Рассказы

КРИСТИ Рассказы

Красный сигнал Критский бык Медовый месяц Аликс Мартин ОЖЕРЕЛЬЕ ТАНЦОВЩИЦЫ ПЕРСТ СВЯТОГО ПЕТРА ПОСЛЕДНИЙ СЕАНС ПОХИЩЕНИЕ КОРОЛЕВСКОГО РУБИНА ПРЕСТУПЛЕНИЕ В ФАУЛКС РАСЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА БЕЗУМНОМ ЧАЕПИТИИ Собака, которая не лает Стадо Гериона Тайна голубой вазы Украденный миллион ЧЕРНАЯ СМОРОДИНА

Агата КРИСТИ

ЧЕРНАЯ СМОРОДИНА

Эркюль Пуаро обедал со своим другом Генри Бонингтоном в ресторане "Гэлант Эндивор" на шоссе Кингз Роуд в Челси. Мистер Бонингтон любил этот ресторан. Ему нравилась царящая там атмосфера праздности, ему нравилось, что там подают "простую английскую" пищу, а не "кучу непонятно как приготовленных блюд". Молли, симпатичная официантка, поздоровалась с ним, как со старым другом. Она гордилась тем, что помнила, какую пищу любят и не любят ее постоянные клиенты. — Добрый вечер, сэр, — произнесла она, когда мужчины уселись за угловым столиком. — Вам повезло. У нас сегодня индюшка с орехами — это ведь ваше любимое блюдо? К тому же есть прекрасный сыр "Стильтон". Вы начнете с супа или рыбы? Когда заказ был сделан, мистер Бонингтон со вздохом откинулся на стуле и развернул салфетку, посмотрев вслед удаляющейся Молли. — Она милая девушка, — с одобрением проговорил он. — В молодости она была красавица. Ее любили рисовать художники. Она понимает толк в пище, а это еще более важно. Как правило, женщины равнодушны к еде. Существует множество женщин, которые, отправившись с приятелем, который нравится, в ресторан, даже не заметят, что же она едят. Такая женщина закажет первое, что попадется. Эркюль Пуаро покачал головой: — Это ужасно. — Благодарение господу, мужчины не таковы! — самодовольно произнес мистер Бонингтон. — Все без исключения? — с подвохом спросил Пуаро. — Ну, разве что, когда они молоды, — уступил мистер Бонингтон. — Щенки. В наше время все молодые люди одинаковы никакой выдержки, никакого мужества. Я презираю молодых, а они, — добавил он подчеркнуто беспристрастно, — наверное, презирают меня. Возможно они правы! Но если послушать разговоры некоторых молодых, так можно заключить, что после шестидесяти никто не имеет права на жизнь. Послушаешь их, так задумаешься, сколько же из них помогло своим престарелым родственникам покинуть этот мир. — Вполне возможно, — сказал Эркюль Пуаро, — что именно так они и поступают. — Хорошенькие же у вас мысли, Пуаро. Похоже, эта работа в полиции лишила вас всяких идеалов. Эркюль Пуаро улыбнулся. — Тем не менее, — сказал он, — было бы интересно составить список людей за шестьдесят лет, скончавшихся в результате несчастного случая. Уверяю вас, это навело бы на весьма любопытные мысли. Но лучше, друг мой, расскажите о ваших проблемах. Как ваши дела? — Сплошные неприятности — сказал мистер Бонингтон. — Именно так теперь все обстоит в мире. Слишком много неприятностей. И слишком много красивых слов. Красивые слова помогают скрывать грязь и неприятности. Как густой мучной соус скрывает тот факт, что рыба под ним не лучшего качества! Дайте мне просто филе и никакого дерьмового соуса. В этот момент Молли принесла ему филе и он одобрительно заворчал. — Ты знаешь, что я люблю, моя девочка, — произнес он. — Ну, так ведь вы наш постоянный посетитель, не правда ли, сэр? Так что я должна это знать. Эркюль Пуаро спросил: — Так что же, люди всегда заказывают одно и то же? — Неужели они никогда не хотят перемен? — Только не джентльмены, сэр. Леди любят разнообразие, джентльмены всегда хотят одно и то же. — Ну, что я вам говорил? — проворчал Бонингтон. — Там, где речь идет о еде, на женщин полагаться — нельзя! Он оглядел ресторан. — Наш мир — презабавное место. Видите бородатого чудака там в углу? Молли скажет вам, что он всегда ужинает здесь по вторникам и четвергам. Он ходит сюда уже лет десять — в некотором роде местная достопримечательность. Но до сих пор никто не знает ни его имени, ни где он живет, ни чем он занимается. Довольно странно, если задуматься. Когда официантка принесла им порции индейки, мистер Бонингтон сказал: — Я вижу, что ваш Пунктуальный Старичок все еще, ходит суда. — Совершенно верно, сэр. Его дни вторник и четверг. Но на прошлой неделе он вдруг неожиданно пришел в понедельник! Это выбило меня из колен! Я решила, что, сама того не подозревая, перепутала числа и что это был вторник.. Но на следующий вечер он пришел как положено, так что, если так можно выразиться в понедельник у него было внеплановое посещение. — Интересное отклонение от привычки, — забормотал, Пуаро. — Что его побудило к этому, хотел бы я знать? — Сэр, если вас интересует мое мнение, то я думаю, что он был чем-то расстроен или обеспокоен. — Почему вы так решили? Он себя странно вел? — Нет, сэр, не то, чтобы странно. Он был такой же тихий, как всегда. Никогда слова не скажет, кроме "Добрый вечер". Нет, странным был его заказ. — Его заказ? — Боюсь, что вы, джентльмены, будете надо мной смеяться, — Молли покраснела. — Но когда джентльмен ходит сюда больше десяти лет, вы, естественно, хорошо знаете, что он любит, а что — нет. Он терпеть не мог пудинга с почками и черной смородины, и я не припомню, чтобы он заказывал густой суп. Но в тот понедельник он заказал густой томатный суп, бифштекс, пудинг с почками и пирог с черной смородиной! Похоже, что он просто не замечал, что заказывал! — Знаете ли, — произнес Эркюль Пуаро, — я все это нахожу весьма интересным. Молли удовлетворенно взглянула на них и удалилась. — Ну, Пуаро, — посмеиваясь, произнес Генри Бонингтон. — Хотелось бы услышать ваши выводы. В ваших лучших традициях. — Я бы предпочел сначала услышать ваши выводы. — Хотите сделать из меня Ватсона? Ладно, старик отправился к врачу, а врач поменял ему диету. — На густой томатный суп, бифштекс, пудинг с почками и пирог с черной смородиной? Не могу представить себе доктора, который мог бы дать такое предписание. — Напрасно не верите, старина. Доктора могут предписать все, что угодно. — Это единственное, что вам пришло в голову? Генри Бонингтон ответил: — Ну, если говорить серьезно, я думаю, что существует единственно возможное объяснение. Наш неизвестный друг был во власти каких-то сильных эмоций. Он был так поглощен своими проблемами, что, фигурально выражаясь, не замечал. что заказывал я что ел. Он помолчал минуту, а затем добавил: — Вы мне, конечно, сейчас скажете, что знаете, о чем думал этот человек. Вы, наверное, скажете, что он вынашивал план убийства. И он засмеялся над своим предположением. Эркюль Пуаро не смеялся. Он признавался впоследствии, что в тот момент был серьезно обеспокоен. И он клянет себя до сих пор, что не осознал тогда, чем все это может кончиться. Но друзья уверяют его, что предугадать развитие событий было невозможно. Недели через три Эркюль Пуаро и Бонингтон снова встретились на этот раз в метро. Они кивнули друг другу, держась за ремни в качающемся вагоне. На остановке "Пикадили Сэкес" многие вышли, и друзья смогли найти свободные места в углу вагона, где им никто не мешал. — Между прочим, — спросил Бонингтон, — помните того старика, на которого мы обратили внимание в "Гэлант Эндивор"? Не удивлюсь, если он уже ушел в мир иной. Он не был в ресторане целую неделю. Молли страшно расстроена по этому поводу. Эркюль Пуаро приподнялся со своего места, глаза его сверкали.. — Неужели? — произнес он. — Неужели? Бонингтон сказал: — Помните, я выдвигал гипотезу, что старик ходил к врачу и тот предписал ему диету? Насчет диеты — это, конечно, чушь, но я не удивлюсь, если он действительно обращался к врачу и его заключение было для старика ударом. И поэтому он заказывал блюда из меню, не замечая, что заказывает. Потрясение было столь сильным, что он раньше времени покинул наш бренный мир. Врачи должны проявлять такт, когда сообщают диагноз пациентам. — Так они обычно и поступают, — заметил Пуаро. — Это моя остановка, — оказал мистер Бонингтон. — До свидания. Не думаю, что мы когда-нибудь узнаем хотя бы имя этого старика. Чудной мир! И он поспешил на выход. Эркюль Пуаро сидел нахмурившись. Похоже, он не находил этот мир чудным или забавным. Он пришел домой и дал указания своему преданному камердинеру Джорджу.

