернуться через неделю. К этому времени Мария должна была представить живое здоровое новорожденное дитя. Уж кто-кто, а она-то хорошо знала, что только в этом случае можно надеяться, что ее будут звать не Хименес, а сеньорой де Коста, что она войдет в дом отца своего ребенка полноправной госпожой. Она приняла решение спустя несколько минут после того, как перед ней с виновато-скорбным лицом предстал врач. — Мужайтесь, Мария, мы делали все, что могли, но ребенка спасти не удалось… Пожалуй, решение было принято ею еще раньше. Она как будто предчувствовала неудачный исход. И здесь в этот день свое решение выполняла. Только в аэропорту, где ненадолго сходятся толпы людей, чтобы тут же разлететься во все стороны мира, можно похитить младенца у зазевавшихся родителей. Она рассчитала в деталях посекундно всю операцию и теперь с утра подстерегала удачный миг. Обстоятельства оказались не так просты, как виделись издалека, и все же этот миг наступил. Это ничего, что родители были белыми, в конце концов, можно будет сказать, что ребенок в ее бабушку с Украины, которую после войны в Европе судьба забросила в Колумбию. И, кстати, насколько она помнила бабушкин язык, эти родители тоже вроде бы были славянами. Они поставили коляску с ребеночком около невысокого .барьера посередине зала, а сами уселись за барьером, чтобы тянуть через соломинку коктейль со льдом. Пресвятая Дева вняла ее молитвам — лишь два рядом стоящих кресла были свободны, и оба они располагались спиной к ребенку. Теперь самым важным было изобразить на несколько секунд неспешность и спокойную материнскую улыбку. Это Мария и сделала. Не торопясь, постоянно следя боковым зрением за тянущими прохладный коктейль родителями, она подошла к коляске и улыбнулась так ласково, как она собиралась всю жизнь улыбаться своему ребенку. Если бы ее прихватили сейчас, Мария объяснила бы, что ребенок проснулся, заплакал и она взяла его, чтобы успокоить, пока родители наслаждаются прохладным напитком. В левой руке у нее была большая пустая сумка. Продолжая улыбаться, она вынула из коляски спящего ребенка и сделала всего три шага в сторону. Теперь надо было немедленно смешаться с толпой. Что-что, а уж толпа в этот день и час была здесь повсюду. Расположение дамских туалетов было ею выяснено заранее. В туалете она мгновенно раскрыла на сумке молнию, вынула парик, очки и аккуратно положила в сумку продолжающего спокойно спать младенца. Ей даже хватило самообладания, чтобы взглянуть на себя в зеркало. В этом парике она выглядела чудовищно, но зато неузнаваемо. Удивительно, что, когда она вышла из туалета с младенцем в сумке, по аэропорту все еще не была объявлена тревога. По всей видимости, родители продолжали высасывать свои коктейли, да и куда им было торопиться: аэропорт закрыт, а их кресла за столиком — единственные места, где можно было присесть. Мария постаралась припарковать машину как можно ближе к зданию аэровокзала, и все же подход к ней занял кое-какое время. Когда же она пробралась по узким лабиринтам, стараясь не задевать сумкой — ведь там было нежное тельце младенца — за чужие бамперы и двери к своему "Форду", выяснилось, что выехать оттуда она сможет очень нескоро. Мгла сгустилась еще сильнее, душное затишье сменилось усиливающимся ветром. Было ясно, что с минуту на минуту ударит ураганный ливень, а она стояла перед собственной машиной и не могла подойти к ее дверям — машина с обеих сторон была вплотную зажата автомобилями. Бешеный порыв ветра чуть не сорвал с ее головы парик, и оставалось быстрее пробраться назад к зданию. А там сесть в первое подвернувшееся такси. Главное — скорее отсюда исчезнуть, машину можно будет забрать потом. Так произошел первый сбой в продуманном ею плане. Второй сбой произошел сразу следом за первым. Она забыла об особенности своего организма — от волнений ей потребовалось немедленно вновь оказаться в туалете. "В здании уже наверняка тревога, но в первую очередь станут осматривать пассажиров с детьми, — подумала она. — Лишь бы ребенок в сумке не заплакал, проснувшись". Но ребенок вел себя удивительно спокойно, и она была ему за это благодарна. Даже не зная толком, мальчик у нее или девочка — младенец был завернут в белое совсем легкое одеяльце, — она уже любила его. Странно, но судя по всему никакой тревоги по-прежнему в залах аэропорта объявлено не было. Пассажиры с грудными детьми свободно перемещались по залам, и ими никто не интересовался. Что ж, так им и надо, этим беспечным родителям! В конце концов, им еще нет тридцати, и они легко смогут сделать себе другую малютку. У них наверняка нет таких обстоятельств, как у нее. Туалеты на сей раз оказались занятыми все, и Марии пришлось отстоять перед дверьми несколько минут. Она тихо молилась, чтобы из сумки не раздался плач. Слава Богу, ее молитва на этот раз помогла. Наконец она захлопнула за собой дверь туалета, осторожно поставила сумку на пол и совершила то, ради чего сюда устремилась. Но раз уж она была отделена от всего человечества дверью, то решила хотя бы взглянуть на унесенное дитя. Конечно, именно при открывании молнии ребенок мог проснуться. Но желание хоть мгновение полюбоваться на приобретенную дочь или сына пересилило страх. Мария встала на колени перед сумкой и медленно, очень осторожно приоткрыла молнию. Младенец упоительно спал, прикрыв глаза, и нежные розовые губки его приятно блестели. "Какой милый! Мой хороший!" — хотелось ей сказать и тут же прижать к груди, из которой эти дни она сцеживала молоко. Кончиком указательного пальца едва-едва Мария прикоснулась к его лобику, и что-то ее сразу насторожило. Лобик показался ей как-то уж чересчур прохладным. Но разбираться в этом было не время и не место. Надо скорее закрывать сумку и ехать отсюда домой, но она все же попробовала прикоснуться еще раз, теперь к щеке. Щека тоже была холодна. Точнее, как сказал бы учитель физики в лицее, куда в детстве ходила Мария, температура щеки равнялась температуре мертвого тела. С ужасом, не доверяя самой себе, Мария вытащила ребенка из сумки и распеленала