Белокурый циклон

Рейто Белокурый циклон

OCR и вычитка Угленко Александр «Е.Рэйтё. Перевел с венгерского А.П.Креснин. Составитель А.П.Левада. Художник-оформитель С.Н.Бердников»: Интербук Украина; Харьков; 1993

Аннотация

Имя венгерского писателя Енё Рэйтё (пишущего также под псевдонимом П. Ховард), мало известно широкому кругу наших читателей. В предлагаемый сборник включены романы «Проклятый берег», «Белокурый циклон», «Невидимый легион» и «Карантин в Гранд-отеле». Кажущаяся простота языка, незатейливость сюжета — особенности стиля этого писателя, отличающие его от других авторов, пишущих в детективном жанре. Романы, несомненно, заслуживают внимания читателей и будут приняты с большим интересом.

Енё Рейто Белокурый циклон

ПРЕДИСЛОВИЕ

Рассказ о событиях, предшествующих основному действию, и писатели и читатели обычно стараются проскочить поскорее. Ведь рассказ этот и утомителен, и построен по шаблону — особенно в наши дни, когда авторы пекут свои произведения по прямо-таки кухонным, готовым рецептам. Например: «Возьми два юных любящих сердца, разбей их, прокипяти, добавляя страстей по вкусу, посыпь сверху благословением родителей и, подогрев, подавай читателю». С моей стороны будет разумнее просто признать, что и мой роман нуждается в небольшом введении. Проглотим же его — и чем скорее, тем лучше. Каким же рецептом воспользуемся мы? Возьмем бедную девушку, зарабатывающую на жизнь переводами народных баллад. Бедную, разумеется, поскольку среди сильных мира сего составившие себе состояние на переводах баллад составляют пренебрежимо малую долю. Затем возьмем старого уголовника и тщательно очистим его душу от греха — до тех пор, пока не отыщем в глубине ее драгоценный камень истинной человеческой доброты. Ценность этого камня составляет как минимум миллион фунтов стерлингов. Старый уголовник, Джим Хоган, когда-то был школьным товарищем отца упомянутой девушки, мистера Вестона. Вестон посылал передачи своему попавшему в беду другу, а иногда и навещал его в тюрьме, одним словом, старался хоть как-то облегчить нелегкую участь Джима Хогана. После смерти Вестона его семья унаследовала сострадание к старому грешнику и продолжала посылать ему передачи, а Эвелин, дочь Вестона, несколько раз навестила Хогана. Нам понадобится также легкомысленный молодой человек по имени Эдди Рансинг с мечтательным характером и непредсказуемым поведением. Он снимает мансарду по соседству с квартирой мисс Вестон и работает над изобретением, которое должно дать ему возможность стать миллионером или хотя бы купить мотоцикл. Единственное, что ему нужно, — это сформулировать, в чем же все-таки состоит его изобретение. Вот уже два с половиной года этот молодой человек слушает, на деньги своего дяди и опекуна мистера Артура Рансинга, лекции по юриспруденции. Большую часть этого времени он провел, проигрывая в карты денежные переводы от упомянутого дяди и опекуна. Оставшиеся часы он посвящает обожанию мисс Эвелин Вестон, обожанию, остающемуся пока что совершенно бесплодным. Помимо Эдди Рансинга я должен представить вам мистера Чарльза Гордона, собирающегося, отсидев шесть лет, покинуть тюрьму. Пять лет и триста шестьдесят два дня его поведение там было примерным, но он чувствует уже, что последние три дня вынести будет чертовски трудно. Таков уж человек. Один мой друг — турист, многократно совершавший восхождения на Монблан, на прошлой неделе залепил затрещину управляющему домом, потому что лифт не работал и пришлось подниматься пешком на шестой этаж. У Гордона за три дня до освобождения начались такие мигрени и сердцебиения, что снисходительно относящийся к нему тюремный врач решил на пару дней положить его в больницу.