Эркюль Пуаро водил пальцем по списку фамилий. Это был список людей, умерших в последнее время. Палец Пуаро остановился на одной фамилии. — Генри Гаскон. Шестьдесят девять лет. Что ж, начнем с него.. Через несколько часов Эркюль Пуаро уже сидел в кабинете доктора Мак-Эндрю на Кингз Роуд. Доктор Мак-Эндрю был высоким рыжеволосым шотландцем с интеллигентным лицом. — Гаскон? — проговорят он. — Да, припоминаю. Старый эксцентричный чудак. Он жил один в одном из тех допотопных старых домов, которые сейчас сносят, чтобы очистить место для застройки новых кварталов. Он не был моим пациентом, но я его встречал и зная его. Первым почувствовал неладное молочник. Молоко в бутылках на крылечке скисло. В конце концов люди послали за полицией. Она взломали дверь и обнаружили старика. Он свалился с лестницы и сломал себе шею. На нем был старый халат с рваным поясом — возможно, он в нем запутался и упал. — Понятно, — сказал Эркюль Пуаро. — Это был просто несчастный случай. — Совершенно верно. — У него были родственники? — Племянник. Он приезжал проведать дядюшку раз в месяц. Его фамилия Рамзей, Джордж Рамзей. Он сам врач. Живет в Уимблдоне. — Сколько времени труп пролежал необнаруженным? — Ага! — сказал доктор Мак-Эндрю. — Вот мы и перешли к официальным вопросам. Не меньше сорока восьми часов и не больше семидесяти двух. Его нашли шестого утром. Но, как выяснилось, время смерти можно уточнить. В кармане халата покойного было найдено письмо, написанное третьего и отправленное из Уимблдона в тот же день после обеда. Судя по штемпелю, оно пришло в девять двадцать вечера. Это позволяет предположить, что смерть наступила третьего после девяти двадцати. Это соответствует состоянию его желудка и степени разложения трупа. Он ел за два часа до смерти. Я проводил вскрытие шестого утром. По моему заключению смерть произошла за шестьдесят часов до этого, что-нибудь около десяти часов вечера. — Похоже, все согласуется. Скажите, когда его последний раз видели в живых? — В тот же вечер третьего, то есть в четверг, его видели в семь часов на Кингз Роуд и он ужинал в ресторане "Гэлант Эндивор" в семь тридцать. Похоже, он всегда там ужиная по четвергам. — У него были другие родственники? Или только этот племянник? — У него был брат-близнец. Вся их история довольно странная. Они не встречались много лет. Видите ли, в юности Генри был артистом, правда, весьма бездарным. Второй брат, Энтони Гаскон, тоже был артистом, но, женившись на богачке, покончил с искусством. Братья по этому поводу поругались, и, насколько я понимаю, больше не встречались. Но самое странное, что они умерли в один день. Энтони Гаскон покинул этот бренный мир третьего числа в час пополудни. Я и раньше слышал историю о близнецах, умерших в один день в разных концах света. Возможно, это все просто совпадение, но таковы факты. — А жена второго брата жива? — Нет, она умерла несколько лет тому назад. — Где жил Энтони Гаскон? — У него был дом на Кингстон Хилл. По словам доктора Рамзея он жил затворником. Эркюль Пуаро задумчиво кивнул. Шотландец бросил на него проницательный взгляд. — Что у вас на уме, месье Пуаро? — грубовато спросил он. Я ответил на ваши вопросы. Это был мой долг, поскольку вы показали мне свое удостоверение. Но я нахожусь в неведении, что же случилось. Пуаро медленно проговорил: — Обычная смерть в результате несчастного случая, так вы сказали. Моя мысль не менее проста — его просто столкнули. Доктор Мак-Эндрю озадаченно взглянул на Пуаро. — Другими словами — убийство! У вас есть какие-нибудь основания это утверждать? — Нет, — ответил Пуаро, — только подозрения. — Но должно же быть что-нибудь… — настаивал его собеседник. Пуаро ничего не ответил. Мак-Эндрю сказал: — Если вы подозреваете племянника, мистера Рамзея, то должен предупредить вас, что вы идете по ложному следу. Рамзей играл в бридж в Уимблдоне с восьми тридцати до двенадцати ночи. Это выяснилось во время дознания. Пуаро пробормотал: — И, конечно, это было проверено. Полиция работает весьма тщательно. Доктор спросил: — Может быть, у вас есть что-нибудь против него? — До разговора с вами я вообще не знал о существовании такого человека. — Значит вы подозреваете кого-нибудь еще? — Нет-нет. Дело вовсе не в этом. В основе человеческого поведения лежат привычки. Это очень важно. А смерть мистера Гаскона нарушает цельную картину. Похоже, здесь что-то не так. — Я не совсем вас понимаю. Эркюль Пуаро улыбнулся. Он встала, и доктор тоже встал. — Видите ли, — произнес Мак-Эндрю, — оказать по правде, я не нахожу ничего подозрительного в смерти мистера Гаскона. Маленький бельгиец развел руками. — Я настойчивый человек. У меня есть идея в ничего в ее подтверждение. Кстати, доктор Мак-Эндрю, у Генри Гаскона были вставные зубы? — Нет, его зубы были в прекрасном состоянии. Весьма похвально в его возрасте. — Он за ними хорошо следил? Они были белые и вычищенные? — Да, я это отметил. — И никоим образом не окрашенные? — Нет. Не думаю, чтобы он курил, если вы это имеете в виду. — Я имел в виду не совсем это. Мой вопрос был задан с дальним прицелом, хотя, возможно, это и ложная версия! До свидания, доктор Мак-Эндрю, спасибо нам за вашу доброту и терпение. Он пожал доктору руку и удалился. — А теперь, — проговорил Пуаро, — проверим эту версию.

Пуаро вошел в ресторан "Гэлант Эндивор" и уселся за тот же самый столик, за которым они когда-то обедали с Бонингтоном. Но обслуживала его не Молли. Молли, как сказала ему официантка, уехала в отпуск. Было еще только семь часов, народу в ресторане было немного, и Пуаро не составило труда втянуть официантку в разговор о старом мистере Гасконе. — Да, — говорила она. — Он приходил сюда в течение многих лет, но никто из официантов не знал, как его зовут. Мы прочли о расследовании в газете и там была фотография. "Посмотри-ка, — сказала я Молли, — похоже, это наш Пунктуальный Старичок", — мы здесь его так называли между собой. — Он ужинал здесь в день своей смерти, не так ли? — Совершенно верно. Это было в четверг, третьего числа. Он всегда ужинал здесь по четвергам. Его дни были вторник и четверг, и он был точен, как часы. — Я полагаю, что вы уже не помните, что он ел на ужин? — Дайте-ка припомнить. Это был суп с пряностями, да-да, точно, и пирог с говядиной. А, может, жареная баранина? Нет, конечно, это был пирог. И еще шарлотка с яблоками и черной смородиной. И, конечно, сыр. Подумать только, что в тот же вечер он упал с лестницы и погиб. Говорят, что он запутался в халате. Конечно, его одежда была жуткого вида: старомодная, местами разорванная, да и одевал ее он весьма небрежно. И все же, что-то было в его облике. В нем чувствовалась личность… О, у нас здесь бывает много интересных посетителей. Официантка удалилась. Эркюль Пуаро в одиночестве поглощал свою рыбу.

Вооружившись рекомендациями от влиятельных лиц, Эркюль Пуаро без труда получил у районного следователя материалы дела о смерти мистера Гаскона. — Этот покойный Гаскон был забавной личностью, — заметил следователь, — одинокий эксцентричный старик. Но, похоже, его смерть привлекла к себе необычно большое внимание. Произнося все это, он с любопытством поглядывал на своего посетителя. Эркюль Пуаро тщательно подбирал слова. — Видите ли, месье, есть некоторые обстоятельства, возможно, связанные с этим делом, которые указывают на необходимость дополнительного расследования. — Хорошо, чем я могу вам помочь? — Насколько я понимаю, в вашей компетенции принимать решение: сохранять материалы по окончании следствия или нет. В кармане халата Генри Гаскона было найдено некое письмо, не так ли? — Совершенно верно. — Письмо от его племянника Джорджа Рамзея? — Именно так. Письмо было включено в материалы дела, что бы уточнить время смерти. — Это письмо сохранилось? Пуаро с волнением ожидал ответа следователя. Услышав, что письмо можно получить, он с облегчением вздохнул. Получив, на конец, этот документ, он внимательно изучил его. Письмо было написано перьевой ручкой весьма неразборчивым почерком. Оно гласило: "Дорогой дядя Генри! Я с сожалением должен сообщить вам, что я не добился успеха у дяди Энтони. Ваше предложение встретиться с ним не вызвало у него никакого энтузиазма. И он ничего мне не ответил на ваше пожелание забыть прошлые обиды. Конечно, он очень болен и постепенно теряет рассудок. Боюсь, что его конец близок. Похоже, он с трудом вспоминает, кто вы такой. Весьма сожалею, что я не справился с вашим поручением, но, уверяю вас, я сделал все, что мог. Ваш любящий племянник Джордж Рамзей". Само письмо было датировано третьим ноября. Пуаро взглянул на почтовый штемпель. Там было указано время шестнадцать тридцать. Он пробормотал: — Все идеально сходится. Теперь он отправился на Кингстон Хилл. После непродолжительной борьбы, в которой он использовал все свое добродушие и настойчивость, он добился беседы с Амелией Хил — кухаркой и домоправительницей покойного мистера Гаскона. Миссис Хил поначалу держала себя высокомерно и недоверчиво, но чарующая вежливость этого необычного иностранца дала плоды. Миссис Амелия Хил стала приветливой. Она обнаружила, как и многие женщины до нее, что рассказывают о своих несчастиях действительно заинтересованному и доброжелательному слушателю. Четырнадцать лет она вела хозяйство в доме мистера Гаскона, а это вовсе не легкая работа! Конечно, нет. Многие женщины спасовали бы перед той ношей, которую ей пришлось тащить на себе. Бедный старик был весьма эксцентричен и к тому же очень скуп — он был просто охвачен манией экономии, а ведь был очень богат. Но миссис Хил ему преданно служила и мирилась со всеми его чудачествами, и, вполне естественно, она рассчитывала на благодарность. Но нет, ничего подобного! Старик не изменил своего старого завещания, в котором оставлял все свои деньги жене, а в случае, если умрет раньше брата, то своему брату Генри. Это завещание было составлено много лет назад. Все это было не слишком-то красиво со стороны мистера Энтони. Постепенно Пуаро удалось увести разговор от неудовлетворенной алчности миссис Хил и задать интересующие его вопросы. Конечно, поступок мистера Энтони был бессердечен и несправедлив! Никто не может упрекнуть миссис Хил за ее негодование и обиду по этому поводу. Всем известно, что мистер Гаскон был скуп. Говорят даже, что покойный отверг помощь своего единственного брата. Возможно, миссис Хил что-нибудь об этом известно. — Вы спрашиваете о разговоре, ради которого сюда приезжал доктор Рамзей? — уточнила миссис Хил. — Насколько мне известно, разговор действительно шел о его брате, но я полагаю, что брат мистера Энтони просто хотел с ним помириться. Они поссорились много лет тому назад. — Я так понял, — спросил Пуаро, — что мистер Гаскон решительно отказался от примирения? — Совершенно верно, — кивнув, согласилась миссис Хил, — "Генри? — довольно неуверенно проговорил он. — Так что там с Генри? Не видел его целую вечность и не имею ни малейшего желания увидеть. Этот Генри — скандальный тип". Так оно все и было. И миссис Хил снова заговорила о своих печалях и горестях и бесчувственности адвоката покойного мистера Гаскона. Пуаро стоило немалого труда закончить этот разговор, не прервав его, и удалиться. И вот, сразу после ужина, он появился в резиденции доктора Джорджа Рамзея по адресу Уимблдон, шоссе Дорсет, Элмкрест. Доктор был дома. Пуаро провели в приемную, куда и спустился доктор Джордж Рамзей. Было очевидно, что Пуаро оторвал док тора от ужина. — Видите ли, доктор, я вовсе не пациент, — сказал Эркюль Пуаро. — И, возможно, мой визит к вам можно посчитать наглостью, но во всяком деле я предпочитаю решительность и прямоту. Не люблю юристов и их многоречивые окольные методы. Без сомнения, он заинтересовал доктора Рамзея. Доктор был чисто выбритым мужчиной среднего роста. У него была коричневая шевелюра и практически белесые ресницы, что придавало его-взгляду что-то змеиное. Он производил впечатление человека живого и не без чувства юмора. — Юристы? — проговорил он, удивленно подняв брови. — Ненавижу их! Мой дорогой сэр, вы меня заинтриговали. Прошу вас, садитесь. Пуаро не замедлил воспользоваться приглашением. Он вручил доктору Рамзею свою визитную карточку с указанием профессии. Повтор заморгал своими белесыми ресницами. Пуаро наклонился вперед и конфиденциально сообщил доктору: — Большинство моих клиентов — женщины. — Вполне естественно, — подмигнув, ответил Джордж Рамзей. — Как вы сами признали, это вполне естественно, — согласился Пуаро. — Женщины не доверяют официальной полиции. Они предпочитают частное расследование. Они не хотят, чтобы их проблемы были обнародованы. Несколько дней тому назад у меня консультировалась пожилая дама. Она была очень опечалена судьбой своего мужа, с которым поссорилась много лет тому назад. Ее муж — ваш дядя, покойный мистер Гаскон. Джордж Рамзей побагровел: — Мой дядя? Что за чушью Его жена умерла много лет тому назад. — Речь идет не об Энтони Гасконе, но о другом вашем дяде, Генри Гасконе. — Дядя Генри? Но он не был женат! — Вы ошибаетесь, он был женат. — Пуаро лгал, не краснея. — В этом нет никаких сомнений. Моя клиентка даже принесла с собой свидетельство о браке. — Это ложь! — закричал Джордж Рамзей. Его лицо стало цвета сливы. — Я не верю ни единому слову! Вы — наглый лжец! — Это ведь ужасно для вас, не правда ли? — сказал Пуаро. — Вы убили напрасно. — Убил? — голос Рамзея задрожал. Его прозрачные глаза смотрели на Пуаро с ужасом. — Кстати, — продолжал Пуаро. — Я вижу, вы снова ели пирог с черной смородиной. Это весьма неумная привычка. Говорят, что в ягодах черной смородины много витаминов, но иногда их употребление может быть смертельно опасно. Я полагаю, что в настоящем случае они помогут затянуть петлю на шее человека — вашей шее, доктор Рамзей.