его. Это была девочка. Очень хорошенькая девочка в возрасте двух-трех недель. А может, и месяца. Точно о такой Мария и мечтала. Но только эта девочка была мертва! Поэтому-то она и не плакала, лежа в сумке. В ужасе она стала запихивать мертвое тельце назад. Еще неизвестно, отчего эта девочка умерла. А что, если ей не хватило воздуха в сумке и она прямо во сне задохнулась? Одно дело — похитить, чтобы любовно выращивать девочку, записав ее своей дочерью, а другое — убить ребенка собственными руками. Такой грех Мария на себя никогда бы не взяла. От ужаса ей пришлось снова воспользоваться туалетом. И в эти секунды она сообразила, что оставлять здесь младенца нельзя. Если у дверей по-прежнему очередь, вошедшая следом сразу сообщит полицейским о страшной находке. С другой стороны, уж теперь-то наверняка объявлена тревога. Еще не хватало, чтобы ее схватили не как похитительницу детей, а как убийцу. Следовательно, надо, сделав спокойное улыбчивое лицо, выйти из туалета и попросить какого-нибудь мужчину приглядеть за сумкой. А уж после этого исчезнуть отсюда любым способом, чтобы дома спокойно обдумать, как поступать дальше. Она проверила, не осталось ли в карманах сумки каких-то квитанций, чеков с ее координатами. Все было чисто. Теперь можно было, смущенно улыбаясь, покинуть туалет. С улицы доносился бешеный рев ветра. По окнам аэропорта молотил дождь, и выходить из здания было немыслимо. Она, как и решила, пристроила свою сумку к ногам молодого мужчины в очках и отправилась в другой конец аэропорта. По пути она наткнулась на родителей похищенного ребенка. Лица их казались озабоченными, но в полицию они, судя по всему, явно не заявляли. И это было странно.

МЕДИЦИНА БЕССИЛЬНА

Начальник службы безопасности аэропорта Карлос Хуан Шумейкер чувствовал себя отвратительно. Положенную дозу таблеток он проглотил, но таблетки в такую погоду помогали мало. Хотя, как знать, без них он, может быть, и вовсе лежал бы поперек кабинета, как это случилось несколько месяцев назад. Правда, кабинет тогда был другим — значительно просторней. Да и сам он тогда ведал не безопасностью аэропорта, а вел в масштабах страны войну с наркобаронами. Война закончилась обширным инфарктом, потом, после того как ему вшили в грудь два шунта, коллеги подобрали более спокойное место. Правда, и количество наркобаронов значительно поубавилось. Но лишь на месяц-другой. Теперь же, судя по тем секретным сводкам, к которым он был допущен как советник правительства, объем уходящих из страны наркотиков снова подрос. Причем молодая поросль наркодельцов стала действовать аккуратнее, и какими путями уплывал или улетал конечный продукт подпольных героиновых производств, не ведал никто. Еще одна причина его перемещения на эту должность. Его аэропорт, имеющий статус международного, мог стать удобным перевалочным пунктом как для террористов, так и для наркокурьеров. Заступив на службу, Шумейкер усилил службу безопасности — ему были даны почти неограниченные права. И тем не менее пока не поймал ни террориста, ни наркокурьера. Всяческих нелегальных эмигрантов можно было ежедневно отлавливать толпами и, загрузив на корабли, отправлять на другую сторону океана, поскольку в основном это были вьетнамцы с китайцами. Только за чей счет отправлять? И большинству пойманных непонятным образом скоро удавалось выйти на волю, как-то зацепиться, куда-то пристроиться. Однако ряды террористов и наркокурьеров они пополнять не желали. Этот бизнес они считали чересчур рискованным. И все же месяца полтора назад героин снова потек из страны широкой рекой. В хорошие для здоровья часы он об этом много раз думал. Однако не нынешним вечером. Сегодня вместо тяги к размышлениям ему мечталось разложить свое битое болезнями тело на плетеном диване и просто лежать, прикрыв глаза, погрузившись в туманную полудрему. Но эти мечтания прервал сержант Батильдос в пропотевших брюках, приведший дрожащего от страха, почти плачущего пассажира. Приведенный был типичным яйцеголовым из Европы. Одетый в шорты и футболку, он наверняка где-нибудь дома корчил из себя отъявленного смельчака, но, едва попав в переделку, стал пускать сопли. И точно, паспорт у него был бельгийский, к тому же парень едва говорил по-испански. Поэтому им пришлось перейти на английский. — Она попросила меня постоять около своей сумки всего минут десять, — говорил он, то снимая, то вновь надевая свои очки. — Через час я захотел пить, но ее по-прежнему не было. Я испугался, вдруг это террористка и, действуя по инструкциям, подозвал сержанта. Я клянусь вам, это не моя сумка, я всего лишь за ней наблюдал, ее мне оставила незнакомая женщина. Иначе, с какой бы стати я стал подзывать этого сержанта! — Сеньор, я нарушил правила безопасности, не надо было открывать ее в помещении здания. Но, ей-богу, я сразу понял, что в сумке нет никакой бомбы, и в то же время эта история показалась мне подозрительной. — Ближе к делу, сержант, — поторопил его Шумейкер. — Да дела, в общем, никакого и нет, если не считать мертвого ребенка, которого зачем-то подбросила неизвестная. Если этот господин, конечно, говорит правду. Пассажир снова, всхлипывая, стал уверять, что у него и в мыслях не было их обмануть. Однако Шумейкер не стал его слушать. Нажав клавишу внутренней связи, он сразу пригласил врача. Ребенок, и к тому же мертвый — это по части медицины, а никак не службы безопасности. Врач явился мгновенно. И, раздев ребенка, замер в оцепенении. — Ну что там у вас еще? — недовольно поторопил его Шумейкер. — Он что, все-таки живой? — Сеньор, это не человек. Это — искусно сделанный муляж. Кукла, но мастерски сделанная. У нее расслаблено тело. — Какого черта! — заорал Шумейкер на пожелавшего выслужиться идиота-сержанта. Но тут же прервал себя: — Стоп-стоп-стоп. Доктор, попробуйте-ка произвести вскрытие этой славной куколки. Сержант, вы правы, у нее и в самом деле уж очень человеческое личико. Чересчур человеческое. И тельце тоже. В душе его в это время играли фанфары. Неужели он нашел то, о чем как раз сегодня не желал думать!