Глава первая

Миллионер, не выпуская ведро из рук, на мгновенье остановился. Возмездие последовало немедленно в виде сильного толчка в спину, напоминавшего, что надо спешить, потому что в мастерской уже ждут его. В мастерской миллионера с ведром и впрямь ждали его компаньоны, занимавшиеся изготовлением бумажных пакетов. Времяпрепровождение, для которого непрерывно требуется клейстер, ведро которого и нес недавно перенесший инсульт миллионер. Толчок в спину, не слишком-то соответствовавший его имущественному статусу, миллионер перенес совершенно спокойно. Дело в том, что миллионер, как ни странно это звучит, был одним из обитателей расположенной в местечке Дартмур тюрьмы. В тюрьме этой он провел уже восемь лет. О том, что он миллионер, не было известно никому. О нем знали только то, что этот замкнутый, молчаливый, немного неуклюжий старик, которого в довольно почтенном возрасте, после тридцати лет трудов на ниве преступности, отправили на заслуженный отдых с полным содержанием за счет государства, приговорен к пожизненному заключению. В тюрьме он вел простую, мирную жизнь: уборка камеры, прогулка, работа в мастерской, иногда передача и изредка свидание. Посещал Джимми Хогана один-единственный человек — мисс Эвелин Вестон. После смерти бывшего школьного товарища Хогана девушка раз в два месяца навещала старика. На пару ее дружелюбных фраз Хоган, как правило, отвечал только хмурым ворчанием. Мисс Вестон изучала в университете философию, что не лучшим образом свидетельствует о ее практической сметке. Странно, но так уж оно бывает: тот, кто наиболее успешно изучает умение правильно мыслить, крайне редко извлекает из этого хоть какую-то пользу. Эвелин Вестон, например, пыталась зарабатывать на жизнь, переводя на английский язык старинные французские баллады. Если принять во внимание, что спрос на переведенные с французского языка баллады в Англии никогда не превышал предложения, трудно удивляться тому, что мисс Вестон и ее мать жили в мансарде одного из домов на Кинг-роуд и жили в бедности. Пенсии, которую они получали после смерти мистера Вестона, едва хватало на пропитание. По счастью, брат миссис Вестон, хоть и не был таким уж состоятельным человеком, все же временами помогал младшей сестре. Вообще-то, брат этот, мистер Бредфорд, был портным, но, помимо своей основной профессии, он понемногу спекулировал на бирже и притом не без успеха. Все сказанное имеет целью дать читателю понять и прочувствовать доброту сердца Эвелин Вестон, даже в столь стесненных обстоятельствах не оставившей Джима Хогана на произвол судьбы и продолжавшей время от времени отправлять передачи ему в Дартмур. Пришел день, когда Джиму Хогану наступило время предстать перед высшим из судов. Лежа в тюремной больнице, старик ждал, когда его душа покинет бренное тело, и, поскольку в ожидавшем его суде даже малое доброе дело перевешивает множество грехов, был уверен, что в скором времени окажется на свободе. В восемь вечера случилось нечто совсем неожиданное. Старик Хоган заявил, что хочет составить завещание. Поначалу врач решил, что это бред. Что может завещать заключенный? Тело его будет принадлежать земле, душа — аду, а тюремная одежда — государству. Поскольку, однако, больной продолжал настаивать, а даже тюремные власти редко отказывают умирающему в его последнем желании, врач аккуратно записал последнюю волю старика в присутствии, как и положено, свидетелей — священника и директора тюрьмы…. …На следующий день Хоган уже весело болтал ногами, сидя на кольце Сатурна, и удовлетворенно потирал руки, разглядывая издали наш шарик. Примерно миллион фунтов стерлингов были завещаны им мисс Эвелин Вестон. Я лично не люблю судить людей за их слабости, а уж любопытство и вовсе не считаю грехом. Оно, конечно, связано, если верить поговорке, с риском быстрее состариться, но уж никак не является грехом. У любопытства, однако, есть уродливый близнец: подслушивание. Подслушивающих людей я презираю. Каждый раз, когда мне самому случалось подслушивать, это вызывало у меня настоящие душевные муки. Есть в этом, поверьте, что-то, напоминающее убийство из-за угла, что-то низкое и постыдное. Поэтому мы не можем простить подобную низость и Эдди Рансингу, хотя следовало бы учесть, что молодой человек был влюблен, а у мужчин это состояние заставляет быстро ржаветь даже самую железную волю. Эдди Рансинг подслушивал. Стенка, разделявшая мансарды, была настолько тонкой, что ему достаточно было приложить ухо к обоям, чтобы слышать разговор между Эвелин Вестон и ее матерью. Чем дальше, тем плотнее прижимался он к стене, и охотнее всего прильнул бы к ней обоими ушами, если бы природа — к великой досаде любителей подслушивать — не разделила уши, поместив их по разным сторонам нашей физиономии. Впрочем, ему и так все было слышно. Эвелин читала вслух письмо, только что доставленное почтой. В письме этом содержалось завещание старого Джима Хогана. «…нижеподписавшиеся подтверждают, что заключенный Джим Хоган, диктуя свое завещание и скрепляя его собственноручной подписью, находился в здравом уме и полном сознании Г. X. Гледстон, священник; М. Крикли, директор тюрьмы. Я завещаю свое состояние, оцениваемое в один миллион фунтов стерлингов, Эвелин Вестон, дочери Сэмюэля Вестона, проживающей по адресу: Лондон, Кингс-роуд, 4. Состояние это заключается в алмазе величиною с орех, полученном мною в качестве подарка. Хотя это звучит совершенно неправдоподобно, но и получен он был мною во время, изобиловавшее неправдоподобными событиями. В конце войны я, вместе с еще несколькими английскими солдатами, вступил в армию Колчака. Когда гражданская война в Сибири подошла к концу, мне удалось ценой неимоверных лишений вернуться в европейскую часть России. Раздобыв чужие документы, я с эшелоном военнопленных австрийцев добрался до Москвы. Там я и еще несколько парней занялись выкачиванием денег из состоятельных людей, стремившихся сбежать от ужасов революции. Мы выискивали таких людей и предлагали перебросить их в Польшу. Раздобыв закрытую грузовую машину, мы просто отвозили их подальше, в каком-нибудь пустынном месте отбирали все имущество, а их самих бросали там. Попался на нашу удочку и наш последний пассажир — невысокий старик с седой бородой и негромким голосом. Он обещал нам сказочную сумму, если мы поможем ему пробраться в Польшу. Пятьдесят тысяч долларов! Никого другого мы в тот раз брать не стали. Погрузив чемоданы старика, мы проехали верст двести до места, где дорога шла через занесенный снегом лес. Там мы собирались ограбить его. Только грабить-то оказалось нечего. В чемоданах не было ничего, кроме белья, книг и прочей никому не нужной ерунды. Зря мы прощупывали каждую вещь, даже подкладку пальто разрезали — у этого человека ничего не было. Мои компаньоны — их было трое — накинулись на старика, допытываясь, как он собирался заплатить им пятьдесят тысяч. «Я готов дать и больше, если мы перейдем границу, — ответил тот. — Мое состояние уже за пределами России». Один из моих товарищей выхватил нож и, если бы я не подбил ему руку, тут же зарезал бы старика. Сейчас мне уже ни к чему стараться выставить себя в лучшем свете. Да, я был отпетым бандитом и сам, если нужно было, не задумываясь, орудовал ножом, но полностью человеческих чувств я все-таки не потерял. Короче говоря, зарезать старика я не дал. Кончилось тем, что после отчаянной ссоры мои компаньоны выкинули меня из машины и уехали. Не буду подробно рассказывать, как мы со стариком добирались до польской границы, факт тот, что мы добрались все-таки до той полосы шириной в несколько километров, которая разделяла две страны на время мирных переговоров и получила название «нейтральной зоны». Стояла суровая зима. Мы, изголодавшиеся и измученные, еле брели по глубокому снегу. «Вот увидите, — повторял, стараясь подбодрить меня, старик, — если мы выберемся отсюда живыми, я озолочу вас.» В конце концов я не выдержал: «Да брось ты эти сказочки! У тебя же все добро — рваные штаны!» До сих пор помню, как он глянул на меня. «Ошибаетесь. Мои миллионы давно уже в Париже. Моему сыну удалось бежать вовремя. Это чистая правда. Вы можете не скромничать и просить любую награду.» Тут я совсем уж вышел из себя. «Знаешь что, — рявкнул я, — может, привезешь тогда мне в Лондон что-нибудь поценнее из семейных драгоценностей? По-моему, я их честно заработал». Старик спокойно кивнул: «Если мы останемся живы, я привезу вам в Лондон самую ценную из наших семейных драгоценностей. Хотя, правду говоря, расстаться с ней мне будет не легко — ведь это самый большой алмаз из старинной короны русских царей.» Можете представить, что я ему ответил. Вокруг нас плотной пеленой падал снег, порывы ветра чуть не сбивали с ног, а вдобавок ко всему откуда-то издалека доносился вой волков. Кончилось тем, что мы заблудились, а это означало верную смерть. Нам, однако, повезло и, теряя последние силы, мы все-таки снова вышли на санный след. Последний отрезок пути мне, хотя я сам еле держался на ногах, пришлось буквально тащить старика. Почему-то не мог я бросить его умирать в этой белой, холодной пустыне. Я ругался, скрипел зубами, но волок его. Наконец на нас наткнулись польские пограничники. Моего спутника в тяжелом состоянии доставили в ближайшую больницу, а я был до того измучен, что пришел в себя, только выпив целую бутылку водки. Вместе с другими беженцами меня впихнули в товарный вагон и доставили в Данциг, а оттуда я вернулся домой на борту английского крейсера. О старике я и думать забыл. В Лондоне у меня нашлись старые друзья, и мы немедленно снова принялись за работу. Пару раз все сошло удачно, а потом нас засадили за решетку. Я считался рецидивистом, так что два года мне закатали без разговоров, хотя доказано было мое участие только в одной краже. Адвокат сказал, чтобы, выйдя на свободу, я трижды поразмыслил, прежде чем хоть в чем-то нарушить закон, потому что за любой проступок мне теперь выдадут по максимуму. Но только — что остается делать человеку, если ему пошел пятый десяток, а всю жизнь он только тем и занимался, что грабил и воровал? Уже на четвертый день после выхода из тюрьмы я забрался в один универмаг. Мне бы подождать всего одни сутки! Всего двадцати четырех часов не хватило для того, чтобы я провел остаток жизни богатым джентльменом, а не умер в тюрьме, отбывая пожизненный срок. В универмаге я наткнулся на ночного сторожа. Мы сцепились, я ткнул его ножом и сбежал. Я был уверен, что он умер. Ясно было, что утром, когда убийство обнаружат, я сразу окажусь под подозрением. Поэтому я решил быстренько собраться и покинуть Англию. Я только не предвидел, что на мой след смогут выйти той же ночью, а так и случилось. Сторож не умер, а, очнувшись, поднял тревогу. Полиция прибыла через несколько минут. По описанию, которое дал раненый сторож, детективы легко сообразили, о ком идет речь. Я-то, однако, не догадывался об этом. Я думал, что сторож умер и времени у меня вдоволь — до самого открытия универмага. Жил я тогда на Найтбридж, 8. В этом же доме, на первом этаже была большая мастерская по изготовлению всяких безделушек и статуэток. Название этой фирмы «Лонгсон и Норт». Хорошенько запомните ее адрес…» Эдди Рансинг, и на мгновенье не переставая подслушивать, достал из кармана карандаш и поспешно записал адрес на стене. — Удивительная история, — проговорила Эвелин. — Читай дальше, — взволнованно прошептала миссис Вестон. Эвелин снова начала читать, а Эдди Рансинг подслушивать. «…Я, стало быть, поспешил домой. Первый сюрприз ожидал меня уже у ворот, рядом с которыми в этот поздний ночной час стояла огромная, шикарная автомашина. Я поднялся к себе в комнату. За моим столом сидел тот самый старик, которому я помог перебраться через границу. Но как же он изменился! Глаза весело поблескивали, выражение лица было не печально-безнадежным, как тогда, а спокойным и даже чуточку высокомерным. Одет он был прекрасно. Улыбнувшись, старик подошел ко мне: „За мной, если не ошибаюсь, остался небольшой долг, сэр. Позвольте, пусть с опозданием, представиться: мое имя князь Радзовил. Я давно уже явился бы к вам, но болезнь надолго свалила меня, кроме того, разыскать вас оказалось невероятно трудной задачей.“ Сам не знаю, что я пролепетал ему в ответ. Он положил мне руку на плечо и весело, словно речь шла о какой-нибудь забавной шутке, продолжал: „Я привез вам плату за доставку, так сказать. За то, что вы сделали для меня, расплатиться невозможно, но, если мне не изменяет память, я обещал привезти вам самую ценную из моих семейных драгоценностей.“ — Он протянул мне лежавший в маленькой черной коробочке алмаз. Такого большого и чистой воды камня мне в жизни не приходилось видеть. Не думаю, чтобы на свете было вообще много таких. Забыв обо всем — и об убийстве, и о том, что мне надо бежать — я стоял, ошеломленно глядя на искрящийся камень… „Я еще тогда сказал вам, что мне тяжело расставаться с этим камнем — украшением старинной царской короны. Но это, разумеется, не повод, чтобы отказаться от своего обещания. Я и моя семья всегда охотно подтвердим, что этот алмаз является законной собственностью Джима Хогана, доставшейся ему абсолютно честным путем.“ — „Спа… спасибо…“ — тупо пробормотал я. — „Не за что, — ответил старик. — По сравнению с тем, что вы для меня сделали, этот камень ничего не стоит. Будьте счастливы, сэр.“ Пожав мне руку, он вышел. Внизу загудел мотор. Я подошел к окну и глянул вниз. Как раз вовремя. Почти рядом с машиной князя остановилась другая черная машина, из которой уже выскакивали полицейские. Трагикомическая ситуация! Я стоял с бесценным камнем в руке и перспективой через пару минут быть арестованным в качестве грабителя и убийцы. Времени на размышления у меня не было. Алмаз — моя законная собственность, даже если меня арестуют. Сколько, однако, людей, которых я в свое время ограбил, потребуют возмещения, услышав, что Джим Хоган — владелец целого состояния? Камень надо спрятать! Но куда?… Полиция уже, наверное, на лестнице. Я огляделся вокруг. В это мгновение в дверях зазвенел звонок. Через окошко ванной я выпрыгнул на задний двор и молниеносно скользнул в открытое окно на первом этаже. Передо мной было просторное помещение, заваленное какими-то ящиками, стружкой и оберточной бумагой. Из окна моей ванной мне вдогонку прогремел выстрел. Я кинулся дальше. В соседней комнате было немного светлее, потому что наступил рассвет. Я был в мастерской. Дальний конец комнаты занимала огромная печь, и дальше хода отсюда уже не было. Бросив взгляд в окно, я увидел, что несколько полицейских, прячась за машиной, только и ждут моего появления. Случайно мое внимание привлекли стоявшие на длинном столе незаконченные статуэтки… Одна из них изображала Будду, пьедесталом для которого служила небольшая эмалированная коробочка. Я коснулся статуэтки рукой и почувствовал, что она еще не затвердела. Вдавив алмаз в мягкую массу статуэтки, я схватил лопатку и старательно загладил поверхность. Теперь судьба алмаза была в руках случая. Оставалась только надежда, что, если когда-нибудь мне удастся выйти на свободу, я сумею разыскать статуэтку, украшающую крышку эмалированной коробочки. Могло случиться и так, что к тому времени статуэтка разобьется и камень достанется кому-то другому, но надежда все-таки оставалась. В такой мастерской наверняка ведется книга заказов, и она сможет послужить мне нитью для начала поисков. Если даже мне через десять лет придется разыскать пятьдесят человек, это выполнимая задача. Вскоре полицейская машина уже везла меня в Скотланд-ярд. Сторож не умер, но меня все-таки приговорили к пожизненному заключению. Многие годы я жил надеждой, что мне, может быть, удастся бежать или получить амнистию — и тогда я разыщу эмалированную коробочку с сидящим на ней Буддой. Теперь мне уже не на что надеяться, а уносить тайну с собой в могилу я не хочу. Я завещаю алмаз мисс Эвелин Вестон и верю, что ей удастся найти этот камень. Родные князя Радзовила подтвердят, в случае необходимости, что он достался мне честным путем. Срок давности моих старых преступлений истек, так что никто не может предъявить какие-то претензии на алмаз. Мисс Эвелин следует выяснить, кому предназначалась изготовленная 9 мая 1922 года коробочка, украшенная статуэткой Будды. Возможно, конечно, что таких коробочек было несколько. Будда изображен там не совсем обычным образом. Он сидит не прямо, а словно немного склонившись и с глубоко опущенной головой. Насколько мне известно, фирма „Лонгсон и Норт“ существует и сейчас. Это облегчит первый шаг. Еще раз спасибо семье Вестонов, проявившей столько доброты к человеку, ничем не заслужившему ее. Да благословит их Бог и да смилуется Он надо мною. Джим Хоган. » Услышанного для Эдди Рансинга было достаточно. Он схватил шляпу и бросился бежать! Какое счастье! Дядя как раз сейчас в Лондоне! Он попросит у него денег! И получит их! Он найдет алмаз раньше, чем Эвелин, а потом подарит его ей! Опередить девушку — с гением-то Эдди Рансинга — это же детская игра! А когда он разбогатеет, Эвелин перестанет упрямиться и выйдет за него замуж! Два брильянта одним махом! Вперед!