— Видите ли, друг мой, вы допустили ошибку, строя свои рассуждения на неверном предположении. Эркюль Пуаро лучезарно улыбнулся через стол своему другу мистеру Бонингтону, сопровождая свои объяснения жестикуляцией. — Находящийся в шоке человек никогда не будет делать того что он не делал раньше. В таком состоянии люди действуют рефлекторно, по привычке. Человек, который чем-то очень расстроен может прийти на ужин в пижаме, но это будет его пижама, а не чужая. Мужчина, который не любит густой суп, пудинг с почками и пирог с черной смородиной однажды вечером это все вдруг заказывает. Вы утверждаете, что он так поступает потому, что думает о чем-то своем. Но я утверждаю, что поглощенный своими мыслями человек автоматически закажет то, что заказывал всегда. Хорошо, какое же в этом случае возможно объяснение? Я не находил ответа и потому был обеспокоен. Здесь что-то было не так. А потом вы сообщили мне, что этот человек исчез. Впервые за долгие годы он пропустил свои традиционные вторник и четверг. Это мне еще больше не понравилось. У меня возникли подозрения. Если я был прав, то он должен был быть мертв. Я навел справки. Он действительно был мертв. Смерть его была весьма ловко и аккуратно обставлена. Другими словами, это была подпорченная рыба. прикрытая соусом! Его видели на Кингз Роуд в семь вечера. Он ужинал здесь, в ресторане в семь тридцать, за два часа до смерти. Все указывало на это — и содержание кишечника, и письмо в кармане халата. Слишком много соуса! Рыбу совсем не увидишь.. Любящий племянник написал письмо, у любящего племянника алиби на время смерти. Смерть произошла очень просто — падение с лестницы. Несчастный случай? Или убийство? Все указывало на убийство. Любящий племянник — единственный родственник. Любящий племянник будет наследником… но есть ли, что наследовать? Ведь дядя был нищ, как церковная мышь. Но ведь есть еще второй брат. А он в свое время женился на-очень богатой женщине. И этот брат живет в большом богатом доме на Кингстон Хилл, следовательно, можно предположить, что эта богатая жена завещала все свое состояние мужу. Явно наблюдается цепочка: жена-богачка оставляет деньги Энтони, от Энтони деньги переходят к Генри, а от него к Джорджу. — На словах все выглядит логично, — сказал мистер Бонингтон, — но каковы же были ваши действия? — Если суть дела ясна, все остальное — дело техники. Генри умер через два часа после приема пищи. По сути, это все, что смогло выяснить следствие. Но, вполне возможно, что этот "прием пищи" — обед, а вовсе не ужин. Поставьте себя на место Джорджа. Ему крайне нужны деньги. Энтони Гаскон умирает, но племянник. не извлекает из нее никакой выгоды. Деньги Энтони переходят к Генри, а он может жить еще долгие годы. Следовательно, Генри тоже должен умереть, и чем скорее, тем лучше. Но умереть он должен после Энтони и тогда, когда у Джорджа будет алиби. Привычка Генри ужинать в ресторане два раза в неделю и навела Джорджа на мысль о том, как организовать себе алиби. Джордж — человек осторожный, и, прежде чем действовать, он проверил выполнимость своего плана. Как-то в понедельник он посетил ресторан под видом своего дядюшки. Все прошло без сучка без задоринки. Все приняли его за дядю. Племянник удовлетворен проверкой. Осталось дождаться, когда дядя Энтони отойдет в мир иной. И вот — час настал. Второго ноября пополудни Джордж отправляет дяде Генри письмо, но датирует его третьим ноября. Он приезжает в город третьего утром, звонит Генри, договаривается о встрече и приводит свой план в действие. Резкий толчок и бедный дядя Генри летит вниз с лестницы. Джордж находит свое письмо и засовывает его в карман халата мистера Гаскона. В семь тридцать он уже в ресторане "Гэлант Эндивор". Борода, густые брови — полный маскарад. Ни у кого нет сомнений, что в семь тридцать мистер Генри Гаскон еще жив. Затем следует поспешное переодевание в туалете и племянник мчится в своей машине на полной скорости в Уимблдон на партию бриджа. Это идеальное алиби. Мистер Бонингтон взглянул на Пуаро. — А как же штемпель на письме? — Ну, это просто. Штемпель был запачкан. Почему? Потому что число на нем было переправлено со второго на третье черной краской. Вы бы никогда не обратили на это внимание, если бы не подозревали этого. И наконец — черные дрозды. — Черные дрозды? — Помните детскую загадку? Двадцать четыре черных дрозда занесли в пирог. Или, если вы хотите точности, ягоды черной смородины. Как вы понимаете, Джордж оказался не слишком хорошим актером. Он выглядел, как дядя, и ходил, как дядя, и разговаривал, как дядя, и у него были такие же борода и брови как у дяди, но он забыл, что надо еще есть, как дядя. Племянник заказывал еду по своему вкусу. Черная смородина окрашивает зубы. Но, хотя все считали, что Генри Гаскон ел в тот вечер пирог из черной смородины, его зубы не были окрашены. И среди содержимого его желудка не было черной смородины. Я это проверял сегодня утром. К тому же Джордж был столь глуп, что сохранил бороду и весь свой маскарадный костюм. О! Улик против него предостаточно. Я с ним сегодня встретился и напугал его. Это довершило дело. Кстати, он снова ел черную смородину. Весьма прожорливый тип — уделяет слишком большое внимание еде. И, если я не ошибаюсь, из-за этой прожорливости его и повесят. Официантка принесла им две порции пирога с яблоками и черной смородиной. — Унесите это, — сказал мистер Бонингтон. — Надо быть осторожным. Принесите мне маленькую порцию сагового пудинга.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ В ФАУЛКС РАСЕ

Адриан КОНАН ДОЙЛ

ONLINE БИБЛИОТЕКА

— Удивительное дело! — воскликнул я, роняя на пол "Тайме". — Не понимаю, почему до сих пор его семья не обратилась к вам за советом. Мой друг Шерлок Холмс опустился в кресло. — Если вы имеете в виду убийство в Фаулкс Расе, — сказал он медленно, — то вот эта телеграмма может вас заинтересовать. Она была получена еще до завтрака. Он вытащил из кармана халата темно-желтый бланк и передал мне. Телеграмма гласила:

"Имея отношение к делу Эддлтона, собираюсь приехать к вам ровно в десять часов пятнадцать минут. Винсент".