"МОЙ МАЛЕНЬКИЙ ПАРИЖ"

Уже год среди журналистов Агния считалась специалистом по смерти всемирно знаменитого художника Антона Шолохова. И случилось это благодаря ее поездке во Францию. Командировка в Париж свалилась на Агнию почти так же внезапно, как теперь звонок из московского издательства. А все оттого, что когда-то она, молодая журналистка, получила задание газеты сделать материал о Дворянском собрании, которое создавалось в Санкт-Петербурге. Большинству сограждан эта забава с титулами и достоинствами казалась тогда мимолетным анекдотом, нелепой политической игрушкой. Честно сказать, и сама Агния тоже представляла членов организации, создание которой должна была описать в тридцати строках, комичным и малочисленным сборищем ряженых в заплесневелых камзолах и париках, вынутых из музейных подвалов. Будь у нее в тот день журналистский опыт чуть больше, с этим представлением она бы, возможно, так и осталась. Однако это было ее первое настоящее задание. К тому же компания, которую она застала во дворце Белосельских-Белозерских, что стоит на Невском проспекте у Аничкова моста, состояла в основном из "людей с умными лицами, одетых аккуратно, но бедно". Так выразился один ее знакомый. То есть это были именно ее люди. Узнав, что скромно сидящая двадцатитрехлетняя Агния, старательно записывающая в блокнот их речи, — журналистка и к тому же принадлежит к старинному дворянскому роду Самариных, они и ее немедленно включили в члены оргкомитета. Так она неожиданно стала не последним человеком в Дворянском собрании своего города. И все же, когда возникла необходимость лететь в Париж кому-либо из журналистов, Агния даже не надеялась, что этим журналистом станет именно она. В правлении был весьма пронырливый молодой человек, который умудрялся едва ли не каждый месяц летать в Европу и Штаты от всевозможных фондов, советов и комитетов и всюду делился опытом построения либерального общества. Само собой, парижское задание тоже доверили ему. Но, получив бумаги, этот знаменитый халявщик отправился на своем "Фольксвагене" на дачу, по дороге сбил ребенка, пытался удрать, был задержан и теперь в ожидании суда сидел с подпиской о невыезде. А тут выяснилась еще одна неожиданная подробность. И прозвучала она, словно привет из далеких полузабытых времен. Дело в том, что Агния и брат ее Дмитрий не знали ни своих дедов, ни бабок. Все они погибли молодыми в первые годы советских репрессий. Но сохранилась сестра деда — ей посчастливилось выйти замуж за знаменитого академика. В этой семье отец Агнии и Дмитрия воспитывался с младенческих лет. Агния хорошо помнила приемную мать отца — крупнотелую восьмидесятилетнюю, нет, не старуху, а даму, читавшую книги в подлинниках на французском, немецком и английском. Однажды, Агнии было тогда лет десять, эта двоюродная бабушка уединилась с нею и Дмитрием и рассказала историю их рода. Честно говоря, из всех сюжетов Агния хорошо запомнила лишь два: про "Бархатную" книгу дворянских родов и о трех Екатеринах. Оказывается, когда по приказу царя Алексея Михайловича, который был отцом Петра Великого, сожгли старые книги боярских родов, чтобы уничтожить местничество, то завели "Бархатную" книгу. И в нее заново записали старинные дворянские фамилии. Эта книга хранилась в Кремле, и фамилия Самариных тоже была в нее записана. Вторая история была про трех подружек, а если точнее, то про далекого предка Агнии, юную Катеньку Самарину, ее подругу — столь же юную великую княгиню Екатерину Алексеевну (будущую императрицу Екатерину Великую) и третью юную деву — Екатерину Воронцову (будущую Дашкову -.директора Российской Академии наук). Сюжет был как раз о том, как Катенька Воронцова влюбилась в случайно увиденного на улице молодого офицера необычайной красоты, Дашкова, а Катенька Самарина и будущая императрица Екатерина Алексеевна помогли удачному устройству их брака. Эти истории Агния воспринимала подобно сказкам. Все равно, как если бы ей стали рассказывать о том, что ее предки — сама Василиса Премудрая или Добрыня Никитич, от которого, кстати, если верить древним родословным, и в самом деле шел их род через знаменитого киевского боярина Вышату. Уже в более взрослом возрасте она узнала и о других предках: например, Юрии Федоровиче Самарине, которого называли душой и мотором крестьянской реформы 1861 года. Правда, потом дети и внуки тех самых крестьян, которым большой любитель народа русского, либеральный предок Агнии помог получить свободу, как раз и расстреляли его собственных детей и внуков. Но это уже — печальная деталь любой революции. Бабушка показала тогда же и старинные документы, которые свидетельствовали о записи их рода в дворянские книги. И вот теперь этот рассказ из детства неожиданно материализовался. Выяснилось, что старший брат погибшего деда, Иван Андреевич Самарин, успел эмигрировать, прожил в Париже много лет и передал своей дочери записки той самой Катеньки Самариной, что вместе с великой княгиней Екатериной Алексеевной устраивала брак Екатерине Воронцовой-Дашковой. А дочь успела завещать их перед недавней кончиной Дворянскому собранию Петербурга. Сначала совпадению фамилий никто не придал значения. Но когда выяснилось, что Агния — не какая-нибудь случайная однофамилица, а наследница этого самого рода, то, само собой, она стала единственным кандидатом на поездку. И в результате ее срочно отправили во французское консульство за визой. Все же Агния колебалась: ей сказали, что у приглашающей стороны хватит средств только на оплату дороги туда и обратно. Поселить же ее могут на квартире у кого-нибудь из соотечественников. Но Агния, которая всегда старалась заплатить