Глава вторая

А ведь Эдди Рансингу совсем не повредило бы посидеть еще немного, прижавшись ухом к стене. К завещанию была приложена записка начальника тюрьмы. «Считаю своим долгом сообщить наследникам покойного, что в то самое время, когда он диктовал свое завещание, в соседней палате тюремной больницы находился заключенный, который уверяет, что спал и ничего не слышал. Мы полагали, что та палата пуста. Не исключено, однако, что Чарльз Гордон, отбывающий шестилетний срок за подделку векселя, не спал, а подслушивал и ознакомился таким образом с содержанием завещания. Такую возможность обязательно следует учесть, потому что указанный заключенный завтра выходит из тюрьмы в связи с окончанием срока и, оказавшись на свободе, может попытаться любым противозаконным и насильственным путем овладеть наследством, оставленным Джимом Хоганом. Приметы Чарльза Гордона: рост 1,93 м, лыс, склонен к полноте, на носу глубокий шрам от полученной когда-то раны. Прошу принять заверения в искреннем…» и т. д. Мать и дочь беспомощно переглянулись. Они даже не знали — радоваться ли неожиданному наследству. Сокровище внутри сделанной шестнадцать лет назад статуэтки! Кто знает, на какой свалке она валяется, если вообще еще существует? — Прежде всего мы отправимся к дяде Мариусу, — решительно проговорила Эвелин.

Мистер Мариус Бредфорд как раз затворил дверь примерочной за последним клиентом, когда миссис Вестон и ее дочь прибыли к нему. Бредфорд любил сестру, а еще больше любил Эвелин. После смерти мистера Вестона он делал все, чтобы помочь им. Собственно говоря, он сейчас был как бы главой семьи. На любой вопрос, возникавший у Эвелин или ее матери, он давал ответ, лишь предварительно все обдумав и взвесив. Вот и теперь он аккуратно разложил перед собой завещание, вынул из кармана очки и начал внимательно читать. — По-моему, — проговорил он, закончив наконец читать, — этот Джим Хоган был большим бездельником. Совсем недавно у меня был такой вот подмастерье. Кроить умел так, что просто загляденье, но вечно отлынивал от работы да еще и пил. Я его уволил. Терпеть таких людей не могу. Только сегодня лорд Пивбрук, мой постоянный клиент, сказал мне: «Послушайте, мистер Бредфорд, в сегодняшнем мире…» — Дядя Мариус, — нетерпеливо перебила его Эвелин, — мы пришли к вам за советом! Что нам делать? Завтра этот каторжник выходит на свободу! Разумнее всего было бы сразу предпринять что-то, чтобы опередить его… — Разве я не сказал, что старик Норт, владелец фирмы «Лонгсон и Норт», мой клиент? Бедняга Лонгсон тоже шил у меня, но он умер два года назад… камни в печени или что-то в этом роде… Ладно, ладно… сейчас я позвоню. Он как раз должен быть дома… Алло! Прошу прощения, это говорит Бредфорд. Добрый день, мистер Норт. Как вам понравилось новое пальто?… Что? Извините, но это исключено, такой первосортный материал я предлагаю только своим старым клиентам… Нет, не из-за этого, мистер Норт! Просто хотел узнать, кому вы семнадцать лет назад продали статуэтку с большим алмазом внутри… Простите, мистер Норт! Да никогда в жизни! Я своего подмастерья уволил за это… Лучше я передам трубку моей племяннице, а то она… Эвелин удалось наконец вырвать трубку: — Извините за беспокойство, мистер Норт. Меня интересует судьба одной статуэтки, изготовленной когда-то вашей фирмой… Да? Можно узнать его адрес? Эвелин быстро записала адрес на полях лежавшего на столе журнала мод, повторяя вслух: — Остин Никербок… Лонг-стрит, 4… Спасибо. — Вот видишь, — сказал Бредфорд, — и нечего было нервничать. Не бойся — я и дальше буду помогать тебе. — Мистер Норт сказал, — перебила Эвелин, — что у них есть один пожилой клерк, который занимается тем, что рассылает рекламные письма старым клиентам и принимает у них заказы. Книги старых заказов хранятся у него дома. Остин Никербок, Лонг-стрит, 4. Надо немедленно съездить к нему. Тот каторжник, если уж решит перехватить алмаз, тоже наверняка пойдет по этому следу. — Разумно, — согласился Бредфорд. — Кто долго мнется да примеривается, скорее испортит костюм, чем тот, кто смело орудует ножницами. Мистер Бредфорд любил подкреплять свое мнение примерами из области портновского искусства. Он и сейчас намеревался подарить миру афоризм, устанавливающий несомненную связь между людским коварством и низким качеством готовой одежды, но Эвелин с помощью миссис Вестон напялила на него шляпу, и они вышли из комнаты… Четырехэтажный жилой дом на Лонг-стрит, 4 выглядел довольно мрачно. Две затхлые комнаты в самом конце полутемного коридора снимал мистер Никербок, который, как и большинство старых клерков, был человеком холостым и слегка тронутым. Надев нарукавники и очки с толстыми стеклами, он сидел в своей заваленной старыми книгами и картами комнате, делая все, чтобы уговорить на новую покупку прежних клиентов, имена которых он выискивал в книгах заказов за прошлые годы. Со спокойной укоризной он обращал их внимание на необходимость поддерживать уровень, требуемый от современного культурного человека. Уровень, непременным условием которого является культура жилища. Культурное жилище должно быть украшено статуэтками, керамикой и совершенно неотличимыми от подлинников копиями китайских ваз, изготовленными в мастерских фирмы «Лонгсон и Норт». Людей, не обладающих всем этим, начинают избегать знакомые и перестают навещать друзья. Живым доводом в пользу этого тезиса мог быть сам мистер Никербок. В его квартире не было статуэток, полки не были украшены керамикой и нигде не было видно никаких китайских ваз. А результат? Из дивана, на котором он спал, клочьями лезла набивка, а скромный ужин ему доставляли из соседнего трактира. Теория расходилась с практикой только в одном. Друзья его не избегали. У него просто не было друзей. Принимая это во внимание, не будем удивляться, что появление мистера Бредфорда и двух его родственниц — да еще в поздний вечерний час — он воспринял с некоторой подозрительностью, которая возросла еще больше, когда Бредфорд неожиданно положил перед ним десять шиллингов. Лицо старого клерка даже чуть вытянулось от жадности, а в глазах вспыхнул огонек, но за деньгами он не потянулся, а сначала выслушал, о чем идет речь. — Прошу прощения, — вежливо проговорил он наконец, — но за такие вещи платить следует гораздо больше. Этой книгой уже и другие интересовались! — добавил он инстинктивно и тут же понял, что попал в цель. — И вы отдали ее?! — воскликнула Эвелин. — Нет! Я сказал тому человеку, что меньше, чем за пятьдесят фунтов, он ее не получит. Он сразу же убежал, сказав, что принесет деньги. — Пожалуйста! — Бредфорд протянул клерку банкнот. Пытаться взвинтить цену еще больше Никербок не рискнул. Он провел посетителей в другую комнату, спертым воздухом напоминавшую римские катакомбы, и отыскал на доходивших до самого потолка полках нужный том. Книга выглядела основательно потрепанной. Отклеившаяся этикетка тут же свалилась на пол. Никербок, превратившийся теперь в сплошную услужливость, протянул руку к бутылочке с клеем. — Подклеить этикетку? — Нет, нет… Через мгновенье дверь за неждаными посетителями уже захлопнулась. Никербок прежде всего выключил свет, чтобы не тратиться зря, а потом присел на жалобно скрипнувший диван и закурил тоненькую черную сигару, мечтательно пуская клубы дыма к потолку. О небо! Хоть раз бедному клерку повезло в этом гнусном мире, где счастье улыбается только начальникам канцелярий и выше. Хорошая все-таки штука коррупция. Он умиленно покуривал, погрузившись, словно какая-нибудь молодая мамаша, в счастливую меланхолию. Из этого состояния его вырвал звонок в дверь. — Это кто еще? Включив свет, Никербок со странным предчувствием в душе отворил дверь. Какой-то молодой человек стремительно ворвался в комнату. Явно взбудораженный, он уже с порога закричал: — Я разговаривал по телефону с вашим шефом! Мистер Норт сказал, что и другие интересовались… Был уже у вас кто-нибудь?! На сердце у клерка стало тепло. Как знать? По непроверенным слухам дьявол не спит. Может, и этот парень пришел швыряться деньгами. — Что вам угодно, сэр? — спросил он дипломатично. — Мое имя Эдди Рансинг. Я хочу приобрести у вас книгу заказов за 1922 год. — В руке молодого человека появился стофунтовый банковский билет. — Сэр, — робко, чуть не со слезами, заметил Никербок, — почему именно за 1922? У нас есть все книги, начиная с 1878 года. В частности, за 1914 год, когда началась война… — Кончайте болтовню и немедленно разыщите книгу за 1922 год! Даю за нее сто фунтов. Никербока охватило страшное подозрение. Дело тут явно нечистое! Кто его знает, для чего им понадобилась эта книга. Но он это так не оставит и завтра же обратится в полицию! А сейчас надо попробовать выжать все, что можно. — Сожалею, молодой человек, здесь уже были люди, которые предложили мне двести фунтов за эту книгу. Скоро они должны явиться с деньгами. Однако другие книги я могу продать вам дешевле, а если будете покупать несколько, то вообще по оптовой цене. — Послушайте… — тяжело дыша, проговорил Рансинг, — я даю двести пятьдесят и расплачусь немедленно… Никербок словно окаменел. Ему понадобилась пара мгновений, чтобы проглотить душивший его комок в горле. В полицию, только в полицию!… — Сэр! — воскликнул молодой человек, решивший, что Никербок колеблется. — Вот триста фунтов — и притом наличными! — Страх, что за книгой могут вот-вот прийти, заставлял его самому набивать цену. — Триста пятьдесят фунтов! Никербок, пошатываясь, вышел в соседнюю комнату, преисполненный тех же чувств, которые обуревают героев романов, только что вернувшихся на родину и обнаруживших вместо дома и семьи одно пепелище. О мерзавцы! Забрать такую вещь за жалкие пятьдесят фунтов! Лишь потому, что он, Никербок, не знал, что отдает. А теперь он знал это? Да! Теперь он знал, что отдал триста пятьдесят фунтов! Отдал грандиозный, последний в своей жизни шанс!… Его блуждающий взгляд упал на пол. Там лежала, словно ухмыляясь ему, этикетка:

КНИГА ЗАКАЗОВ ЗА 1922 ГОД

Есть! Никербок поднял этикетку, быстро смазал ее оборотную сторону клеем и, схватив первый попавшийся под руку том, наклеил ее поверх старой этикетки. Книга заказов за 1926 год стала книгой заказов 1922 года. Грязная, с выцветшими чернилами этикетка не вызывала никаких сомнений. Вполне возможно, что в этой книге нет ничего, что делало бы ее такой же ценной, как та — за 1922 год — но, если молодой человек заметит это только завтра, можно будет спокойно сказать, что никаких денег он у него не брал. Подождав, пока клей подсохнет, Никербок вышел с книгой в руках и угрюмо проговорил: — Вот эта книга, но, увы, я дал уже слово, а слово джентльмена… — Подумайте — триста пятьдесят фунтов!… — Моя честь стоит дороже трехсот пятидесяти фунтов! — Значит? — Четыреста фунтов. Вот настоящая цена слову джентльмена. Через пару секунд четыреста фунтов были уже в руках у клерка. После ухода молодого человека счастливое состояние души уже не вернулось к Никербоку. Ему ясно было, что эти люди злоупотребили его неосведомленностью. Эта книга стоит, наверное, целое состояние! Подать бы на них в суд! Вскоре он немного успокоился, но ложиться не стал. Может, появится и еще кто-нибудь. Если хорошенько поразмыслить, то в этикетке за 1927 год семерку можно легко переправить на двойку. Вообще, стоит, пожалуй, заготовить запасной комплект этикеток. Так, на всякий случай… …Еще чуть позже он дрожащими пальцами закурил новую сигару. Все-таки хорошая это штука — коррупция. На половину денег он купит акций, а вторую половину пустит в рост — под хорошие проценты и надежный залог. Уж он-то не даст себя обворовать. Эту проклятую должность он немедленно бросит, ему ведь всего шестьдесят лет, мир открыт перед ним. Будет ездить отдыхать на континент, познакомится с красивыми молодыми женщинами. Он ждал до шести утра. Так никого и не дождавшись, он наконец лег и сразу же глубоко уснул. В пять минут седьмого его разбудил пронзительный звонок в дверь. Как раз в этот момент ему снилось, будто он директор огромного треста и решил уволить пару ленивых клерков. Стряхнув сон, он побежал отворить дверь. Явившийся на рассвете посетитель был ростом примерно метр девяносто, склонным к полноте, лысым, с глубоким шрамом на носу. В целом, он производил впечатление человека веселого и довольного судьбой. Причины для этого были — он только что вышел из Дартмурской тюрьмы. — Привет, старина! — воскликнул он весело. — Как это вы решили снимать квартиру в такой дыре? Тут ведь человека запросто ухлопать можно. — Что вам угодно? — спросил Никербок чуть неуверенным голосом, поскольку на такую возможность ему намекали впервые, хотя он прожил в этом доме уже десять лет. — Послушай, старина, я буду краток. Мне нужна книга заказов за 1922 год. Не пожалею малость и заплатить за нее, — Зависит от того — сколько, — ответил Никербок, уже представив, как он в соседней комнате переправляет семерку на двойку. — Мне за нее уже тысячу франков предлагали, но я не отдал. — Ну и зря. От меня ты, самое большее, три шиллинга получишь. Хотя, знаешь что? Предложение снимается. Не дам ни гроша. Или даешь книгу, или я просто расшибу тебе голову. Можешь выбирать. Голова или книга. — Ленивым движением он взял Никербока за горло. — Я только что вышел из Дартмура, а отсидел я там ровно шесть лет. Я сейчас просто для развлечения готов убить кого-нибудь. Ну, марш! Пошли за книгой. У Никербока подогнулись колени. Его собственная ложь сейчас оборачивалась против пего. Тонюсеньким голоском он прохныкал: — Я солгал… книги уже нет здесь… я продал ее… — Рассказывай все. Только предупреждаю: вздумаешь закричать, умрешь. На лестнице меня ждет вся шайка. Прежде чем заговорить, старик схватил стоявший на столе стакан и выпил глоток воды. Потом он рассказал все. Откровенно. Он знал, что ставкой сейчас является его жизнь. Гордону ясно было, что клерк говорит правду. Когда дело дошло до продажи второй книги, бывший каторжник едва удержался от смеха. Когда рассказ был окончен, он со зловещим видом крикнул: — Лжешь, собака! Убью! В ужасе упав на колени, Никербок простонал: — Умоляю, сэр… у меня же семья… у меня тетя в Беркхеме… — На этот последний аргумент его толкнуло уже одно лишь отчаяние, потому что тетю он не видел восемь лет после того, как они разругались из-за двух серебряных подсвечников — семейной реликвии, которую каждый из них стремился присвоить лично себе. Почувствовав, однако, что звучит все это не слишком убедительно, Никербок вытащил деньги: — Господин каторжник! Ну, посмотрите же… Откуда, если я солгал, у бедного клерка могло оказаться четыреста пятьдесят фунтов?… Здоровенная ручища каторжника выхватила деньги таким движением, словно он собирался швырнуть их в лицо собеседнику, но тут же ловким движением отправила их себе в карман, в то время как левая рука по всем правилам искусства нанесла мистеру Никербоку нокаутирующий удар в челюсть… …Уже совсем рассвело, когда Никербок пришел в себя. Сначала он с угрюмым видом пощупал подбородок, а потом — с еще более угрюмым — карман. Были у него четыреста пятьдесят фунтов… И сплыли. Вот тут, в кармане, лежала эта чудесная, сказочная сумма. Чуть позже он ошеломленно констатировал, что каторжник оказался человеком на редкость обстоятельным, и из карманов мистера Никербока исчезли даже те два фунта, которые он заработал честным трудом. Его собственные деньги — остатки зарплаты! А ведь надо еще дожить до первого. Потерять чудом появившиеся, сказочные четыреста пятьдесят фунтов грустно и печально, быть может. Но потеря двух реальных, живых фунтов — это удар! Трагедия! В этот день Никербок больше никому не отворял дверь, написал хозяину дома письмо с отказом от квартиры и решил, что отдыхать в будущем будет не на континенте. В каком же прогнившем, порочном мире мы живем! Коррупция, однако, все же штука хорошая. Кто знает, может, какой-нибудь любитель сорить деньгами еще появится у него?! Никербок ждал напрасно. Больше не появился никто. Откуда у Эдди Рансинга взялись головокружительные деньги, которыми он так ошеломил старика Никербока? Ему удалось-таки уговорить своего дядю. Мистер Рансинг-старший был человеком провинциальным, а потому с некоторым подозрением относился к своим бедным столичным родственникам — в особенности к своему племяннику. Выслушав фантастический рассказ Эдди о подслушанном им завещании, Рансинг-старший долго расхаживал но комнате, а затем позвонил в Дартмур, представившись родственником Джима Хогана. Ему сообщили, что старый каторжник умер, а оставленное им завещание надлежащим образом отослано наследнице. Это подействовало. Мысль о драгоценном камне ценой в миллион фунтов пробудила жилку предприимчивости в этом богатом, но несколько мелочном человеке. Впрочем, как раз люди мелочные готовы пойти на самый большой риск, если уж кому-то удастся пробить защищающую их броню подозрительности. — Послушай, дядя, — продолжал убеждать его Эдди, — это же наконец дело, словно созданное для меня. Тут нужна искра гения. С моими способностями, я, если уж пойду по следу, то принесу тебе алмаз не хуже, чем гончая — перепелку. Но для этого нужны деньги. Может быть, все это займет несколько месяцев, придется куда-то ехать, подкупать кого-нибудь. Меньше чем с двумя тысячами и начинать не стоит. Если ты финансируешь меня, все доходы разделим пополам. — А если обманешь? — Дядя Артур! Ты же меня знаешь! — Потому и спрашиваю. — Послушай! Я дам тебе вексель на пятьсот тысяч. Если я найду алмаз, ты всегда сможешь получить свою долю. Не стану же я его зарывать в землю — мне ведь деньги нужны, чтобы получать радость от жизни. До этого векселя дело никогда и не дойдет. Я человек не менее честный, чем ты! Если и жульничаю, то не со своими. Так случилось, что Эдди смог отправиться к Никербоку с двумя тысячами в кармане и вышел от него со счастливым видом, унося то, что он считал книгой заказов на 1922 год. Увы, за 1922 год была только этикетка. Подлинная же книга находилась сейчас у Эвелин. Случай хотел, однако, чтобы в 1926 году тоже была изготовлена коробочка, украшенная статуэткой «Дремлющего Будды». Именно так именовалось высокохудожественное произведение, которое скульптор, некий Томсон, поставлял фирме. В относительно небольших количествах, две-три штуки в год. Когда одну из статуэток продавали, Томсон изготавливал новую. На беду Рансинга в подсунутой ему книге тоже была отмечена продажа одного из экземпляров «Дремлющего Будды». Согласно книге, 27 мая он, вместе со статуэткой «Жнецы», был отправлен советнику Воллисгофу в Мюглиам-Зее, Швейцария. Стремясь опередить всех, Эдди немедленно вылетел в Цюрих, чтобы оттуда кратчайшим путем добраться до Мюглиам-Зее., Тем временем Эвелин выяснила из настоящей книги заказов за 1922 год, что эмалированная коробочка, украшенная статуэткой «Дремлющего Будды», 20 мая была доставлена капитан-лейтенанту Гарри Брандесу по адресу Вестминстер-роуд, 4. Была уже поздняя ночь, но Эвелин хотела воспользоваться несколькими часами преимущества перед каторжником на случай, если тот решит тоже вступить в игру. Была полночь, когда мать и дочь, взяв такси, добрались До Вестминстер-роуд. Бредфорд от Никербока уехал прямо домой. В ответ на звонок в дверях появился седой мужчина в накинутой прямо на белье расшитой золотом ливрее и шлепающих домашних туфлях. — Кого вам угодно? — Мы хотели бы видеть капитана Брандеса. Швейцар воззрился на них так, словно его спросили, не числится ли у пего среди жильцов Кристофор Колумб. — Как это, прошу прощения? — А что?… — озабоченно спросила Эвелин. — Господин капитан уже не живет здесь? — Может, и вообще не живет. Разве вы, мисс, не читаете газет? Уже почти год, как о нем чуть не ежедневно пишут. Девушка сунула шиллинг в руку седого швейцара. — Похоже, что это как-то ускользнуло от моего внимания. Расскажите, пожалуйста, в нескольких словах, что же случилось с капитаном Брандесом. — Ну, всю правду, по сути дела, не знает никто. Говорят, будто он выкрал какие-то важные секретные документы. А ведь выглядел очень порядочным жильцом. Я как швейцар обязан уметь разбираться в людях и с одного взгляда на вошедшего решать — гость это к художнице на четвертом этаже или хорошо приодевшийся квартирный вор. Не хвастаясь, скажу, что в таких вопросах я настоящий профессор, но с капитаном и я промахнулся. Девушка подумала, что, пожалуй, они поступили правильно, прийдя без мистера Бредфорда. Бог весть, на какие рельсы свернул бы разговор. — Одним словом, мистер Брандес оказался запутанным в какую-то темную историю? — Еще как. Увы, я как швейцар… — Понимаю. Тоже ошиблись в нем. — Вот именно. Такое может случиться и со швейцаром. У лошади четыре ноги — и то спотыкается. Мой дядя, который тоже служил швейцаром… Эвелин вздохнула: — Я вижу, у вас это семейная профессия. — Да нет, не сказал бы. Мой дедушка, например, был главным ловчим у графа Дерби, не говоря уже о женской половине семьи, которой ее пол закрывает дорогу к нашей славной профессии. Говорят, правда, что феминистки требуют и здесь покончить с дискриминацией, но мне кажется, что это дело далекого будущего. Как-никак, тут, прошу прощения, нужны мужчины. Умные, энергичные мужчины. — Да, конечно… А теперь расскажите, пожалуйста, о капитане Брандесе. — С виду он был самый что ни на есть порядочный человек, а в один прекрасный день взял и украл секретные документы, а потом исчез. — Стало быть, ему пришлось поспешно бежать, бросив, наверное, даже вещи? — Вот именно. Вся мебель так и оставалась в квартире до тех пор, пока миссис Брандес, его мать, не забрала ее. — А вы, случайно, не знаете, где я могла бы прямо сейчас встретиться с миссис Брандес? — В наш век это, знаете ли, исключено. Пока проблема ракетных кораблей не решена, прямо сейчас вам с миссис Брандес встретиться не удастся, потому что в данный момент она находится в Париже. — Значит, она перебралась в Париж? — вздохнула Эвелин. — Совершенно верно, — ответил швейцар, придвинул к двери стоявший в прихожей стул, сел и закурил. — Теперь-то, когда самолеты появились, в Париж можно быстро добраться, а вот я помню времена, когда это считалось настоящим путешествием. — Не могли бы вы сообщить мне парижский адрес миссис Брандес? Швейцар, шлепая туфлями, отошел куда-то. Когда он вернулся, на носу у него были очки в проволочной оправе, а в руках — блокнот. — Вот, пожалуйста!… По этому адресу мы отослали мебель. Запишете?… Такие вещи надо записывать, а то ведь память подводит, случается. Так вот: Париж… Записали?… Улица Мазарини, 7… — Спасибо. И до свидания — мы очень спешим. — Ну, а я еще немного посижу, покурю. — Спокойной ночи. …В эту ночь они не сомкнули глаз. Такая нелегкая проблема: поехать в Париж! Дорожные расходы, гостиница, питание… «За какие деньги, господи?» — вздохнула вдова. А ведь когда-то такая поездка показалась бы ей мелочью. Когда — то! Когда бедный покойный мистер Вестон еще не пустился в биржевую игру, у них была даже своя автомашина. — Похоже, что опять только Мариус сможет помочь нам, — вздохнула миссис Вестон. — Я думаю, что на дядю можно рассчитывать. И они не ошиблись. На следующее утро Эвелин стояла уже в примерочной, где царило, как всегда по утрам, рабочее настроение. Мистер Бредфорд стоял как раз перед сметанным на манекене пальто, разглядывая его взглядом эксперта. — Ты поедешь на континент, — проговорил он и, чуть наклонив голову, вынул из кармана жилета небольшой кусок мела, чтобы отметить моста для пуговиц. — Деньги будут. Дело надо довести до конца — хоть получится из него что-нибудь, хоть нет. Судьба все равно, что пьяный портной: начинает кроить и, поди разберись, что у него получится. Двести фунтов наличными у меня есть, девочка, и ты их получишь на дорогу. Мне кажется, что сам господь бог подтолкнул того каторжника написать такое завещание, хотя вообще-то доверять таким людям особенно не приходится. Но я все равно не смог бы спать спокойно, если бы ты упустила такой шанс. А для портного хороший сон — великое дело, потому что работа у нас, что ни говори, умственная. Эвелин, однако, не слушала дядю. Случайно взглянув в окно, она увидела на противоположной стороне улицы высокого, лысого мужчину с изуродованным носом…