Я поднял "Тайме" и пробежал глазами газетные строки. — Здесь ни слова нет о человеке, носящем имя Винсент, — сказал я. — Это ничего не значит, — ответил Холмс. — Судя по стилю телеграммы, можно предположить, что ее автор — юрист старой закваски. Он, вероятно, обслуживает семью Эддлтон. В нашем распоряжении, Уотсон, остается несколько минут. Мне нужно освежить в памяти детали этого дела, поэтому прочтите, пожалуйста, вслух наиболее важное из утреннего выпуска. Все комментарии корреспондента пропускайте. Набив глиняную трубку табаком. Холмс откинулся на спинку кресла и стал задумчиво разглядывать потолок сквозь облака едкого голубого дыма. — "Трагедия произошла в Фаулкс Расе, — читал я, старинном сассекском поместье около Форест Роу у Эшдонского леса. Когда-то на этом месте было кладбище…" — Факты, давайте факты, Уотсон! — "Поместье принадлежало полковнику Матиасу Эддлтону, — продолжал я, не возражая Холмсу. — Как известно, сквайр Эддлтон занимал пост местного мирового судьи и был самым богатым землевладельцем в округе. В число обитателей Фаулкс Раса входили: сам сквайр, его племянник Перси Лонгтон, дворецкий Морстед и четверо служанок, живущих в доме. Обслуживающий персонал, не живущий в поместье, состоит из конюха и нескольких лесников. Живут они в коттеджах на границах имения. Вчера вечером сквайр Эддлтон и его племянник обедали, как всегда, в восемь часов вечера. После обеда сквайр приказал подать верховую лошадь и около часа отсутствовал. Вернулся к десяти часам. Можно предположить, что после приезда дяди между ним и племянником произошел крупный разговор, так как дворецкий, внося портвейн, видел сквайра красным и злым". — А племянник? — перебил Холмс. — Его, кажется, зовут Перси Лонгтон? — "Дворецкий утверждает, что он не видел лица Лонгтона, так как молодой человек отошел к окну и все время, пока дворецкий был в комнате, смотрел во двор. Но, уходя, дворецкий слышал яростную перебранку. А вскоре после полуночи весь дом был разбужен громким воплем, доносившимся из холла. Полуодетые слуги бросились на крик и с ужасом увидели на полу сквайра Эддлтона с рассеченной головой в луже крови. Рядом стоял мистер Перси Лонтгон и сжимал в руках окровавленный средневековый топор палача. Очевидно, орудие убийства было взято из коллекции оружия, висевшего на стене над камином. Лонгтон был Тещ потрясен, что с трудом смог помочь поднять голову раненого и остановить кровотечение. Но когда дворецкий Морстед склонился над сквайром, тот, ловя воздух ртом, прошептал: "Это.., еде.., лал Лонг… Том! Это.., еде.., дал Лонг… Том!" — и замертво упал на руки дворецкого. Немедленно была вызвана местная полиция, которая на основании ряда неопровержимых улик — ссоры между обоими, мужчинами, присутствия Лонгтона у тела умирающего и, наконец, слов самого сквайра — арестовала мистера Перси Лонгтона по обвинению в убийстве сквайра Эддлтона". В разделе последних известий сообщается, что обвиняемый отравлен в Луис, но он упорно отрицает свою вину. Вот основные факты. Холмс. Некоторое время мой друг молча курил трубку. — Что говорит Лонгтон о причинах ссоры? — спросил он наконец. — Здесь сообщается, что Лонгтон сам заявил полиции о ссоре с дядей по вопросу продажи фермы в Чэдфорде. Эту продажу Лонгтон считал новым бессмысленным разбазариванием земельных владений. — Новым? — Оказывается, сквайр Эддлтон продал за последние два года еще часть имения, — ответил я, бросая газету на кушетку. — Должен сказать, Холмс, мне редко приходилось видеть дело, в котором вина преступника была бы столь очевидной. — Да, — сказал Холмс. — Действительно, если факты, сообщенные газетой, изложены правильно, я не могу представить себе, для чего этот мистер Винсент намеревается отнимать у меня время. Но вот, если не ошибаюсь, наш клиент уж поднимается по лестнице. Послышался стук в дверь, и миссис Хадсон доложила о приходе мистера Винсента, Наш посетитель оказался маленьким, пожилым, с длинным бледным лицом в бакенбардах. Некоторое время он стоял молча, разглядывая нас близорукими глазами через пенсне. — Как это нехорошо с вашей стороны, мистер Холмс! — воскликнул он резко. — Ведь моя телеграмма предполагала абсолютное сохранение тайны, сэр. Дело моего клиента… — Это мой коллега, доктор Уотсон, — прервал Холмс, жестом приглашая посетителя сесть. — Я заверяю вас, что присутствие доктора Уотсона может оказаться неоценимым. Мистер Винсент повесил шляпу и, опустившись на стул, обратился ко мне: — Прошу поверить, доктор Уотсон, что у меня не было ни малейшего намерения обидеть вас. Но это ужасное утро, смею сказать, совершенно ужасное для тех, кто уважает семью Эддлтон из Фаулкс Раса… — Совершенно верно, — согласился Холмс. — Не я думаю, что утренняя прогулка пешком до железнодорожной станции могла немного успокоить ваши нервы. Физические упражнения действуют успокаивающе. Наш посетитель поднял брови. — Послушайте, сэр, я не могу понять, каким образом вы… — Ну-ну, — прервал его Холмс. — Ведь ясно, что человек, ехавший до станции в экипаже, не может появиться с брызгами свежей глины на левой гетре и таким же пятном глины на наконечнике палки. Вы шли по каменистой сельской тропинке, но вам, очевидно, пришлось пересечь вброд ручей. — Ваши выводы совершенно правильны, сэр, — ответил мистер Винсент, с удивлением рассматривая Холмса поверх пенсне. — Моя лошадь на пастбище, а в деревне не оказалось даже клячи. Так я смею просить вас, мистер Холмс, или, вернее, самым настоятельным образом требовать помощи моему несчастному клиенту, мистеру Перси Лонгтону. Холмс откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. — Боюсь, что я ничем не смогу помочь, — заявил он. — Доктор Уотсон уже сообщил мне основные факты, и они, пожалуй, неоспоримо доказывают вину Лонгтона. Кто ведет дело? — Местная полиция связалась со Скотленд-Ярдом. К нам направили некоего инспектора Лестрейда… Боже мой! Мне кажется, мистер Холмс, у вас мучительный приступ ревматизма… Может быть, мне нужно было бы пояснить вам, — продолжал посетитель, — что я — старший компаньон юридической конторы Винсент, Пиборн и Винсент, в Форест Роу, и Эддлтоны уже более пятидесяти лет доверяют нам ведение своих дел. Холмс взял газету и, отметив ногтем статью, передал ее юристу, не говоря ни слова. — Сообщение достаточно точное, — сказал грустно юрист, пробежав глазами газетный столбец. — Но здесь не сказано, что входная дверь оказалась незапертой, хотя сквайр говорил дворецкому Морстеду, что он ее закроет сам. Холмс насторожился. — Не заперта, говорите вы? Гм! Но это можно объяснить тем, что сквайр Эддлтон просто забыл это сделать. И все же в этом деле один или два пункта мне еще не совсем ясны. — А именно, сэр? — Убитый был в ночном белье? — Нет, он был одет. В ночном белье был мистер Лонгтон. — После обеда сквайр уехал из дома примерно на час. Часто ли совершал он такие ночные прогулки верхом? Мистер Винсент перестал приглаживать бакенбарды и бросил пытливый взгляд на Холмса. — У сквайра не было такой привычки, — ответил он визгливо. — Но ведь он вернулся невредимым, и я не понимаю… — Совершенно верно, — подтвердил Холмс. — Вы считали сквайра человеком богатым? Прошу ответить точно. — Матиас Эддлтон был очень богатым. Около сорока лет тому назад он эмигрировал в Австралию. В семидесятых годах вернулся с большим состоянием, приобретенным на австралийских золотых приисках. После смерти своего старшего брата он унаследовал родовое имение в Фаулкс Расе. К сожалению, я не могу утверждать, что его любили соседи. Это был очень замкнутый человек. Его боялись как мирового судью. Словом, он был жестокий, резкий, тяжелый человек. — А мистер Перси Лонгтон был с дядей в хороших отношениях? Минуту юрист колебался. — Боюсь, что нет, — сказал он медленно. — Мистер Перси — сын покойной сестры сквайра. В Фаулкс Расе он живет с детства. Сейчас управляет имением дяди. Он, конечно, является наследником всего майората, включая дом и часть земли. Лонгтон негодовал, когда дядя продавал фермы и участки. Вот это-то и явилось причиной враждебных отношений между ними. Хуже всего то, что именно в эту ночь его жены не было дома. — Его жены? — Да. Миссис Лонгтон — милая, очаровательная молодая женщина. Она осталась на ночь у друзей в Ист-Гринстеде и должна была вернуться сегодня утром. — Винсент помедлил. — Бедная маленькая Мэри, — закончил он тихо. — Какой ужасный сюрприз для нее! Сквайр убит, а ее муж обвинен в убийстве! — Еще один, последний вопрос, — сказал Холмс. — Что говорит ваш клиент о событиях этой ночи? — Его версия очень проста, мистер Холмс. Он утверждает, что за обедом сквайр объявил о намерении продать ферму в Чэдфорде, а когда Лонгтон стал говорить ему о нецелесообразности такой продажи и о большом ущербе, который она принесет имению, сквайр очень грубо ответил ему. Это и вызвало разговор на повышенных тонах. Потом сквайр приказал подать верховую лошадь и, не говоря ни слова, уехал из дома. Возвратившись, он потребовал бутылку портвейна и пригласил племянника. Спор возобновился. Но мистер Перси вскоре пожелал дяде спокойной ночи и удалился к себе в комнату. Он был очень возбужден и не мог уснуть. По его словам, он дважды садился на постели, ему казалось, что он слышит голос дяди из большого холла. — Почему же он не пошел проверить это? — резко прервал Холмс. — Я задал ему тот же вопрос. Он ответил, что дядя сильно пил, и поэтому Лонгтон предположил, что сквайр разговаривает сам с собой. Дворецкий Морстед показал, что это не раз случалось и прежде… — Продолжайте, пожалуйста. — Часы над конюшней только что пробили полночь, и Лонгтон стал понемногу засыпать. Вдруг раздался ужасный вопль. Соскочив с кровати, Лонгтон надел халат, схватил свечу и побежал в холл. Открыв дверь, он в ужасе отпрянул. Сквайр Эддлтон лежал в большой луже крови. Мистер Лонгтон бросился к дяде и увидел орудие убийства, топор палача. Лонгтон почувствовал слабость и тошноту. Сам не сознавая, что делает, он наклонился и поднял с пола топор. В этот момент Морстед и перепуганные горничные ворвались в холл. Такова версия моего несчастного клиента. — Так-так, — сказал Холмс. Некоторое время мы с мистером Винсентом безмолвно сидели, устремив взгляд на Холмса. Голова моего друга была откинута на спинку кресла, глаза закрыты. Только тонкая ленточка дыма, поднимавшаяся из глиняной трубки Холмса, свидетельствовала, что за пассивной маской его орлиного лица скрывается напряженная работа мысли. Через минуту он вскочил на ноги. — Воздух Эшдона, наверно, не причинит вам вреда, Уотсон, — сказал он энергично. — Мистер Винсент! Мой друг и я в вашем распоряжении. Было уже за полдень, когда мы сошли с поезда на полустанке Форест Роу. Мистер Винсент