за других, представить себя приживалкой, пусть даже кратковременной, не могла. С другой стороны, денег, чтоб снять в Париже гостиничный номер, у нее, естественно, не было. Колебания длились два дня. — Немедленно в консульство! — сказал на третье утро Глеб, узнав, что она все еще раздумывает. И, отодвинув чашку с кофе, выложил на стол пять бумажек по сто баксов. — Я узнавал, на дешевый номер и дешевый прокорм этого хватит. Не полетишь в Париж, будешь достойна всяческого сожаления! За недолгую семейную жизнь Агния успела привыкнуть к этой привычке мужа: в моменты волнения он высказывался высокопарно. — Глебушка, неужели ты их занял из-за меня?! — ужаснулась Агния, боясь прикоснуться к купюрам с портретами американского президента. — Нам же никогда не отдать! — Допустим, филологи тоже иногда получают гранты… Фонд фундаментальных исследований. Агния посомневалась в истинности его слов, но в конце концов деньги взяла, хотя про себя поклялась расходовать их лишь на краю голодной гибели. И поэтому в последние дни перед отлетом с благодарностью записывала в блокнот советы знакомых на тему "Как прожить неделю в центре Парижа почти без денег и не умереть с голоду". Тем более что слегка поголодать она стремилась давно и часто — ей казалось, что склонность к полноте уже переходит дозволенные границы. Слегка поголодать Агния стремилась с шестнадцати лет, . правда, чаще дневное голодание у нее кончалось ночным съедением батона с могучим куском колбасы. Естественно, она не заглатывала их целиком, как удав, а делала из них бутерброды, но результат от этого не менялся. И все же в те дни гораздо больше Агнию мучило иное: во что, собственно говоря, она там, в Париже, оденется? Все-таки представительнице петербургского дворянства нужно и, так сказать, прикид иметь соответствующий. А у нее вся одежда была из секонд-хэнда. В родном городе она выглядела вполне прилично и даже слегка попсово. Но забавно было бы, если какая-нибудь француженка или заезжая американская туристка признала на ней собственную блузку или юбку. Однако и эта проблема рассосалась сама собой. Уже через два-три дня Штопка, жена брата, вместе со своими подругами навезла ей столько одежды, что Агния даже не все и примерить успела. Выложив на стол свои доллары и заставив ее принять решение, Глеб еще и полюбопытствовал: — Хотел бы я знать, на каком языке ты станешь там изъясняться? Агния кончила французскую школу, в университете же учила английский и на экзаменах получала пятерки. Ей даже когда-то казалось, что в обоих языках она достигла кое-каких высот. Потом поняла, что высоты эти — весьма мнимые. Простые тексты она, конечно, читала без словаря и при общении с иностранцами легко могла выговорить несколько фраз. Однако, когда эти самые иностранцы сами заговаривали с ней, она тут же растерянно умолкала. Или кивала головой с легкой улыбкой идиотки, потому что ни одного слова из их скороговорки понять не могла. В отличие от брата. Вот у кого французский сидел в генах. Даже отслужив армию, он не только не забыл язык, а наоборот — стал говорить еще уверенней. В своей милиции, или как там ее, прокуратуре, он был, возможно, единственным, кто так свободно говорил по-французски. Не зря же, когда однажды прилетел парижский полицейский комиссар Симон Пернье, Димку заставили принять его в их родительской квартире. А ей, Агнии, тогда еще незамужней сестре, пришлось изображать гостеприимную хозяйку дома. К стыду своему, она в те дни кроме идиотской улыбки и трех-пяти фраз так и не смогла из себя ничего выдавить. А всю непринужденную беседу вел за обоих Дмитрий. — Попробую по-французски, Глебушка, — неуверенно ответила она мужу, — ты же сам говорил, что французы других языков не знают. Попрошу Дмитрия, может, он со мной позанимается. — Ладно, поработаю с тобой. Детские знания — самые прочные, вряд ли они улетучились. — Глеб уже надевал ошейник на Геру, их семейного черного пуделя. — Через пятнадцать минут мы придем, и будь готова. То, что ее Глеб — лингвист, она узнала во время их неожиданного знакомства, когда вместе с Дмитрием, который уже тогда был следователем, спасала его на собственной даче от преступников-милиционеров после нескольких суток пыток, допросов и истязаний. Садистам из вокзального отделения милиции очень захотелось списать именно на интеллигента Глеба все те ужасные дела, которые совершал ненайденный маньяк. А Дмитрий сутками не спал, чтобы поймать подлинного преступника, и был уверен, что этот несчастный, почти ослепший после ментовских избиений интеллигент к преступлениям непричастен. В конце концов истина и добро восторжествовали: брату удалось поймать настоящего, а не подставного маньяка. Агния даже впервые зауважала его работу. С тех пор как она стала женой спасенного ими Глеба, Агния привыкла, что он время от времени показывает ей свои научные статьи, а она их наспех просматривает. Все эти лингво- структуралистские поиски были от нее далеки. Но то, что он — талантливый педагог, она ощутила только теперь, за десять дней до отлета в Париж. — В принципе, ты ведь многое знаешь, — уверял Глеб после первого часа занятий. — Тебе всего-то навсего надо сбросить свою зажатость. Убедить себя, что ты можешь говорить легко и свободно. Муж, конечно, выжал из нее соки. Он пел с ней вместе детские французские песенки, играл в игры, рассказывал анекдоты, естественно на французском, и даже убедил читать по очереди вслух Мольера, опять же в подлиннике. Зато уровень французского у Агнии перестал быть мнимым. И оказалось — ничего страшного. Самолет она перенесла прекрасно, хотя с детства боялась укачки. В огромном здании аэропорта