Когда сверкающая «альфа-ромео» лорда Баннистера остановилась у причала, известного ученого ожидал там довольно-таки неприятный сюрприз. Трап отправлявшегося в Кале судна был окружен журналистами и фотографами. Как и большинство ученых, лорд был. человеком скромным и застенчивым. Он ненавидел шумиху, сопровождающую в наше время любое научное открытие. Хотя лорду Баннистеру не было еще и сорока лет, он уже считался за свои исследования сонной болезни одним из несомненных претендентов на Нобелевскую премию. Совсем недавно английский король лично приколол к его фраку один из высших орденов страны, а о его популярности в обществе нечего и говорить — она достигла той высшей для ученого точки, когда о его теории становится модным говорить даже среди тех, кто, по сути дела, ни слова в ней не понимает. Предложенная Баннистером генная теория сонной болезни под торжествующим знаменем интеллектуального снобизма вторглась в кафе и вместе с психоанализом и теорией относительности проникла в словарный запас желающих чем-то выделиться банковских служащих, и теперь уже только шаг отделял эту несчастную теорию от воскресных приложений к бульварным газетам. Баннистер направлялся в Париж, чтобы прочесть лекцию в тамошнем университете. Оттуда он собирался на полгода уехать в Марокко, где у него была вилла с участком, специально приспособленным для изучения тропических болезней. Большую часть года он привык проводить именно там и уже сейчас тосковал по тропическому уединению. Лорд был человеком не только скромным и застенчивым, но к тому же серьезным и замкнутым. Помимо всего прочего, в его биографии таилось несколько семейных трагедий. Его считали человеком не слишком счастливым. Братья его умерли молодыми, а теперешняя поездка находилась в тесной связи со сравнительно еще удачным концом неудачного брака: в этот самый день суд вынес наконец решение в его процессе о разводе. Лорд был рад, что его неприятное дело удалось все-таки сохранить в тайне. До сих пор он жил в постоянной тревоге, опасаясь, что кто-нибудь из следовавших за ним стайкой журналистов пронюхает о том, что он разводится со своей женой. Можно поэтому понять, что лорд Баннистер испуганно отшатнулся от встретивших его целым залпом магниевых вспышек фотографов — настолько испуганно, что непроизвольно подставил ножку спешившей следом за ним молодой даме, которая вместе со своим багажом так и растянулась прямо посреди лужи. Журналисты мгновенно испарились, не желая ввязываться в возможный скандал. Лорд замер на месте, не зная, что ему делать. В своей научной деятельности с аналогичными случаями ему встречаться пока не приходилось. Дама поднялась и глазами христианской мученицы посмотрела на ученого. — Извините… — пролепетал лорд. — Я возмещу весь ущерб… мое имя лорд Баннистер. — Ученый! — с воодушевлением воскликнула дама, забыв о своем достойном сожаления виде. — Рада познакомиться с вами, милорд. — Я со своей стороны… — пролепетал профессор и, собравшись с силами, пожал испачканную в грязи руку энтузиастки. — Я тоже рад, вернее, сожалею… Лорд постарался поскорее покинуть место несчастного случая, хотя первоначально собирался проследить за погрузкой своей машины. Теперь это, однако, его уже не трогало. Он был по-настоящему зол на эту неуклюжую девчонку. Эта история может ведь попасть в газеты. Господи! Что они напишут?! Счастье, что они еще не пронюхали о разводе… Хотя бы на корабле не оказалось знакомых. Последнее пожелание выглядело вполне выполнимым, поскольку Баннистер знакомства заводил редко и только в тех случаях, когда уклониться от этого было невозможно. Мягкий характер не позволял ему быть откровенно грубым. На этот раз Баннистеру, однако, не повезло. Первым, кого он встретил на корабле, был редактор Холлер со своим широким лицом, украшенным золотым пенсне. Один из тех представителей прессы, которые не раз уже удостаивали своим вниманием деятельность лорда. И что за невезение! Оказалось, что он тоже направляется в Марокко, потому что привык свой отпуск всегда проводить в Африке. Нечего было и думать, что разговор с Холлером затянется меньше, чем на десять минут, но, поскольку беда редко ходит одна, на этом же судне возвращался на родину после визита в Лондон мэр Парижа, который тоже был знаком с Баннистером. В результате десять минут превратились в полчаса, отягощенные коктейлем и редкостной говорливостью парижского мэра. Говорливость лорд всегда считал довольно-таки неприятным качеством. Мэр радостно сообщил, что, судя по всему, будет принят в члены одного из стоящих на страже морали обществ, почетным членом которого был и лорд Баннистер. Лорд ответил, что будет счастлив быть коллегой мэра. Холлер пообещал, что задержится немного в Париже, чтобы написать отчет о лекции Баннистера. Ничего страшного: самое большее, добираться в Марокко придется самолетом. Несколько бездельников подошли к лорду, выпрашивая автографы. Идиотизм какой-то — автографы! Они, тем не менее, стояли, улыбаясь и нахально разглядывая лорда, словно он был молоденькой девицей, а они — уличными фланерами. Баннистеру же оставалось только одно — постараться поскорее и повежливее спровадить их. У него гудело в голове, капли пота стекали по лбу. — Вам, милорд, приходилось уже видеть восход солнца над Ла-Маншем? Этот идиотский вопрос задан, разумеется, Холлером. И надо отвечать на него. Ничего не поделаешь. — Восход?… — промямлил ученый. — Нет, не приходилось. Но, полагаю, при случае… — Мы с редактором Холлером, — вмешался мэр, — договорились, что не будем ложиться, чтобы на самом рассвете увидеть солнце, встающее над морем. — Мы ведь друзья природы, — подвел базу под эту навязчивую идею его товарищ. — Искренне рад этому, — с самым что ни на есть серьезным лицом вздохнул лорд. — Леди Баннистер не выйдет к ужину? — спросил редактор, поскольку в эту самую минуту прозвучал гонг, и пассажиры направились в столовую. Профессор покраснел. Этого только не хватало! — Леди?… Гм… — Он беспомощно осмотрелся вокруг. — Да нет, вряд ли… — Первые пару часов в море лучше проводить в каюте… — заметил мэр. «Что за идиотизм! — чувствуя себя завравшимся первоклассником, подумал профессор. — Мог бы сказать, что жена осталась дома. На кой черт мне понадобилось лгать?» …Во время ужина каждый старался обменяться хотя бы словом со знаменитым ученым. Когда ему удалось ускользнуть наконец на палубу, мэр тут же взял его под руку, чтобы пригласить зайти на минутку к нему в каюту но очень важному делу. У поворота коридора сверкнула вспышка — это Холлер сфотографировал их! Лорд позволил утащить себя, голова у него шла кругом, в глазах все плыло, а потому он не возмутился, не удивился даже, когда, зайдя в каюту, его спутник расстегнул рубашку и продемонстрировал свой живот — оказывается, летом, хоть немного побывав на солнце, он начинает чувствовать нестерпимый зуд, а потом долго не может даже смотреть на мясную пищу. В тропиках такое бывает, наверное, со многими, и что бы вы прописали мне против этого? …Была уже полночь, когда лорд Баннистер, пошатываясь от усталости, вернулся к себе в каюту. Наконец-то! Наконец-то! Приготовив чай (эту процедуру он никогда никому не доверял), Баннистер повалился в кресло, закурил и, чтобы успокоить расходившиеся нервы, взял в руки книгу. Вскоре усталость взяла верх, и он уснул. …Дверь каюты неожиданно отворилась, и в нее вошла одетая в лиловую пижаму та самая молодая дама, с которой Баннистер познакомился на причале. Сильно тряхнув лорда за плечо, она проговорила: — Меня зовут Эвелин Вестон. Пожалуйста, разрешите мне провести здесь ночь…