телеграфом заказал нам помещение в гостинице "Зеленый человек" — старом, потрескавшемся каменном здании. Воздух был пропитан ароматом леса, покрывавшего Сассекские холмы. Лес окружал селение со всех сторон. Когда я глядел на этот зеленый пейзаж, мне казалось, что на фоне безмятежных окрестностей трагедия Фаулкс Раса приобретает еще более зловещий оттенок. Почтенный юрист, очевидно, разделял мои чувства, в то же время Холмс был целиком погружен в раздумья. Он не принимал никакого участия в разговоре, если не считать его краткого замечания о том, что начальник станции, по-видимому, несчастлив в браке и что он недавно изменил положение своего зеркала для бритья. Наняв в гостинице одноконный экипаж, мы отправились в поместье Фаулкс Рас, расположенное в трех милях от деревни. Дорога шла по лесистым склонам Пиппинфордского холма. Мы поднялись на его вершину, и я залюбовался видом чудесной торфяной равнины, поросшей вереском. Мистер Винсент коснулся моей руки. — Фаулкс Рас, — сказал он. Это был длинный дом из серого камня. Поля, начинающиеся прямо от стен старинного здания, переходили в глубокую лесистую долину, над ней вертикально поднимался столб дыма, и оттуда слышалось гудение паровой пилы. — Эшдонская лесопилка, — пояснил мистер Винсент. — Эти леса расположены за границами поместья. В радиусе трех миль здесь нет других строений. Когда мы ехали по подъездной аллее, в дверях дома появился пожилой слуга. Узнав Винсента, он бросился нам навстречу. — Слава Богу, вы приехали, сэр! — воскликнул он. — Миссис Лонгтон… — Она вернулась? — прервал его мистер Винсент. — Бедняжка! Я сейчас к ней пройду. — Здесь сержант Клэр и инспектор из Лондона. — Прекрасно, Морстед. — Одну минутку! — сказал Холмс. — Перенесли ли куда-нибудь тело вашего хозяина? — Его положили в оружейную комнату, сэр. — Надеюсь, больше ни к чему не притрагивались? — спросил Холмс резко. — Нет, сэр, — пробормотал Морстед. — Все осталось как было. Из небольшого вестибюля, где Морстед забрал наши материалы и палки, мы попали сразу в большую комнату с каменными стенами, сводчатым потолком и несколькими узкими, заостренными кверху окнами. Их стекла были расписаны цветными гербами, через которые еле пробивались лучи вечернего солнца. Тощий мужчина, сидевший за письменным столом, увидя нас, вскочил и покраснел от негодования. — Почему вы здесь, мистер Холмс?! — воскликнул он. — В этом деле нет необходимости применения ваших талантов. — Не сомневаюсь, что вы правы, Лестрейд, — беззаботно ответил мой друг. — Тем не менее бывали случаи… — Когда счастье оказывалось на стороне теоретика, мистер Холмс? Кто же вызвал вас сюда, если полицейскому инспектору будет разрешено задать такой вопрос? — Мистер Винсент, юридический консультант семьи Эддлтон, — ответил я. — Это он обратился за помощью к мистеру Шерлоку Холмсу. — Ах, вот как! — воскликнул Лестрейд, бросив недобрый взгляд на маленького человека. — Но теперь уже слишком поздно применять ваши великолепные теории, мистер Холмс. Преступник арестован. Всего хорошего, джентльмены! — Минуточку, Лестрейд, — сказал Холмс решительно. — В прошлом вам случалось ошибаться, и нет гарантии, что вы и в дальнейшем не наделаете ошибок. Возможно, в данном случае вы действительно арестовали виновного, и, должен признаться, пока я и сам так думаю. Однако вы ничего не потеряете, если мне придется подтвердить вашу правоту. С другой стороны… — Ах, это постоянное "с другой стороны"! Впрочем, — неохотно добавил Лестрейд, — я не считаю, что ваши расследования могут принести вред. Если желаете терять время, мистер Холмс, — дело ваше. Ах, доктор Уотсон, какое невероятное преступление! Я последовал за Холмсом к камину в дальний угол комнаты и отшатнулся при виде ужасной картины. На дубовом полу — большое черное пятно. Камин и даже стенная панель вблизи были покрыты брызгами и пятнами темно-красного цвета. Мистер Винсент, бледный как смерть, отвернулся и упал на стул. — Остановитесь, Уотсон, — отрывисто приказал Холмс. — Я полагаю, Лестрейд, что здесь не было отпечатков ног? — Он указал на забрызганный кровью пол. — Здесь были следы только одного человека, мистер Холмс, Перси Лонгтона, — с кислой улыбкой ответил Лестрейд. — Вот как! Похоже, что вы кое-чему научились. Между прочим, что с халатом обвиняемого? — Как что? — Посмотрите на стены, Лестрейд, на стены! Конечно, если грудь халата Лонгтона также испачкана кровью, можно будет быстро согласиться с вашими доводами. — Рукава халата пропитаны кровью, если вы именно это имели в виду. — Ну, это вполне естественно. Ведь Лонгтон помогал поднять голову умирающего. Рукава мало что дают. Халат у вас? Инспектор Скотленд-Ярда пошарил в своем кожаном саквояже и вытащил серый шерстяной халат. — Вот он. — Гм! Пятна на рукавах и краях халата. А на груди ни одного пятна. Любопытно, но, к сожалению, неубедительно. А! Это орудие преступления! Лестрейд вытащил из саквояжа жуткий предмет. Это был топор с коротким и узким топорищем и широким лезвием. Он был целиком из стали. — Это, очевидно, очень старинная вещь, — сказал Холмс, рассматривая лезвие через лупу. — Между прочим, куда был нанесен удар? — Вся верхняя часть черепа сквайра Эддлтона была рассечена, как гнилое яблоко, — ответил Лестрейд. — Поистине чудо, что к нему вернулось сознание хотя бы на миг. Чудо, довольно-таки неприятное для мистера Лонгтона, — добавил он. — Говорят, сквайр произнес его имя. — Стройная молодая женщина, рыдая, вбежала в комнату. Ее темные глаза лихорадочно горели, руки были крепко сжаты. — Спасите его! — дико кричала она. — Он невиновен, клянусь вам! О мистер Холмс, спасите моего мужа! Не думаю, чтобы кто-нибудь из нас, не исключая даже Лестрейда, остался равнодушным в этот момент. — Я сделаю все, что в моих силах, — сказал Холмс мягко. — А теперь расскажите мне о своём муже. — Он самый добрый человек на свете! — Не сомневаюсь. Но я имею в виду его внешние данные. Например, могли бы вы сказать, что он ростом выше сквайра Эддлтона? Миссис Лонгтон удивленно взглянула на Холмса. — Конечно, нет, — сказала она. — Ведь сквайр выше шести футов… — Так. Мистер Винсент, может быть, вы сможете уточнить, когда сквайр Эддлтон начал продавать свое имение по частям? — Первая продажа имела место два года тому назад, вторая примерно полгода, — ответил юрист без колебания. — А теперь, мистер Холмс, если я вам не нужен, я уведу миссис Лонгтон в гостиную. Мой друг поклонился. — Нам незачем больше беспокоить миссис Лонгтон, — сказал он. — Но мне хотелось бы сказать несколько слов дворецкому. В ожидании последнего Холмс подошел к окну и, заложив руки за спину, глядел на пустынный ландшафт. Лестрейд, снова усевшийся за письменный стол, грыз кончик ручки и с любопытством глядел на Холмса. — А, Морстед! — сказал Холмс, когда вошел дворецкий. — Вы, конечно, хотите сделать все, чтобы помочь мистеру Лонгтону. Мы приехали сюда с тем же намерением. Дворецкий беспокойно переводил взгляд с Лестрейда на Холмса. — Ну-с, — продолжал мой друг, — я уверен, что вы сможете оказать эту помощь. Например, постарайтесь вспомнить, не получал ли сквайр писем в тот вечер. — Да, сэр. Он получил одно письмо. — Вот как! Не можете ли вы еще чего-нибудь добавить? — Боюсь, что нет, сэр. На конверте был местный штемпель, сам конверт был обычный, дешевый. Такими пользуются все. Но меня удивило… — Дворецкий на миг замялся. — Что же удивило вас? Может быть, поведение сквайра? — тихо спросил Холмс. — Да, сэр, как раз это самое. Как только я подал ему письмо, он тут же вскрыл его и начал читать. По мере того как он читал, на его лице появилось такое выражение, что я был рад убраться из комнаты. Когда я вернулся, сквайр вышел, а на колосниках камина тлели куски сожженной бумаги. Холмс потер руки. — Ваша помощь неоценима, Морстед, — сказал он. — Теперь вспоминайте хорошенько. Полгода тому назад, как вы, может быть, знаете, ваш хозяин продал участок земли. Вы, конечно, не сможете припомнить, не приходило ли к вашему хозяину в то время письмо. — Нет, сэр, не помню. — Это естественно. Благодарю вас, Морстед, я думаю, это все. Что-то в голосе Холмса заставило меня поднять на него глаза, и я изумился перемене, происшедшей в нем. Глаза Холмса горели от возбуждения, легкая краска появилась на щеках. — Садитесь, Уотсон, — пригласил он, — вон туда. — Он выхватил лупу из кармана и начал тщательный осмотр. Я с увлечением следил за ним. Камин, каминная доска, даже пол подверглись тщательному и методичному осмотру, Холмс ползал на коленях. В середине комнаты лежал персидский ковер. Добравшись до него. Холмс вдруг замер на месте. — Вам следовало бы заметить это, Лестрейд, — тихо сказал он. — Здесь видны слабые отпечатки ноги. — Что из этого, мистер Холмс? — ухмыльнулся Лестрейд, подмигивая мне. — По этому ковру ходило много народу. — Но в последние дни не было дождя. Сапог, оставивший этот след, был слегка влажный. Мне незачем объяснять вам причины. Алло! А это еще что? Холмс соскоблил что-то с ковра и тщательно рассмотрел через лупу. Лестрейд и я подошли к нему. — Ну, что же это? Не говоря ни слова, Холмс передал лупу инспектору и протянул руку, в которой что-то лежало. — Пыль, — объявил Лестрейд. — Сосновые опилки, — спокойно возразил Холмс. — Мелкие крупинки ясно видны. Заметьте, что я соскоблил их со следа сапога. — Правильно, Холмс! — воскликнул я. — Но мне непонятно… Мой друг взглянул на меня блестящими глазами. — Пойдемте, Уотсон, — сказал он, — разыщем конюшню. На мощеном дворе мы подошли к конюху, который насосом накачивал воду. Я еще прежде говорил, что Холмс обладал даром заводить непринужденные беседы с трудовым людом. Обменявшись с конюхом несколькими словами, он добился полного его доверия, и, когда мой друг высказал мысль, что сейчас, наверно, трудно будет установить, на какой лошади ездил в ту ночь его хозяин, конюх туг же ответил: — Это была Рейнджер, сэр. Вот ее стойло. Вы хотите посмотреть копыта? Почему бы нет? Вот, пожалуйста, и можете скрести их своим ножом сколько душе угодно. Холмс внимательно осмотрел кусочки земли, снятые с копыта лошади, осторожно спрятал их в конверт и, вложив в руку конюха полсоверена, снова вошел в дом. — Теперь, Уотсон, нам осталось только одно: забрать шляпы и палки и вернуться в гостиницу, — внезапно объявил Холмс. — А, Лестрейд! — продолжал он, когда инспектор Скотленд-Ярда появился в дверях. — Я хочу обратить ваше внимание на стул возле камина. — Но ведь около камина нет стула! — Вот поэтому-то я и обращаю на него ваше внимание. Пойдемте, Уотсон, нам здесь нечего больше делать. Вечер прошел довольно приятно, хотя я немного досадовал на Холмса. Он отказался отвечать на мои расспросы под предлогом, что завтра сможет