Орли быстро сориентировалась, доехала до метро на бесплатном подкидыше-автобусе. Метро, как ей и говорили, шло сначала поверху, а потом уходило в тоннель. Ужаснувшись дороговизне парижского транспорта, Агния купила книжечку из десяти билетиков, прошла через турникет и приблизительно через час вышла на площади Италии. Нужную улицу она отыскала на карте еще дома. И здесь тоже быстро ее нашла по указателям, прошла по ней метров сто, свернула в переулочек направо, а там вошла в крохотную гостиницу, которая на неделю должна была стать ее домом. В записи заказанных номеров она значилась не под своей новой фамилией Пуришкевич, которой одарил ее Глеб. Фамилия эта оказалась слишком трудна для араба, владельца гостиницы. Ее предупредили, что она обозначена коротким именем — мадам Агни. Агния, к своему удивлению, сразу поняла вопрос портье, мсье Пьера, — за сколько дней она собирается заплатить. И он тоже сразу понял ее, когда она сказала, что пока за три. — Мадам желает номер без душа? — переспросил он с сомнением. — Да-да, только без душа! — подтвердила Агния, как ее учили. Даже этот самый дешевый номер стоил бездну денег — сто девяносто франков в сутки. А душ, как ей говорили, можно было принять по жетону за шесть франков — три минуты. Девушка-мулатка провела ее по узенькой лестнице на второй этаж, открыла дверь и, улыбнувшись, исчезла. Агния осталась наедине с широкой постелью, узким оконцем, выходящим на противоположную стену, подоконником, который исполнял роль столика, и настоящим микростоликом — размером с подоконник. Открыв створки узкого шкафчика, она обнаружила микрораковину с кранами холодной и горячей воды. В отличие от родного дома, горячая вода имелась. "Такой вот у меня личный маленький Париж на эту неделю", — подумала Агния. Оставалось быстро развесить одежду на тонких металлических вешалках в шкафчике, надеть летнюю длинную цветастую юбку, голубую майку, легкие белые тапочки, взять белую сумочку на длинном ремешке, куда она сложила документы с деньгами, и спуститься вниз, чтобы познавать большой Париж. Агнию предупредили, что гостиницу для нее сняли хотя и в центре, у метро, но в очень дешевом квартале, который в последние десятилетия облюбовали эмигранты из арабов и китайцев. Это она ощутила сразу, как только вышла на улицу. Пока летел самолет, пока она пересекала сначала предместья Парижа, а потом и сам город под землей, пока раскладывала вещи в номере, солнце опустилось ниже, и воздух окрасился в золотисто-оранжевый цвет. Это был именно тот парижский цвет, о котором она столько читала! У стен домов тут и там стояли смугловатые юноши, Агния прошла мимо двух небольших ресторанчиков, и оба были китайскими. Даже банк на площади Италии оказался китайским. Агния успела войти туда в последнюю минуту перед закрытием, и вежливый, очень аккуратный молодой китаец поменял ей стодолларовую купюру. Что поделаешь, она еще только начала осваивать город, а те франки, которые были взяты с собой, уже мгновенно иссякли. Теперь, когда Агния снова разбогатела, можно было воспользоваться полезными советами: в соседнем магазинчике она купила длинный батон "багет" и коробку с молоком. Судя по девушкам, сидящим у касс, и основной публике, магазин, как и гостиница, был арабским. С площади она свернула на авеню Гоблин, которая постепенно опускалась к другой площади — Монж. Улица была широкой, Агния шла по ней и узнавала все, словно когда-то уже жила здесь. Знаменитые парижские мансарды — у нас только недавно стали строить такие дома, и то больше в Москве. Прозрачный, пронизанный закатными лучами золотистый воздух, чистые яркие краски домов, скамеечки, на которые можно присесть, если устанешь, — все это радовало глаз. Здесь, по этому тротуару кто только не ходил до нее — Апполинер и Матисс, Пикассо и Ренуар, а еще Верлен, Бодлер, Гюго и Бальзак. А теперь шла она. И если бы хватило сил, она могла бы в первый же вечер постоять рядом с .собором Нотр-Дам. Но Агния заставила себя остановиться. Нельзя все получать сразу, в первый же вечер. Гораздо разумнее, если она растянет это наслаждение на всю неделю. Тем более, она уже чувствовала тяжесть в ногах — после полета, а главное, от дорожных волнений, они у нее слегка отекли. На площади, куда упиралась авеню, около старинного собора был небольшой садик с питьевым фонтанчиком. Агния выбрала пустую скамейку и немедленно ощутила ужасный голод. И, как советовали подруги, съела половину "багета", запивая очень вкусным молоком. Поднимаясь назад по той же авеню, только уже по другой стороне, Агния поняла, почему так странно назвали этот проспект, и даже станция метро тоже называлась "Гоблин". Но все это — не в честь героев нынешних фэнтэзи, а в честь гобеленов. Оказывается, в прошлые века здесь была знаменитая гобеленовая мануфактура, а теперь работал музей. И Агния вспомнила, что в "Экскурсиях по Парижу" Борис Лосев рассказывал об этой мануфактуре, а также о том, что русский царь Петр Первый однажды заглянул сюда и застрял на весь день — так увлекся производством гобеленов. Сумерки сгустились, когда она подошла к своей гостинице. И только теперь, пройдя стеклянные двери, Агния как следует рассмотрела ее внутреннее убранство. Собственно, рассматривать было почти нечего, разве что цвет стен, лестницы, лампы в потолке и букетики искусственных цветов в нескольких углах, но во всем были вкус и уют. Однако уже через час-полтора, когда, сделав несколько деловых звонков, она с удовольствием вытянулась на широченной тахте, сквозь тонкие стены до нее донеслись признаки бурной жизни — со всех сторон слышались постанывания и невнятное бормотание на разных языках.