Глава третья

Когда Эвелин привела наконец в порядок свое побывавшее в луже платье, она сразу же поспешила в столовую. Она и сама не понимала, почему так, совсем по-девчоночьи, смущается в присутствии профессора. Это же просто глупо… После ужина она вернулась в свою каюту, хотела было лечь, но, передумав, села и начала читать. На корабле Эвелин была впервые в жизни. Море, как обычно в Ла-Манше, было неспокойно. Ее начало укачивать, и она положила книгу, чтобы пройтись немного по свежему воздуху. На палубе никого не было. Над проливом стояла хмурая, пасмурная ночь. Она дошла до самой кормы и, почувствовав себя несколько лучше, решила вернуться. Судно казалось вымершим, словно она осталась на нем совершенно одна. Ни пассажиров, ни матросов. Эвелин ускорила шаг. Однако шагах в двадцати от своей каюты она застыла на месте, словно вкопанная. Перед ее дверью стоял кто-то! Каторжник! У Эвелин сжалось сердце. Что делать? Впрочем, смешно… Разве кто-то решится напасть на нее здесь, на судне! Однако успокоить себя не удавалось. Напряжение последних двух дней, непривычное морское путешествие и одиночество делали ее состояние близким к истерике. Она дрожала всем телом… Высокий, лысый мужчина стоял, широко расставив ноги, и в тусклом свете тлеющего кончика сигареты она даже разглядела на секунду его изуродованный нос. Эвелин решительно сделала шаг вперед. Мужчина, стоявший у самой двери, продолжал оставаться на месте, глядя куда-то в сторону… Боже мой, что же делать?… В соседней каюте еще горел свет. У Эвелин от страха стучали зубы, она уже не дрожала, а тряслась всем телом, как в лихорадке. Почти бессознательно, движимая инстинктом охваченного паникой человека, Эвелин отворила дверь этой каюты: — Меня зовут Эвелин Вестон. Пожалуйста, разрешите мне провести здесь ночь… Меня преследуют! Думаю, что профессор был бы не больше удивлен, если бы в каюту вошло стоявшее у него в лондонской квартире чучело носорога и дружески пригласило сыграть партию в покер… Этот вариант Баннистер даже предпочел бы, потому что с носорогом-картежником общий язык ему найти было бы легче, чем с этой девицей в лиловой пижаме и домашних туфлях, которую звали Эвелин Вестон и которую кто-то там преследовал. Он хотел было встать, но в обширное семейство чайных чашек сумел затесаться, видно, какой-то его старый недруг, который, воспользовавшись удобным случаем, чтобы поставить профессора в неловкое положение, немедленно грохнулся на пол. Салфетка же, гнусная заговорщица, зацепилась бахромой за пуговицу, а в результате на пол отправились друг за другом сахарница, спиртовка, бутылка рома и, наконец, книга. Такого с профессором никогда еще не бывало! К нему вошла женщина, а все в его каюте представляло сплошную руину. Жалобное позвякиванье бьющейся посуды и безмолвная агония сахарного песка в луже рома на ковре… — Чем могу вам служить? — полным отчаяния голосом спросил Баннистер. Девушка грустно обвела взглядом то, что недавно представляло обстановку каюты. — Прошу вас… разрешите мне провести у вас оставшуюся часть пути. Ведь осталось уже не так много… Меня преследуют… — Может быть, я провожу вас в каюту… — Нет, нет! Я не позволю, чтобы вы вышли… чтобы из-за меня пострадали и вы! Меня поджидают там убийцы! Один из них провел шесть лет в тюрьме… только что вышел — и отправился вслед за мной… Профессор видел, какая дрожь бьет девушку. В таком состоянии отпустить ее нельзя. Он взял ее за холодную, как лед, руку. — Прошу вас, сядьте. Прежде всего вам нужен глоток виски. Сев и пригубив виски, девушка немного успокоилась. Зато Баннистер нервничал все больше и больше. — Создавшаяся ситуация… не совсем приемлема для меня, — проговорил он. — За мной гонится убийца… Он стоит там… я не решаюсь вернуться к себе в каюту… — пролепетала Эвелин. — Но не можете же вы оставаться у меня… до самого утра. Это и против моих правил, и может повредить вашей репутации. — Вы правы, милорд… — Девушка встала и направилась к двери, но выглядела она настолько испуганно и жалко, что профессор остановил ее. — Так я вас не отпущу. — Он нервно зашагал по каюте, позвякивая медяками в кармане. — Пожалуй, не будет ничего страшного, если, учитывая ваше состояние, вы проведете несколько часов в обществе врача. Сядьте. Скоро уже рассветет, и мы прибудем в Кале. — Голос профессора звучал не слишком-то дружелюбно. Немного помолчав, он добавил: — Не удивляйтесь, что я слегка нервничаю. В конце концов, моя жизнь не проходной двор, куда каждому позволено врываться. Сорвав злость, профессор присел к столу, поднял книгу, и погрузился в чтение. Пристыженно глянув на него, Эвелин опустилась на колени и начала убирать с ковра последствия вызванного ее визитом разгрома. Профессор невольно взглянул на нее. Гм-м… выглядит настоящей леди, хотя, наверное, просто какая-нибудь искательница приключений — если не хуже. — Не трудитесь, — сказал он. — Утром стюард уберет все это. — Господин профессор… поверьте, мне искренне жаль… — Хорошо, хорошо… успокойтесь. Эти несколько часов быстро пройдут. И надеюсь, все обойдется без сплетен. Чего не люблю, того не люблю. Что, собственно, от вас хотят, мисс Вестон? — Я разыскиваю старую семейную драгоценность. А этот убийца, случайно проникший в тайну, все время идет по моему следу. — Очень жаль. Мне вообще жаль людей, растрачивающих столько времени и усилий на всякую ерунду. Деньги, семейные драгоценности… Если бы вам приходилось изучать философию, вы бы знали слова Аристотеля: «Лишь то истинно, что вечно». — Я изучала философию, так что знаю, что слова эти, увы, принадлежат не Аристотелю, а Гермесу Трисмегисту. Наступило неловкое молчание. Лорд и сам знал, что не слишком силен в философии, и поэтому полученный удар не очень задел его самолюбие. Уже через несколько мгновений он сдержанно проговорил: — Вряд ли сейчас подходящее время для философских дискуссий. К тому же, я полагаю, вы навестили меня не ради них. Он вновь склонился к книге. Долг джентльмена защитить обратившуюся к нему за помощью женщину, но беседовать с нею он не обязан. Особенно если она поправляет всемирно известного ученого. И уж тем более если у нее находится достаточно дерзости, чтобы оказаться правой. Эвелин с испуганным видом сидела в одном из кресел за спиной Баннистера. Больше она не заговаривала. Профессор хотя и смотрел в книгу, но не читал. Он был сердит на эту девчонку. Вот уже второй раз она, словно вихрь, врывается в его существование, нарушает его спокойствие. Настоящий циклон! Циклон! Да, это удачное сравнение. Профессору случалось наблюдать, как душное тропическое безветрие, когда листья едва шевелятся в неподвижном воздухе, сменяется вдруг бешеным вихрем! Что она там сейчас делает, эта девчонка? Кажется, он слишком уж сурово обошелся с этим специализировавшимся на философии вихрем. Наверное, сидит, погрустнев и не смея шевельнуться, может быть, даже плачет. Он обернулся, чтобы сказать пару дружеских слов своей гостье. Эвелин спала. Чуть приоткрыв рот и опустив голову на спинку кресла, она спала, совсем как ребенок. Профессор вынужден был признаться перед самим собой, что девушка очень красива. Пробормотав что-то себе под нос, он продолжал читать, по временам беспокойно поглядывая на девушку. Она, однако, крепко спала. Сильно, наверное, устала. Так прошло полтора часа. Девушка дышала ровно и спокойно, профессор читал — гораздо менее спокойно. Начало светать. Баннистер забеспокоился. Скоро они будут в Кале. Девушке самое время вернуться в свою каюту — прежде чем проснутся и начнут выходить на палубу другие пассажиры… — Мисс Вестон! Девушка испуганно вскочила на ноги. Какое-то мгновенье она явно не могла понять, где находится. Потом ее охватило чувство стыда. Лишь из ряду вон выходящие события последних двух дней могли нарушить ее душевное равновесие до такой степени, чтобы настолько уж переоценить значение ее ночной встречи с Гордоном. — Прошу извинить меня, профессор… — Что такое женские нервы, я знаю, — ответил он, махнув рукой. — А теперь спокойно возвращайтесь к себе, пока никто вас тут не увидел. Проводив Эвелин до двери, он вышел вместе с ней в коридор. И вот тут-то произошла катастрофа. Сам дьявол не сумел бы подгадать более неподходящего момента! Прямо напротив каюты, опершись о перила, стояли в ожидании восхода солнца мэр и редактор Холлер. С ними была и словоохотливая супруга мэра. Они сразу же увидели Эвелин и профессора. Увидел мэр, увидела его супруга, увидел редактор Холлер, увидело солнце, как раз начавшее подниматься над Ла-Маншем. Эвелин была в лиловом кимоно, а профессор в отчаянии… Несколько мгновений царило молчание, а потом мэр чуть хрипловатым голосом проговорил: — Решили все-таки посмотреть восход солнца, милорд? Я вижу, что и леди Баннистер тоже, кажется, принадлежит к любителям природы?! Между тем Холлер успел уже щелкнуть висевшим у него на груди фотоаппаратом, сняв в лучах восходящего солнца ошеломленно глядящую на него молодую пару. Затем он подошел к ним, чтобы представиться: — Редактор Холлер… Счастлив познакомиться с вами, леди Баннистер. Представились и мэр, и его говорливая супруга. Им даже в голову не пришло, что женщина, вышедшая из каюты профессора, может быть кем-то, кроме его жены. Эвелин не решалась даже рот раскрыть, а лорд бормотал что-то совершенно невнятное. Когда они пришли в себя, тройка любителей природы уже успела тактично удалиться, объяснив смущение молодой пары домашним костюмом леди Баннистер. Разумеется, она чувствовала себя неудобно. Холлер дурно сделал, что подошел к ней, заметила супруга мэра. — Я, кажется, такого натворила… — испуганно проговорила Эвелин, оставшись наконец наедине с профессором. — Дорогая моя, вы похожи на циклон — только намного опаснее. Знаете, что вы наделали? Я только что развелся со своей женой! Это держится в полной тайне, и они сейчас, конечно, решили, что вы и есть моя жена. Придется немедленно вывести их из этого заблуждения… — Но, милорд!