дать более подробный ответ. Холмс вступил с хозяином гостиниц в разговор на местные темы, которые для нас, посторонних, не представляли, в сущности, никакого интереса. Проснувшись на следующее утро, я с удивлением узнал, что мой друг уже успел позавтракать и два часа тому назад куда-то ушел. Я как раз заканчивал завтрак, когда Холмс вернулся, по-видимому, очень освеженный утренней прогулкой. — Где вы пропадали? — спросил я. — Я следовал примеру ранней пташки, Уотсон, — рассмеялся он. — Если вы уже покончили с завтраком, едем в Фаулкс Рас за Лестрейдом. Наступил момент, когда он может оказаться полезным. Через полчаса мы снова были в старом поместье. Лестрейд приветствовал нас довольно нелюбезно и, выслушав моего друга, с изумлением взглянул на него. — Ну зачем нам бродить по торфяным полям? — сказал инспектор. — Какая муха вас укусила, Холмс? Мой друг ответил сухо: — А я-то думал предоставить вам возможность самому арестовать убийцу сквайр" Эддлтона. Лестрейд схватил Холмса за руку. — Вы это серьезно?! — воскликнул он. — А как же с уликами? Ведь они ясно доказывают… Шерлок Холмс молча указал пальцем на длинные склоны вересковых полей, за которыми виднелась лесистая долина. — Там, — спокойно сказал он. Эту прогулку я долго буду помнить. Я знаю, что Лестрейд, как и я, не имел ни малейшего представления, куда мы идем. Мы следовали за высокой худощавой фигурой Холмса по лугам, каменистой дороге, по пустынным торфяникам. Пройдя свыше мили, мы добрались до поросшей лесом долины и вошли в тень сосен. До нас доносилось жужжание паровой лесопилки, похожее на гудение гигантского насекомого. Воздух был насыщен характерным запахом обжигаемого дерева. Вскоре мы оказались среди штабелей строевого леса Эшдонской лесопилки. Не колеблясь ни минуты. Холмс направился к хижине с надписью "Управляющий" и решительно постучал. Миг ожидания — и дверь распахнулась. Мне редко приходилось видеть более внушительную фигуру, чем та, которая появилась перед нами на пороге. Хозяин хижины был гигантского роста, его широкие плечи закрывали всю дверь, спутанные волосы рыжей бороды свисали на грудь наподобие львиной гривы. — Что вам нужно? — проворчал он. — Полагаю, что имею удовольствие говорить с мистером Томом Грирли? — вежливо спросил Холмс. Человек не отвечал. Он откусил кусок жевательного табака. Его глаза холодно глядели на нас. — Ну и что же, если это так? — спросил он наконец. — Друзья называют вас Лонг Том — Длинный Том, не правда ли? — сказал спокойно Холмс. — Так вот, мистер Томас Грирли, думаю, что вы поступаете неблагородно, заставляя ни в чем не повинного человека расплачиваться за ваши злодеяния. Одно мгновение гигант стоял неподвижно, словно каменный, затем с диким ревом бросился на Холмса. Мне удалось обхватить его за талию, а руки Холмса ,были погружены в торчащую, спутанную бороду Грирли. Все же нам пришлось бы плохо, если бы Лестрейд не приставил револьвер к виску этого человека. Только прикосновение холодной стали заставило его прекратить сопротивление. В ту же минуту Холмс защелкнул наручники на его огромных узловатых руках. По блеску глаз Грирли я предположил было, что он снова собирается наброситься на нас, но он вдруг грустно рассмеялся и обратился к Холмсу. — Не знаю, кто вы, мистер, — сказал он, — но вы ловко это проделали. Если расскажете мне, как вам это удалось, я отвечу на все ваши вопросы. Он провел нас в небольшую контору и бросился на стул, предоставив нам самим устраиваться как угодно. — Как вы меня нашли, мистер? — беззаботно спросил он, поднимая скованные руки, чтобы откусить еще кусок табака. — К счастью для невиновного, мне удалось обнаружить кое-какие следы вашего присутствия, — сказал Холмс. — Признаюсь, когда мне предложили расследовать это дело, я был убежден в виновности мистера Перси Лонгтона. Эта уверенность сохранилась у меня и по прибытии на место преступления. Но вскоре я познакомился с рядом деталей, которые были незначительны сами по себе, но бросали новый свет на все это дело. Ужасный удар, убивший сквайра Эддлтона, испачкал кровью камин и даже часть стены. Почему же не было пятен на груди халата того человека, который нанес этот удар? В этом было что-то непонятное, вызывающее сомнение. Далее, я заметил, что у камина, где лежал убитый, не было стула. Значит, сквайра ударили, когда он стоял, а не сидел, а так как была рассечена верхняя часть черепа, значит, удар был нанесен с того же уровня, если не с большей высоты. Когда я узнал от миссис Лонгтон, что сквайр имел свыше шести футов роста, у меня уже не было сомнений в том, что в ходе следствия возникла серьезная ошибка. Мне удалось установить, что в то утро сквайр получил письмо, которое он, по-видимому, сжег. Сейчас же вслед за этим он поссорился с племянником по поводу предполагаемой продажи одной из ферм. Сквайр Эддлтон был богатым человеком. Спрашивается, к чему же было тогда периодически продавать свои земли, причем первая продажа была произведена два года тому назад. Ясно, что его жестоко шантажировали. — Ложь, клянусь Богом! — прервал яростно Грирли. — Он должен был только вернуть то, что ему не принадлежало. В этом заключается истина. — Осматривая комнату, — продолжал мой друг, — я обнаружил следы сапог, на что и обратил ваше внимание, Лестрейд, а так как погода была сухая, то я, разумеется, понял, что след был оставлен после совершения преступления. Сапог этого человека оказался влажным потому, что он ступил в лужу крови. Сквайр, под влиянием резких протестов своего племянника, после обеда куда-то уехал верхом. Ясно, что он хотел переговорить с кем-то, быть может, умолять его. В полночь этот человек пришел в дом. Он должен был обладать очень высоким ростом и огромной силой, чтобы с одного удара рассечь череп. На подошвах ног этого человека были сосновые опилки. Между мужчинами произошла ссора, возможно, из-за отказа платить, затем более высокий человек сорвал со стены оружие и, раздробив череп сквайру, скрылся. Где, спрашивал я себя, можно найти землю, смешанную с древесными опилками? Конечно, в лесопилке. А здесь в долине находится только Эшдонская лесопилка. Мне еще прежде приходила мысль, что ключ к этому ужасному преступлению следует искать в прежней жизни сквайра. Поэтому я провел поучительный вечерок, болтая с хозяином нашей гостиницы. Задавая, по его мнению, праздные вопросы, я вытянул из него ценные сведения. Два года тому назад какой-то австралиец был назначен управляющим Эшдонской лесопилкой по личной рекомендации сквайра Эддлтона. А сегодня утром, когда вы вышли из своей хижины, Грирли, чтобы дать рабочим дневное задание, я стоял за этими штабелями строевого леса. Я увидел вас и понял, что дело закончено. Австралиец напряженно, с горькой улыбкой слушал рассказ Холмса. — Моя беда заключается в том, что он пригласил именно вас, мистер, — сказал он дерзко. — Но я не хочу нарушать нашего уговора и расскажу вам сейчас то немногое, чего вы еще не знаете. История начинается с семидесятых годов, когда недалеко от Калгурли было открыто месторождение золота. У меня был младший брат, который вступил в компанию с англичанином, носящим имя Эддлтона. Оба, разумеется, разбогатели. В те времена дороги к золотым приискам были небезопасны, потому что в зарослях орудовали беглые каторжники. Так вот, всего лишь через неделю после того, как мой брат и Эддлтон напали на новую жилу, был ограблен транспорт с золотых приисков в Кялгурли, охранник и кучер застрелены. По ложному доносу Эддлтона мой несчастный брат был схвачен и обвинен в нападении на транспорт с золотом. В те дни закон действовал быстро, и брата в ту же ночь повесили на дереве. Золотоносная жила осталась целиком во владении Эддлтона. Меня в то время не было на месте, я работал на рубке строевого леса в Голубых Горах. Лишь через два года я узнал от одного золотоискателя правду, которую сообщил ему перед смертью помощник повара. Этот помощник повара был в свое время подкуплен Эддлтоном. Эддлтон нажился и вернулся в Старый Свет. У меня же не было ни гроша, чтобы поехать за ним. С этого дня я начал откладывать деньги, чтобы поехать разыскивать убийцу моего брата… Да, убийцу, будь он проклят! Только через двадцать лет я нашел его, и этот миг вознаградил меня за все годы лишения и ожидания. "Доброе утро, Эддлтон", — сказал я. Его лицо сделалось серым, трубка выпала изо рта. "Лонг Том Грирли!" — проговорил он и задохнулся. Я подумал, что он лишится сознания. Ну, мы с ним побеседовали, и я заставил его дать мне эту работу. И начал я выкачивать из него деньги. Это был не шантаж, мистер, а восстановление моих прав на имущество погибшего брата. Два дня тому назад я снова написал ему письмо, и ночью он приехал ко мне верхом, ругаясь и клянясь, что я разоряю его. Я сказал, что даю ему срок до полуночи: будет он платить или нет? Я обещал приехать к нему за ответом. Он ждал меня в холле, обезумевший от спирта и злобы. Он бранился, кричал, что не боится моего доноса в полицию. Неужели, говорил он, поверят словам грязного австралийского лесоруба, а не ему, владельцу поместья и мировому судье! "Я так же удружу тебе, как удружил в свое время твоему никчемному брату", — кричал он. Эти слова и заставили меня совершить то, что я сделал. В моем мозгу что-то защелкнулось, я сорвал со стены первое попавшееся под руку оружие и ударил по рычащей, оскаленной голове Эддлтона. Минуту я молча смотрел на него… "Это тебе за меня и за Джима", — прошептал я, повернулся и убежал. Вот и вся моя история, мистер. А теперь я хочу, чтобы вы увели меня, прежде чем вернутся мои рабочие. Лестрейд и его пленник уже дошли до двери, когда их остановил голос Холмса. — Мне хотелось бы знать, — сказал он, — известно ли вам, каким именно оружием вы убили сквайра Эддлтона? — Я уже сказал, что схватил со стены первое попавшееся оружие. Кажется, это был топор или дубинка… — Это был топор палача, — сказал Холмс. Австралиец ничего не ответил, но, когда он пошел к дверям за Лестрейдом, мне показалось, что странная улыбка осветила его грубое бородатое лицо. Мой друг и я медленно шли по лесу. — Странно, — сказал я, — что ненависть и чувство мести могут жить двадцать лет. — Дорогой Уотсон, — возразил Холмс, — вспомните старую сицилианскую поговорку: месть — это единственное блюдо, которое особенно вкусно, когда его едят в холодном состоянии. Но посмотрите-ка, — продолжал он, прикрывая рукою глаза, — вон какая-то женщина бежит к нам по тропинке. Это, видимо, миссис Лонгтон. Хотя я и обладаю некоторым количеством рыцарских чувств, я не в настроении слушать излияния женской благодарности. Поэтому давайте пойдем боковой тропинкой за кустами. Если мы прибавим шагу, мы поспеем к вечернему поезду в Лондон. 6