СМЕРТЬ НА "РАДИО ФРАНС"

А утром за ней в гостиницу зашел сам Борис Лосев — единственный живой писатель, которого она знала в детстве. Ей было тогда лет двенадцать-четырнадцать, а Дмитрий, младший братишка, и вовсе только поступил в школу. Борис Михайлович, друг их родителей, приезжал то из Москвы, то из Парижа, и его в их доме ждали с волнением. Он уже тогда был известным писателем, автором знаменитой книги об Альберте Швейцере и другой — диссидентской, которую сразу изъяли из библиотек, хотя в ней рассказывалось всего-навсего о маршрутах по Руси Ярославской. Он всегда приезжал к ним с подарками, а в рассказах его мелькали знаменитые фамилии — от Набокова и Виктора Некрасова до Солженицына: со всеми он был знаком или знал их родственников, близких друзей. Боже мой! А за окнами стояло тогда совсем другое тысячелетие, и в России говорить об этих людях можно было лишь на собственной кухне, вполголоса. Писатель Борис Лосев со всеми с ними где-то прогуливался, разговаривал, распивал чаи. Агния занимала в комнате во время его рассказов самое незаметное место, и никто бы не догадывался, что она ловит, запоминает, а потом еще долго переживает каждое его слово, каждую шутку. И вот теперь он, автор многих книг о Париже и русской эмиграции, а также постоянный ведущий радио-и телепередач "Гуляем по Парижу", поднялся по узкой гостиничной лесенке и зашел за ней в номер, чтобы пойти гулять по городу ее мечты! — Куда пойдем? — шутливо изобразила она джингл радио "Эхо Москвы", когда они вышли на улицу. — Сначала на "Радио Франс", Умница. — Так он называл ее с детства. — Познакомлю тебя с Антоном Шолоховым. А потом перейдем Сену — и к Эйфелевой башне. Напомни по дороге сфотографировать тебя у памятника Жанне д'Арк. Оттуда к Нотр- Дам. — С самим Шолоховым?! Художником? — удивилась Агния. Однажды она получила задание взять у него интервью. Художник приехал тогда в Петербург, жил на квартире у какого-то знакомого и встречаться с журналистами не пожелал. А теперь это получалось как бы само собой, без всякого задания. Правда, и без информационного повода. Но повод при желании найти можно всегда. — Зачем-то ему понадобилась пресс-конференция, — объяснил Борис Лосев. — Я и сам этому удивился, когда он мне позвонил. Несколько месяцев от всех прятался, жил в какой-то деревне на берегу моря, то ли в Тунисе, то ли в Алжире, а теперь вдруг срочно зовет журналистов. Ты как, не против взять у него интервью? — С воодушевлением! — И Агния представила, как удивится главный, когда она выложит ему на стол сто двадцать строк текста о всемирно известном художнике. Они уже вышли на площадь Италии и спускались по ступенькам в метро. — Ну я-то по-стариковски, спокойно… Если у него будет настроение, заберем его с собой на прогулку. Сфотографирую вас у памятника Жанне д'Арк вдвоем. Агния тогда даже приостановилась от счастья: гулять по Парижу сразу с двумя знаменитостями! Знать бы тогда, в чем они станут участвовать вместо этого интервью! Высокое круглое здание-башня "Радио Франс" возвышалось над Сеной в центре небольшой площади. Площадь или, точнее, площадку, огораживала решетка, к которой были приткнуты машины. Во все стороны света из башни взирали на жизнь широченные окна. — Пропуск на тебя не заказан, Умница, но мы пройдем по-пиратски. Там слева за стойкой — два охранника. Ты входишь следом за мной, уверенно улыбаясь, здороваешься и сразу к лифту. Главное — спокойная уверенность. Меня они знают, и я отвлеку их какой-нибудь шуткой. Все так и было. Охранники — два молодых человека, оба в очках, о чем-то переговаривались, они улыбнулись в ответ на шутку Бориса, подхваченную улыбкой Агнии, и ни о чем не спросили. Через несколько секунд Борис с Агнией возносились на лифте. В прежние годы Агния не раз бывала в Доме тогда еще живого "Петербургского радио" на Итальянской, заходила она и на "Радио России", и на "Балтику". Поэтому теперь, идя по бесконечным коридорам, могла ощутить, что здешнее радио отличалось от родного, как могучая современная фабрика от средневековой мастерской. Да это и была настоящая фабрика многоязыкого вещания на весь мир. Коридоры опоясывали здание-башню по всему периметру, и там, где заканчивался один, начинался следующий. На переходах висели обозначения секторов, с негромким журчанием ходили вниз-вверх скоростные лифты, стояли примкнутые к стене автоматы с кофе, чаем, соками. По обе стороны коридора сквозь стеклянные двери она видела технику, о которой в России пока и мечтать не смели, а уж сколько людей там трудилось, Агния пересчитать не смогла бы! Эти люди двадцать четыре часа в сутки создавали вещание на всю планету. Большая студия, приготовленная для пресс-конференции, была уже полна. Ей принесли дополнительный стульчик. Борис устроился у окна рядом с долговязой мулаткой в огромных очках и приветливо помахал ей рукой. В центре за белым круглым пластмассовым столиком сидел сам великий художник. Прежде Агния никогда не была с ним рядом, да и вдалеке тоже не была, только видела его на портретах и в теленовостях, но узнала его мгновенно — по сосредоточенному выражению лица, острому взгляду, словно протыкающему небольшие круглые стекла очков. Вдоль стены, видимо, по причине присутствия большого количества народа, стояло несколько сдвинутых вместе столов. Там можно было угоститься питьевой бутылочной водой, которую гостеприимная хозяйка — высокая улыбчивая полноватая француженка налила в одноразовые стаканчики. Почти все вошедшие немедленно тянулись за ними, и пожилой