… Что они подумают обо мне?! Да и о вас тоже! Надеюсь, я имею дело с джентльменом, которому известно, что значит для женщины ее репутация. — Сожалею, но во второй раз жениться я не намерен. — Я не имела в виду такое радикальное решение. Думаю, достаточно будет, если в Кале мы вместе сойдем на берег. Мы ведь скоро уже прибудем туда. А до тех пор пусть думают, что я ваша жена. Таким образом и о вашем разводе никому не станет известно. А потом, когда ваши знакомые разъедутся, я поблагодарю вас за любезность и мы расстанемся навсегда! — Согласен! На пристани им и впрямь пришлось пережить несколько мучительных минут, когда мэр и редактор прощались с ними, то и дело именуя Эвелин «миледи», отчего профессор поминутно краснел. Однако, в конце концов они остались одни. Баннистер ждал, пока на берег выгрузят его машину, купленную всего несколько дней назад чудесную «альфа — ромео». Эвелин, поручив отправить свой багаж на вокзал, попрощалась с ним. — Еще раз спасибо. Право, мне стыдно за себя, — сказала она и медленно ушла, грустно опустив голову. Профессор смотрел ей вслед. Кто бы она могла быть? Незаурядная женщина, в этом нет сомнений. И очень симпатичная. Ему почти недостает ее… Хотя неразберихи наделала, конечно, немало. Теперь в Париже придется выдумывать что-то на тему о том, куда девалась его жена, а он ненавидел ложь. В первую очередь потому, что она делает жизнь неуютной, а профессор стремился жить спокойно и уютно. Девушка, тем не менее, очень милая… Он вновь мысленно увидел ее, спящую, как ребенок, с приоткрытым ртом и свесившейся набок головой. Эвелин грустно забилась в уголок пульмановского вагона. За те несколько часов, которые она провела рядом с профессором, она почувствовала, насколько бедной, преследуемой девушке легче, когда с нею рядом мужчина. А теперь она вновь одна. Людей в поезде было мало. Ей удалось найти купе, в котором, кроме нее, никого не было. За окнами скорого поезда, с презрительным свистом проносившегося мимо мелких станций, мелькали поля и реденькие рощи. В дверь купе постучали. — Разрешите? Вошедший был очень высоким, лысым мужчиной с изуродованным шрамом носом. Как ни странно, сейчас Эвелин испугалась гораздо меньше. Страх, который она испытала на корабле, был больше данью издерганным нервам, чем следствием трусости. Она боялась этого человека и теперь, но далеко не так сильно. Она кивнула, словно ответив на вопрос, и, не обратив внимания на протянутую руку, снова повернулась к окну. Несколько коз лениво щипали редкую траву вдоль насыпи. — Неправильно делаете, мисс Вестон, отказываясь поговорить со мной. Людям, замешанным в одну и ту же историю, не повредит познакомиться. Эвелин спокойно обернулась и холодно проговорила: — Зачем знакомиться, если я уже знаю вас? Вы — Чарльз Гордон, каторжник, недавно выпущенный из Дартмура, а теперь преследующий меня, чтобы украсть наследство покойного Джимми Хогана. Это вы называете быть замешанными в одну и ту же историю? Каторжник улыбнулся. — Если бы я хотел украсть Будду, то вряд ли стал бы знакомиться с вами. Чтобы в случае чего вы сразу же навели полицию на мой след — так, что ли? Прозвучало это достаточно логично. — Что же вы хотите? Гордон вынул портсигар. — Разрешите закурить, мисс Вестон? — Пожалуйста. — Я предлагаю договориться. Мои опыт и находчивость могут намного повысить ваши шансы. Что ни говорите, а вам придется, чтобы получить этот алмаз, прибегнуть к не совсем законным средствам. Конечно, он ваш по праву, но только сначала вам надо раздобыть статуэтку, которая принадлежит кому-то другому, даже если у нее внутри и находится ваша вещь. Не думаю, что вы намерены сообщить об этом владельцу Будды, так что путь, ведущий вас к цели, подразумевает обман, а может быть, и кражу. Без лишней скромности могу сказать, что в таких вещах я первоклассный специалист. Скотланд-ярд мог бы подтвердить вам это. Короче говоря, с вашей стороны было бы ребячеством отвергнуть мое сотрудничество. Обойдется вам оно в половину прибыли и, по-моему, это не так уж дорого. — Если я вас правильно поняла, вы хотите, чтобы я вошла с вами в долю? — Совершенно верно. — Могу я быть с вами вполне откровенной? — В моем ремесле с излишними церемониями редко встречаешься. — Отлично. Так вот, примите к сведению, что нет на свете таких драгоценностей и такого наследства, ради которых я пошла бы на сговор с негодяем. Гордон меланхолично поглядел в окно, продолжая курить медленными, глубокими затяжками. — Не знал, что вы придаете такое значение условностям. — А теперь знайте. — У этого дела есть и еще один аспект, на который я хотел бы обратить ваше внимание. Я, естественно, буду пытаться завладеть статуэткой, даже если вы не примете мое предложение. Быть особо разборчивым в средствах я при этом просто не смогу. Возможно, мне придется обокрасть, ударить или даже убить вас… Что поделаешь, если мы не договоримся, никаких обязательств перед вами у меня не будет. — Вполне возможно. А теперь, когда мы это выяснили, я попрошу вас перейти в другое купе. — Я только одно еще скажу… — Но, надеюсь, это уже будет все? Лицо каторжника побагровело от гнева. — Вы всерьез думаете, что справитесь со мной?! — воскликнул он. — Сами же видите, я и без книги заказов сейчас вместе с вами двигаюсь к цели! — Только потому, что выследили меня! — Я и дальше буду следовать за вами! Эвелин пожала плечами. — Надеюсь, рано или поздно мне удастся перехитрить вас. А если нет, договариваться с вами я все равно не стану… — Эвелин встала. — Хотите, чтобы я остановила поезд? — Нет, я ухожу. Добавлю только, что было бы разумнее отдать мне доставшуюся вам книгу заказов. — О том, что на таможне, когда осматривали багаж Эвелин, он успел заметить лежавшую в небольшом желтом чемодане книгу, Гордон упоминать не стал — В этом случае я готов предложить вам пятьдесят процентов… — Я считаю до трех, а потом дерну тормоз. Каторжник, словно опереточный герой, щелкнул каблуками: — До встречи! — Раз… два… Дверь купе захлопнулась. Гордон вернулся к своему товарищу, сидевшему в дальнем купе третьего класса. Прежде чем выехать из Лондона, Гордон отыскал двоих своих старых знакомых. — Девчонка упрямится, — сказал он первому из своих сообщников. — Как мы и предполагали, Райнер. Райнер, седой, угрюмый мужчина в пенсне, делавшем его похожим на коммивояжера, хотя на деле он был грабителем и убийцей, ответил неприятным плаксивым голосом: — Ладно, ладно… это мы все уладим. У тебя, случайно, нет сегодняшней газеты? …Внутренне Эвелин восприняла слова каторжника с гораздо меньшей уверенностью, чем проявила внешне. Судя по всему, у нее было и впрямь немного шансов выйти победителем в борьбе с Чарльзом Гордоном, мастерство которого в области преступлений было засвидетельствовано самим Скотланд-ярдом. Но что оставалось делать? Ради законного наследства войти в компанию с рецидивистом? Вести переговоры с убийцей? А как не раз говорил дядя Бредфорд? «Честность, как и настоящий портной, торговаться не умеет». Будь, что будет! Она станет бороться до конца! Повсюду имеется полиция, везде найдутся настоящие джентльмены, готовьте встать на защиту женщины. А если нет? Ну что ж, значит, оставаться ей такой же бедной, как и до сих пор. А что еще ей может грозить? …Когда поезд пришел в Париж, она получила ответ и на этот вопрос. Невысокий седой носильщик подбежал к ней и, схватив желтый чемоданчик, понес его к выходу. Эвелин с остальным багажом стояла, дожидаясь, когда носильщик появится снова. Он не появился через десять минут, вообще больше не появился. Вместе с ним исчез желтый чемоданчик, хранивший в себе ту самую книгу заказов. Если бы Эвелин могла час назад заглянуть в купе третьего класса, то узнала бы в носильщике Райнера, только перед самым прибытием поезда надевшего кепи и форменную куртку, необходимые для исполнения задуманной роли. «Хорошо еще, — подумала Эвелин, — что нужную страницу я