5

ПЕРСТ СВЯТОГО ПЕТРА

Агата КРИСТИ Перевод с английского Н. Дробышевой

ONLINE БИБЛИОТЕКА

— А теперь ваша очередь, тетя Джейн, — сказал Реймонд Уэст. — Да-да, тетушка Джейн, мы ждем от вас захватывающего рассказа, — подала голос Джойс Ламприер. Чего-нибудь эдакого, с изюминкой. — Да вы надо мной смеетесь, мои дорогие. Думаете, если я всю свою жизнь провела в захолустье, то со мной не могло произойти ничего интересного? — Господь с вами, тетушка, я никогда не считал, что деревенская жизнь течет так уж мирно и безмятежно, — с жаром возразил Реймонд Уэст. — Особенно после всех тех ужасов, о которых вы нам рассказывали. — Человеческая натура, мой дорогой, повсюду одинакова. Просто в деревне все на виду. — Вы необыкновенный человек, тетушка Джейн, — воскликнула Джойс. — Это ничего, что я зову вас "тетушкой"? Сама не пойму, как оно так выходит. — Ой ли? — старая дама на миг подняла глаза, и ее чуть насмешливый взгляд заставил девушку залиться краской. Реймонд Уэст беспокойно заерзал в кресле и смущенно закашлялся. Мисс Марпл оглядела Реймонда и Джойс, улыбнулась и снова взялась за свое вязание. — Да, я прожила ничем не примечательную жизнь, но тем не менее у меня есть кое-какой опыт по части решения всяких житейских головоломок. Некоторые из них были проще пареной репы и вряд ли заинтересуют вас: что-то вроде того, "кто украл сетку с продуктами у миссис Джонс", или "почему миссис Симс только однажды появилась на людях в своей шубке". Но эти маленькие задачки на самом деле очень интересны, если занимаешься изучением человеческой природы. Единственное происшествие, которое могло бы вас заинтересовать, случилось с моей бедной племянницей Мэйбл. С тех пор минуло уже десять с лишним лет и, к счастью, все уже быльем поросло… — Мисс Марпл умолкла, потом пробормотала себе под нос: — Так.., надо сосчитать петли в этом ряду. Кажется, я ошиблась… Одна, две, три, четыре, пять, теперь три вместе с накидом… Все правильно. Так, о чем это я говорила? Ах, да, о моей бедняжке Мэйбл. Она была милая девушка, право же очень милая, только немного глуповатая. А кроме того — сентиментальная и слишком уж несдержанная в растроенных чувствах. В двадцать два года она вышла замуж за мистера Денмена. Я очень надеялась, что это ее увлечение пройдет без серьезных последствий: мистер Денмен был очень вспыльчивым человеком, а такой, как Мэйбл, нужен муж добрый и снисходительный к ее недостаткам. К тому же, как я узнала, в роду у Денменов были душевнобольные. Однако девушки во все времена отличались упрямством. Словом, Мэйбл вышла за него. Мы почти не виделись после ее замужества, ну разве, что она пару раз навещала меня. Правда, они неоднократно звали меня в гости, но мне всегда бывает не по себе в чужом доме, и я всякий раз под благовидным предлогом отклоняла приглашения. Они прожили в браке десять лет, когда мистер Денмен вдруг скоропостижно скончался. Детей у них не было, и все его деньги перешли к Мэйбл. Разумеется, я написала ей и предложила приехать, если она хочет меня видеть, но получила в ответ очень спокойное и рассудительное письмо. Я поняла, что она не слишком убивается, и это было вполне естественно: насколько мне было известно, последнее время они не очень-то ладили друг с другом. Но не прошло и трех месяцев, как я получила от Мэйбл исполненное отчаяния письмо с просьбой приехать. Она писала, что дела идут все хуже и хуже, что она не выдерживает такой жизни. Я быстренько уладила свои дела и отправилась к ней. Я застала ее в очень плачевном состоянии — сплошной комок нервов, да и только. Дом, в котором она жила, назывался "Миртл-Дени" и был просторным и удобным. В доме жили кухарка и горничная, а также сиделка, которая ухаживала за старым мистером Денменом, свекром Мэйбл. У него, как это говорится, не все в порядке с головой. В общем человек он спокойный, прекрасно воспитанный, но временами какой-то странный. Как я уже говорила, у них в роду были душевнобольные. Перемены, произошедшие в Мэйбл, потрясли меня до глубины души. Теперь ее почти невозможно было вызвать на откровенность. Я не стала задавать ей лобовых вопросов, а завела речь о ее друзьях, Галахерах. Она часто упоминала о них в своих письмах ко мне. Мэйбл ответила, что теперь она почти не видится с ними. Как, впрочем и с другими знакомыми. Я сказала ей на это, что неразумно отгораживаться от всего света и порывать с друзьями. Вот тут-то все и выплыло наружу. По словам Мэйбл, в этом не было ее вины. "Ни одна живая душа здесь не желает знаться со мной, все шарахаются от меня, как от прокаженной! Это ужасно! Это уже совершенно невыносимо. Я хочу продать дом и уехать за границу, но почему, скажите на милость, я должна бежать из собственного дома? А ведь ничего не поделаешь. Как же быть?" — Даже и передать не могу, как я расстроилась, — сказала мисс Марпл, обращаясь к своим слушателям. "Моя дорогая Мэйбл, — заявила я ей, — удивляюсь я тебе. Ведь должна же быть какая-то причина всему этому…". Но Мэйбл всегда отличалась строптивым характером, поэтому оказалось очень непросто добиться от нее правдивого ответа. Она твердила что-то о злобных наговорах, о лодырях, ничем не занятых кроме сплетен и забивающих людям голову своими бреднями. "Все ясно, — сказала я. Очевидно по городку о тебе ходят сплетни. Но с чем это связано? Выкладывай все как есть." "Это так жестоко и несправедливо", — простонала Мэйбл. "Конечно, жестоко, но ты не сообщила мне ничего такого, что стало бы для меня откровением. А теперь, Мэйбл, скажи как на духу, что именно говорят о тебе люди"? И тут все вышло наружу. Оказалось, что Годфри умер в одночасье, и это дало пищу разным домыслам и догадкам. Пошли разговоры о том, что Мэйбл отравила своего мужа. Ничто так не ранит, как подобного рода пересуды, и бороться с ними, оправдываться — чрезвычайно трудно. Когда люди болтают за глаза, вы не можете ни отрицать, ни возмущаться, а сплетня разносится вдаль и вширь, обрастая новыми подробностями, и никто и ничто не в силах положить этому конец. Я была совершенно уверена только в одном: Мэйбл никак не способна отравить кого бы то ни было. И я не понимала, с какой стати ее жизнь должна быть испорчена только из-за того, что она совершила какую-то глупость. "Но ведь дыма без огня не бывает, — сказала я ей. — А теперь признайся, Мэйбл, что могло дать пищу таким пересудам? Должно же что-то быть". И она стала мямлить, что-де не знает никакой другой причины, кроме внезапной смерти Годфри. За ужином он был как огурчик, а ночью ему вдруг стало плохо. Послали за доктором, но бедняга умер через несколько минут после его прихода. По мнению врача, смерть наступила в результате отравления грибами. "Ну, — сказал я, — этого для сплетен недостаточно, должно быть что-то еще". И Мэйбл ответила, что за завтраком между ними произошла ссора. "И слуги, надо думать, все слышали?" — предположила я "Их не было в комнате". "Но, моя дорогая, они могли услышать из-за двери." Я знаю, как истошно может кричать Мэйбл, да и Годфри Денмен никогда не сдерживался во гневе. "Из-за чего вы погрызлись?" "О, обычное дело. Всегда одно и то же. Сначала вспылишь из-за какой-нибудь мелочи, а уж потом Годфри становился совершенно несносен, начинал говорить ужасные вещи. Так было и в то утро. Я не сдержалась и высказала ему все, что о нем думаю". "То есть вы крупно разругались?" "Это не моя вина." "Дорогая девочка, — сказала я, — не имеет значения, кто был виноват. Сейчас мы говорим не об этом. В таком городке, как ваш, очень трудно что-либо утаить от людей. Все мигом обо всем узнают. Вы часто ссорились, а в то утро особенно рьяно, а ночью твой муж умирает при таинственных обстоятельствах. Это все, или было что-то еще?" "Я не понимаю, тетя, что вы имеете в виду под "чем-то еще". "Только то, что я сказала, дорогая. Если ты сделала еще какую-нибудь глупость, ради Бога, ничего не скрывай. Я хочу только одного, помочь тебе." "Никто и ничто не поможет мне, кроме смерти", — в отчаянии вскричала Мэйбл. "Ты должна верить в Провидение. Теперь я знаю, что ты рассказала мне еще не все." Я всегда, даже когда Мэйбл была ребенком, знала, скрывает она что-нибудь или нет, и умела добиться правды. Оказалось, что в то утро Мэйбл отправилась к аптекарю, купила немного мышьяка и, конечно, расписалась за покупку. Ну и естественно, аптекарь начал болтать. "Кто ваш врач"? — спросила я. "Доктор Роулинсон". Я знала его в лицо, Мэйбл как-то раз показала его мне. Это был дряхлый старик, и у меня достаточно жизненного опыта, чтобы верить в точность его диагнозов. Некоторые доктора — умные люди, другие — не очень, но в пятидесяти случаях из ста даже лучшие из них не знают, как вас лечить. Я одела шляпку и отправилась повидаться с доктором Роулинсоном. Он оказался именно таким, каким я его помнила — милым, добродушным, рассеянным стариком, подслеповатым и тугим на ухо, и, к тому же, раздражительным и обидчивым. Стоило мне обмолвиться о смерти Годфри, как он пустился в пространные рассуждения о съедобных и несъедобных грибах. Доктор сообщил мне, что расспрашивал кухарку, и она сказала ему, что один или два гриба показались ей подозрительными, но коль скоро их доставили из лавки, она решила, что все в порядке. Однако, чем дольше она раздумывала о грибах, тем больше убеждалась, что они были какие-то странные. Еще доктор рассказал, что когда он пришел к больному, тот не мог глотать и умер через несколько минут после появления Роулинсона. Он выдал свидетельство о смерти об отравлении от ядовитых грибов, но в какой степени этот диагноз диктовался истинной уверенностью, а в какой — упрямством, я сказать не могу. От доктора я отправилась домой и без обиняков спросила Мэйбл, зачем она покупала мышьяк. Должна же быть тому какая-то причина. "Ты сделала это с какой-то