сосед, который предложил Агнии стул, перехватив ее взгляд, передал ей и воду. Художник воду не пил. Это была одна из его знаменитых привычек — уже много лет он пил только зеленый чай. И ему принесли из соседней комнаты пиалу с горячим напитком. Эта его экзотическая особенность — зеленый чай, пиала обыгрывалась многократно, и Агния о ней помнила. Шолохов взял очень красивую пиалу, которую он когда-то изготовил лично в мастерской знаменитого самаркандского Усто, то есть Мастера, Фарида Фархади (это было тоже известно), и сделал несколько маленьких глотков. Агния, в юности побывавшая на журналистской практике в Узбекистане, даже жившая в узбекской семье, отметила, что держит он свою пиалу точно так, как держали ее аксакалы в известной на всем Востоке бухарской чайхане около знаменитого Болло-Хауса, водоема, что находится вблизи опять же всемирно известного минарета Калян. Художник был серьезен. Очки его теперь лежали рядом на столике, и он сосредоточенно смотрел на всех сразу, как бы никого и не видя. Возможно, в последний раз прокручивал вступительные фразы. Наконец он шевельнулся. И негромко произнес по-русски: — Ну что же, начнем… Пожилой сосед быстро повернул к нему микрофон своего цифрового магнитофона, остальные, кто с видеокамерами, кто с диктофонами, тоже немедленно включились в рабочее состояние. Глядя на них, и Агния нажала на "запись" кнопочку своего диктофона "Самсунг" с микрокассетами на полтора часа. Хотя неожиданно поймала себя на мысли, что ей-то можно ничего и не записывать. Главное, что она получила возможность просто посмотреть с близкого расстояния на всемирную знаменитость, да к тому же еще и соотечественника, а интервью делать, скорее всего, не понадобится. Гораздо лучше, если она сумеет описать предстоящую совместную с ним прогулку по Парижу. Вот был бы материал! А тут — какими бы самыми неожиданными ни были слова, которые сейчас произнесет Антон Шолохов, к тому времени, когда она вернется домой, новизна информационного повода уже исчезнет. Его слова уже сегодня вечером растащат на куски все СМИ. — Уважаемые дамы и господа! — чуть хрипловато заговорил художник. — Я собрал вас для того, чтобы сделать неожиданное, но крайне серьезное заявление о существовании некоей хорошо организованной и чрезвычайно опасной… Пока переводчик, молодой бледнолицый парень, переводил на французский это вступление, художник взял со стола очки, поднес было к лицу, но неожиданно их выронил. Они упали прямо у его ног, он сделал движение, чтобы нагнуться за ними, а потом, словно передумав, откинулся на спинку пластмассового кресла и замолчал. Все молчали тоже. Агния увидела, как начало быстро сереть, а потом становиться синюшным его лицо. Он смотрел на всех остановившимися глазами, слегка приоткрыв рот, губы его сделались черными. Художник был большим мастером на розыгрыши и артефакты. Люди несколько минут сидели молча, ожидая, что и сейчас он встрепенется, оживет, расхохочется, станет говорить заготовленную речь. Наконец кто-то не выдержал и крикнул: — Врача скорее! Скорее врача! Художник умирал прямо на глазах нескольких десятков радио-и тележурналистов. А люди с камерами обступили его и, отталкивая друг друга, через плечи, через головы впереди стоящих, отвратительно суетясь, стали подробно, мгновение за мгновением фиксировать картину наступающей смерти. Кто-то, сообразив первым, стал снимать заодно и их самих — потных, возбужденных. — Ну уж это слишком! — выкрикнул пожилой француз, который подавал Агнии воду. — Вы нарушаете профессиональную этику! Однако его никто не услышал. Все, у кого были камеры, тоже стали лихорадочно снимать друг друга, а потом вновь бросились к умирающему художнику. Эти кадры Агния потом видела множество раз. Она и сама показывала их — сначала в Доме журналистов на Невском, а потом в Москве. Так уж получилось, что в тот ужасный час она была в студии на "Радио Франс" единственной российской журналисткой. Да и то случайно. Когда прибежал врач, художник был уже мертв. Двое мужчин унесли его в медицинский пункт, и тамошний врач безуспешно попытался запустить сердце. Уже спустя два часа сначала телезрители Франции, а потом и всего мира видели трагические кадры последних мгновений жизни мировой знаменитости. И многочисленные комментаторы строили предположения о том, про какую же группу он хотел объявить миру. Но прежде рядом с Агнией оказался Борис Лосев. — Быстро в коридор! — сказал он негромко и взял ее за руку. Она вышла следом за ним, еще не понимая, в чем дело. — Какой ужас! — сказала она потрясенно. — В моем возрасте, Умница, эти ужасы становятся фоном жизни. — Борис был удручен тоже, но и деловит. — Сейчас будут проверять документы. У меня-то постоянный пропуск, а тебе мы не успели заказать. Три часа объяснений в полиции обеспечено. Быстро вниз! Однако им не повезло. Они вышли из лифта в тот момент, когда охранники перегораживали проход. Борис рванул ее за руку в тот же лифт, они поднялись на несколько этажей, по опоясывающему коридору перешли в противоположный сектор и снова спустились вниз — теперь уже на другом лифте. — Может, лучше вернуться? — Агния еле-еле поспевала за ним. — Лучше выйти. Пока не поздно. Он подвел ее к дамскому туалету. — Посмотри, окно открыто? Я пока постою у дверей. — Агния послушно заглянула в просторный ухоженный туалет. Все окна там были закрыты наглухо. — Тогда выйдем через мужской. У нас — открыты. К ним приближался тот самый пожилой француз, который в студии любезно указал ей на стул, потом подал пластмассовый стаканчик с водой, а во время всеобщего возбуждения пытался воззвать к этике. — У вас тоже проблемы с выходом? — У меня — нет, а для мадам мы не успели заказать пропуск. — Вот и я не успел, — посетовал француз. — И к тому же хотел бы скорей оказаться в своей газете. Но я вижу, вы нашли выход. — Он подбадривающе улыбнулся Агнии, которая продолжала нерешительно мяться перед входом в туалет для мужчин. — Мадам, не смущайтесь, путь к свободе всегда связан с риском. Борис спрыгнул на землю первым. Руки у пожилого француза были сильными. Обхватив Агнию за талию, он помог ей взобраться на высокий подоконник, а потом поддерживал, пока она, присев, примеривалась к прыжку. Борис в это время расставил руки, чтобы принять ее на земле. Вероятно, со стороны выглядела это нелепо и странно. К счастью, прохожих поблизости не было. А приземление оказалось вполне благополучным. Борис помог и французу. — Похоже, вышли вполне удачно, — сказал француз, обмениваясь с Агнией визитными карточками. — Но, Боже мой, какие несчастья нас всех подстерегают в любую минуту! То настроение праздничного ожидания, которое жило в душе Агнии еще час назад, мгновенно исчезло. И, похоже, Борису Лосеву тоже расхотелось гулять по городу. Несколько минут они шли в полном молчании. Внизу справа от них блистала Сена. Впереди на другом берегу упиралась в небо Эйфелева башня. — Одна сумеешь доехать до гостиницы? — заговорил наконец Борис. — К метро я тебя, конечно, выведу, а дальше — отправлюсь в библиотеку. Ты прости, я совсем забыл, что там подготовили книги. И взять их надо немедленно. Отдохни, расслабься, если можешь. Это банально, но ведь и в самом деле Антона уже не вернешь…

***

— Прекрасный русский язык, который приводил в восторг Тургенева Ивана Сергеевича, он умер. Мы должны смотреть в глаза жестокой правде. И эта правда заключается в том, что мы с вами — последние носители ушедшего в сумрак истории великого языка. Да, дорогая Агния Евгеньевна, не глядите на меня с таким ужасом. У вас, у тех, кто вырос в России после Октябрьского переворота, — иная эстетика, иная символика и знаковая система и, следовательно, иная система мышления. Агния сидела в небогатой двухкомнатной квартире на двенадцатом этаже, где все остальные — и хозяева, и гости — были в два с лишком раза старше нее. На столе сверкал начищенной медью настоящий небольшой самовар — дореволюционный, с медалями. Полчаса назад этот самовар стоял на балконе и через железную трубу извергал клубы дыма, словно старинный паровоз. Агния даже спросила испуганно, не вызовут ли соседи пожарных. — Они давно привыкли, — успокоил престарелый хозяин. — Когда у нас гости из России, мы всегда ставим самовар. На тарелке у Агнии лежал кусок яблочного пирога, который испекла хозяйка. Розеточка была полна вареньем из крыжовника. Пожилая чета гостей чинно пила чай, обсуждала петербургские новости. И все это происходило в центре Парижа. Агния была в гостях у дальних родственников, боковой ветви Самариных. Тех самых, которые должны были во исполнение завещания торжественно вручить ей старинные записи. Привез Агнию сам хозяин квартиры, Андрей Константинович, который для этого подъехал специально к гостинице в семь вечера в большом с давно потускневшим лаком автомобиле. — Это мой старый испытанный друг, — пояснил сам хозяин. — "Пежо" шестьдесят пятого года. — Шестьдесят пятого?! — переспросила Агния, не зная, как относиться к возрасту автомобиля — с сочувственным удивлением или восторгом. — Можно сказать, мой ровесник. Хозяин в длинном старомодном пиджаке с аккуратными кожаными заплатками на локтях провез ее вдоль надземной железной дороги, куда неожиданно выскакивали электрички метро, молодецки свернул в район узких улочек и въехал в подземный гараж, откуда они вместе поднялись на лифте прямо к квартире. Там все было старым, давно не обновлявшимся — и мебель, и пожелтевшая от времени скатерть на столе. Да и откуда было взяться богатству, если хозяева едва сводили концы с концами. Сейчас они наверняка были на пенсии. Но Агния не спрашивала, чем они занимались, на что жили прежде. Она и о смерти Антона Шолохова не сказала им ничего, подумав, что старики могли о его существовании даже не догадываться — прошлое для них было намного ярче, чем сегодняшний день. Старушка-гостья рассказывала об имении под Курском, где провела раннее детство ее мать. — И представляете, дорогая Агния Евгеньевна, у нас был большой пруд. Летом, когда темнело, дедушка любил усаживать гостей в лодки, и все приближались к маленькому острову, где играли музыканты и откуда устраивались фейерверки. Сама старушка родилась уже после Гражданской войны в Праге, потом ее перевезли в Париж, и дедушкиного имения она не видела никогда. Было понятно, что рассказывает она о родовом поместье в который уж раз, как хорошо выученный урок. И все же и хозяева и гости были так милы, заботливы, что Агния в этом тихом уюте наконец расслабилась и забыла о том ужасе, который случился днем на "Радио Франс". А потом неожиданно заговорили о России прежней и новой, а также о том, как тихо, незаметно умирал полный изящества русский язык, о чем не догадывались те, кто пришел к власти после Октябрьского переворота. Потому что для них этот язык был чуждым, как помещичьи дома в усадьбах, которые полагалось разрушить до основания. — Я читала об этом, — проговорила Агния. — Когда после войны Константин Симонов с женой навещали Бунина, то жена Симонова вслух удивилась тому, как красиво разговаривала