целью?" — спросила я, Мэйбл разрыдалась. "Я хотела умереть. Я была так несчастна, что подумывала свести счеты с жизнью." "Мышьяк все еще у тебя?" "Нет, я его выбросила." "Что произошло, когда твоему мужу стало плохо? Он позвал тебя? "Нет, — покачала она головой, — он громко позвонил. Ему пришлось звонить несколько раз, пока наконец, услышала Дороги, горничная. Та разбудила служанку, и они спустились вниз. Когда Дороти увидела Годфри, она очень испугалась. Он бредил. Оставив с ним кухарку, она бросилась за мной. Я сразу увидела, что он безнадежен. К сожалению, Брюстер, которая ухаживала за старым мистером Денменом, была в отлучке и в доме не оказалось никого, кто бы знал, что делать. Я отправила Дороти за доктором, а кухарка и я остались с ним. Через несколько минут мне стало совсем невмоготу — это было так ужасно, — и я убежала в свою комнату и заперлась. "Какое бездушие, — сказала я. — Такое поведение, несомненно, очень повредило тебе. Кухарка, конечно же, рассказывала об этом направо и налево. Какая жалость!" Затем я поговорила со слугами. Кухарка принялась рассказывать мне о грибах, но я не могла больше о них слышать и попросила подробнее рассказать о той ночи. Обе показали, что их хозяин был уже в агонии, не мог пить и пытался что-то сказать, но это было только бессвязное бормотание. "Что же он бормотал", — спросила я. "О какой-то рыбе, так ведь, Дороти?" Дороти кивнула. "Пакет рыбы, или какая-то чепуха в этом роде. Сразу было видно, что он не в себе." Наконец, исчерпав все возможности, я отправилась поговорить с Брюстер. Это была изможденная женщина средних лет, пожалуй, ближе к пятидесяти. "Какая жалость, что меня не было там в ту ночь, — сокрушалась она. — Пока не пришел доктор, никто, похоже, и не пытался ничего сделать." "Кажется, он бредил, — неуверенно сказала я. — Но ведь это не симптом отравления птомаином, не так ли?" "Это зависит от многих факторов." "Как чувствует себя ваш подопечный?" "Он совсем плох." "Слабость?" "О нет, физически он чувствует себя совсем неплохо, а вот зрение… Оно быстро слабеет. Может, он всех нас переживет, но он впал в полный маразм. Я уже говорила и мистеру и миссис Денмен, что его надо поместить в лечебницу, но миссис Денмен не хочет и слышать об этом." Как я уже сказала, у Мэйбл было очень доброе сердце. Вот так обстояли дела. Я долго ломала голову и поняла, что в таком положении можно прекратить сплетни только одним способом — получив разрешение на эксгумацию и исследование останков. Только тогда лживые языки замолкнут раз и навсегда. Мэйбл, конечно, разволновалась. В основном по сентиментальным соображениям: грешно тревожить покой мертвых, и так далее. Но я твердо стояла на своем. Не буду распространяться о том, как все происходило. Мы получили разрешение, и была сделана аутопсия, или как это там называется, но результат не оправдал ожиданий. Никаких следов мышьяка не обнаружилось, и это было хорошо, но само заключение гласило: не обнаружено ничего, что могло бы послужить причиной заболевания или смерти. И такое заключение не снимало всех подозрений: люди продолжали говорить о яде, который невозможно обнаружить и всякую чепуху такого же рода. Я повидалась с патологоанатомом, который проводил исследование, и задала ему несколько вопросов. Он постарался в меру своих возможностей ответить на них, но все, чего я добилась, — это утверждение: "очень мало вероятно, что причиной смерти было отравление грибами." Тут мне кое-что пришло в голову, и я спросила, какой яд, если он был применен, мог стать причиной смерти в данном случае. Из пространных объяснений я поняла только, что смерть вызвана сильнодействующим алкалоидом растительного происхождения. Предположим, что Годфри, как и многие в его роду, был душевнобольным. Разве не мог он совершить самоубийство? В молодости он изучал медицину и вероятно многое узнал о ядах и их действии. Я не думала, что такое возможно на самом деле, но больше ничего не приходило в голову. Я зашла в тупик. Вы, молодые люди, скорее всего, посмеетесь надо мной, но когда я попадаю в передрягу, я всегда читаю про себя одну и ту же молитву — где бы я ни была, на улице или на базаре. И я неизменно получала отклик. Это мог быть какой-то маленький намек, никак даже не связанный с причиной затруднений. "Испроси и обрящешь" — это изречение в мои детские годы висело у меня над кроваткой. В то утро я шла по Хай-стрит и упорно молилась. Шла с закрытыми глазами, а когда открыла их, то увидела… Что, как вы думаете? Пять лиц повернулись к ней. На всех читалась та или иная степень заинтересованности, но никто из слушателей не мог бы угадать правильный ответ. — Я увидела, — выразительно сказала мисс Марпл, — витрину рыбной лавочки. В ней была выставлена свежая пикша. Она с торжеством оглядела присутствующих. — Бог ты мой! — сказал Реймонд Уэст. — Ответ на милитву — свежая пикша! — Да, Реймонд, — укоризненно сказала мисс Марпл. — И тут ничего нет смешного: длань Господня вездесуща. И первое, что я увидела, — черные пятна, следы пальцев Святого Петра. Вы, наверное, знаете эту легенду? И тут я вспомнила все, что произошло с Мэйбл, и это вернуло меня к моим проблемам. Мне была необходима моя вера, истинная вера в Святого Петра. Мне было очень нужно его священное слово. Сэр Генри прыснул и поспешил закашляться. Джойс закусила губу. — И знаете, что мне пришло на ум? Кухарка и горничная упоминали рыбу как предмет, о котором говорил умирающий. Я была убеждена, совершенно убеждена в том, что решение заключено именно в этих словах. Я отправилась домой, полная решимости докопаться до истины. — Она немного помолчала и продолжала: — Как правило, в любом разговоре мы улавливаем общий смысл, но не обращаем внимания на собственные слова, которыми он выражен. Поэтому, пересказывая разговор, мы обычно употребляем не те слова, которые были сказаны, а совсем другие — такие, которые, по нашему мнению, обозначают то же самое. И я снова поговорила с кухаркой и горничной, но теперь с каждой в отдельности. Я спросила кухарку, уверена ли она, что ее хозяин действительно упоминал о пакете с рыбой. Она ответила, что совершенно уверена в этом. Были ли это точные слова, или же он упомянул о какой-то определенной рыбе? — Именно рыбы, что это может быть? Это ведь не та рыба, которую вы подавали к столу? Может быть это окунь или щука? Нет, ее название начиналось на другую букву. Дороти тоже вспомнила, что ее хозяин говорил о какой-то определенной рыбе. Какое-то заморское название. — Он говорил "пакет" или "кучка"? — спросила я. — По-моему, "кучка", но я не совсем уверена в этом. Очень трудно вспомнить реально сказанное слово, особенно, если оно не совсем внятно произнесено. — Но теперь я была уверена, что им послышалось слово "брикет" и что название рыбы начиналось с "к", но это не корюшка и не карась. А затем, чем я особенно горжусь, — сказала мисс Марпл, — я разыскала несколько медицинских книг. В одной из них был справочник по ядам. Понимаете, моя догадка состояла в том, что Годфри выпил какой-то особенный яд и пытался выговорить его название. Я просмотрела все названия ядов на букву "п". Ничего, что звучало бы похоже. Затем перешла к букве "б" и почти сразу наткнулась на, что бы вы думали? — Она оглянулась, оттягивая миг своего торжества. — Брикокарпин! Разве можно понять человека, говорящего с трудом, когда он пытается произнести это слово? И на что оно может быть похоже для кухарки и горничной, которые никогда не слыхали о таком яде? Разве это не похоже на "брикет карпа"? — О, Юпитер! — воскликнул сэр Генри. — Я бы никогда не додумался до такого, — сказал доктор Пендер. — Очень интересно, право же очень, — сказал мистер Петерик. — Я быстро нашла нужную страничку и прочла все об этом брикокарпине, его действии на глаза, и еще много всего, что не имело прямого отношения к случившемуся. Наконец, я дошла до очень важной фразы: "С успехом применяется как противоядие при отравлении атропином". И я поняла все. Я никогда не представляла себе, что Годфри может совершить самоубийство. И новое решение головоломки было не только возможным, но и единственно верным, поскольку все кусочки мозаики сложились в логическую картину. — Я даже не стану пытаться строить предположения, — сказал Реймонд Уэст. — Продолжайте, тетя Джейн. — Я ничего не понимаю в медицине, — сказала мисс Марпл, — но когда у меня стало плохо со зрением, доктор посоветовал мне закапывать в глаза атропин-сульфат. И я без долгих раздумий отправилась прямо к старому мистеру Денмену. Я не стала ходить вокруг да около. "Мистер Денмен, — сказала я, — мне все известно. Почему вы убили своего сына? Он посмотрел на меня минуту или две — красивый это был старик, — а потом засмеялся. Это был самый ужасный смех, который я когда-либо слышала. Только однажды я слышала нечто подобное — когда бедная мисс Джонс сошла с ума. "Да, — ответил он, — я добрался до Годфри. Я умнее его. Он собирался избавиться от меня, не так ли? Запереть меня в сумасшедший дом. Я слышал, как они обсуждали это. Мэйбл хорошая девочка, она защищала меня. Но я знаю, что ей не справиться с Годфри. В конце концов он настоял бы на своем, как всегда… Но я разделался с ним. Я убил моего доброго любящего сына. Ха-ха! Ночью я прокрался вниз. Это было очень просто: Брюстер отлучилась. Мой дражайший сын спал. У его кровати, как всегда, стоял стакан с водой. Обычно он просыпался среди ночи и выпивал его. Я отлил из стакана немного воды и, ха-ха! — опорожнил туда весь пузырек с глазными каплями. Он проснулся и выпил его до дна, прежде, чем понял, что это такое. Всего одной столовой ложки оказалось достаточно, даже больше, чем достаточно. Они пришли ко мне утром и очень осторожно сообщили о его кончине. Боялись меня расстроить, ха-ха!" — Вот и