вырвала из книги и, сунув в папку, оставила в другом чемодане». Гораздо менее забавным это показалось Гордону, который, тщательно просмотрев книгу, обнаружил, что исчезла как раз та страница, где должна была быть запись о продаже Будды. — Не понимаю, — заметил Ракнер, пару минут понаблюдав, как Гордон колотит себя кулаками но лбу, — чего ты так нервничаешь? Будем и дальше следить за девчонкой, вот и все. Рано или поздно выяснится, кого она разыскивает в Париже. Там, стало быть, и алмаз будет. — Ох, какой же ты оптимист! Откуда ты знаешь, что она не сумеет вновь обвести нас вокруг пальца? — Надеюсь, что не сумеет. Сейчас за ней следит Окорок. Может, нам и вовсе не понадобится этот адрес, который мы не узнали из-за того, что тебя выпустили чуть позже, чем хотелось бы. Главное проклятье тюремной жизни — не можешь уйти как раз тогда, когда больше всего хочется. Где будем обедать? Временами неожиданные, совершенно будничные вопросы Райнера доводили каторжника чуть не до нервного припадка. — Спасибо! Я уже сыт по горло! — Тогда предлагаю выпить кофе в «Роме», но только наверху. Там его варит одна турчанка и… Ты что делаешь?! Тяжелая книга пролетела, на волосок не задев голову Райнера. Сразу после обеда Райнера позвали к телефону кафе «Рома». — Она четырежды пересаживалась с одного транспорта на другой, — доложил Окорок. — Похоже, подозревала, что за ней следят, и хотела оторваться. Разумеется, не получилось. В конечном счете зашла в дом на улице Мазарини, 7, а оттуда направилась на Сальпетриер, 12 к директору туристской конторы «Колумб». Сейчас она беседует с ним, а я стою в телефонной будке напротив и, как только она выйдет, снова сяду ей на хвост. Скажи Гордону, что на Мазарини, 7 девушка интересовалась какой-то вдовой, миссис Брандес, а ей сказали, что в той квартире живет сейчас Эдвард Уилмингтон, директор «Колумба». Будда либо у него, либо она хочет таким образом выйти на его след. Хорошо, если бы Гордон нашел этого Уилмингтона и напрямую поговорил с ним. — Передам. Скоро он будет здесь. — Кончаю! Она выходит… — Алло!… Погоди… — Что тебе? — Ты, случайно, не знаешь — есть сегодня бега? Окорок бросил трубку. В доме на улице Мазарини, 7 Эвелин ждала печальная весть. Мать капитан-лейтенанта Брандеса уже полгода покоилась на кладбище. Вскоре после этого умерла и ее дочь, миссис Уилмингтон. После этого директор «Колумба» жил в квартире один. Несчастный человек — потерять за такое короткое время и тещу, и жену… По дороге на улицу Мазарини Эвелин и впрямь сделала несколько пересадок, чтобы затеряться среди толпы на случай, если каторжник следит за нею. Несколько раз она оборачивалась, но Гордона нигде не было видно. Похоже, что ей удалось-таки уйти от слежки! Она, однако, ошибалась. Окорок все время следовал за ней. Оглядываясь назад, Эвелин не видела каторжника, а того плотного мужчину в кричаще ярком костюме, с отеческой улыбкой подававшего на другой стороне улицы ребенку укатившийся мяч, она раньше никогда не встречала. А этим улыбчивым мужчиной как раз и был Окорок, прозванный так за упитанность и глупость. С улицы Мазарини Эвелин поспешила в «Колумб» и вскоре сидела уже перед мистером Уилмингтоном. Директор оказался худощавым, изысканно одетым мужчиной с голубыми глазами, прекрасными манерами и, несмотря на седину, моложавым видом. Почитающийся всеми несчастным шурин капитана Брандеса и, весьма вероятно, владелец статуэтки ценой в миллион фунтов. — Меня зовут Эвелин Вестон. — Чем могу служить, мисс Вестон? — Я разыскиваю одну старую семейную реликвию. Небольшая четырехугольная коробочка, на крышке которой фигурка Будды, сидящего с опущенной головой. — Что-то подобное мне приходилось видеть. — Насколько мне известно, пятнадцать лет назад она была куплена капитаном Брандесом, а затем оказалась у покойной миссис Брандес… — Догадываюсь, о чем идет речь. Такая статуэтка и впрямь была, кажется, у моей покойной тещи. Она, бедняжка, любила подобные безделушки. Сейчас все ее вещи хранятся у меня. Эвелин с трудом, потому что в горле у нее пересохло от волнения, проговорила: — Да, да… Я хотела бы купить эту статуэтку… Старая семейная… — Сожалею, мисс Вестон, но вещи, оставшиеся мне от покойной тещи, я не распродаю. — Но все же — статуэтка Будды находится у вас? — Теща оставила много подобных безделушек. Она любила их, это память о ней, и ни с одной из них я не расстанусь. В семье английского джентльмена так поступать не принято… — Но ведь, насколько я знаю, эта вещица принадлежала капитану Брандесу… — Расставаться с памятью о моем несчастном шурине я намерен еще менее. Ни статуэтка Будды, ни какая-либо другая из вещей не продается. — В этот момент зазвонил телефон. Уилмингтон договорился с кем-то встретиться вечером, а потом попросил секретаршу заказать у Феликса Потэна холодный ужин на двоих. Затем он — уже довольно сухим тоном — закончил разговор с Эвелин. Девушке так и не удалось окончательно выяснить — сохранилась статуэтка Будды или нет? Скорее всего, если статуэтка вообще еще существует, она валяется где-то на квартире Уилмингтона. Эвелин, поникнув головой, вышла на улицу. Стало быть, ей придется беспомощно остановиться у самой цели. Ну нет, с этим она не примирится! Быть может, в этот момент ей на помощь поспешил дух старого Джима Хогана, а более вероятно, что, будучи женщиной умной, она решила перейти от абстрактных размышлений к более практическим действиям. Нет! Тысячу раз нет! Она найдет способ проникнуть к Уилмингтону… Взломает квартиру! Эвелин взрогнула, осененная неожиданной идеей… Через минуту она звонила из соседней телефонной будки в ресторан Феликса Потэна. — Говорит секретарша мистера Уилмингтона, директора «Колумба». Недавно я заказывала холодный ужин на двоих для своего шефа… Да, да… улица Мазарини, 7… Прошу извинить, но заказ придется перенести… да, вероятно на завтра… Спасибо… Эвелин положила трубку. Через стекло будки она увидела на противоположном тротуаре невысокого, плотного мужчину с моноклем и в кричаще ярком костюме… За сегодняшний день она видела его уже в третий раз… На улице Мазарини он подавал какому-то малышу мяч… Эвелин поняла, что за ней следят. Ох, какая же она дура. Можно ведь было догадаться, что каторжник не будет следить за нею сам, а постарается найти кого-то совсем ей незнакомого… Впрочем, следит этот человек за ней или нет, отделаться от него все равно необходимо. Эвелин вышла из будки и, словно не замечая Окорока, зашагала прочь. На углу она села в такси, громко назвав адрес своего отеля. Через минуту она глянула в заднее окошко. Какая-то машина неотступно следовала за ними. Надо полагать, тот толстяк сидит в ней. Эвелин обратилась к таксисту: — Мьсье… Вот десять франков… Меня преследует один хулиган. На ближайшем углу сверните и притормозите так, чтобы я могла выскочить. После этого поколесите немного по улицам, сбейте его окончательно с толку. Таксист, ухмыльнувшись, взял деньги. Через минуту Эвелин, выскочившая из сбавившей ход машины, уже вбегала в какую-то подворотню. Водитель снова нажал на педаль газа. К тому моменту, когда машина Окорока свернула тоже за угол, Эвелин уже и след простыл. Ловушка сработала. Водитель же пустого такси, которому надо было сменить болт на крышке бачка с маслом, направился к маленькой автомастерской, расположенной неподалеку от знаменитого кладбища Пэр-Лашез. Окорок успел уже заподозрить что-то неладное. Отпустив свое такси, он поспешил ко второй машине. Она и впрямь была пуста. — Где пассажирка? — спросил Окорок у таксиста. — А в машине ее нет? — Нет. — Посмотри получше, может, под сиденьем спряталась. — Слушай! Ты что — смеешься надо мной?! — Пока что да, — угрожающе ответил шофер, помахивая тяжелым разводным ключом так, словно это был индейский томагавк. Окорок любил подраться, а в данном случае это вообще было бы чем-то вроде оправданной самозащиты, но таким способом вряд ли удалось бы что-то узнать, и Окорок заставил себя улыбнуться. — Гляди, друг, вот десять франков… Разводной ключ в руке таксиста сразу утратил краснокожий темперамент и опустился, снова превратившись в обычный. — Одним словом, где ты ее высадил? — Когда свернул на Бульмиш, притормозил, и она выскочила. Сказала, что за ней какой-то хулиган гонится. Ну, я поверил ей. — И сейчас продолжаешь верить? — Сейчас я это уже точно знаю. Все, что его интересовало, Окорок уже узнал, а потому решил проучить все-таки таксиста. Оправданная самозащита остается оправданной даже и с небольшим запозданием. Вырвав из рук таксиста и отбросив в сторону разводной ключ, Окорок принялся обрабатывать беднягу, прижав его одной рукой к стенке, чтобы, упаси бог, не испачкать свой нарядный костюм. Поскольку одна рука была занята, Окорок, чтобы возместить этот недостаток, время от времени поддавал таксисту еще и коленом. Пожилой хозяин мастерской поставил канистру и уселся на нее, чтобы, прямо как из ложи, понаблюдать поучительное зрелище. Окорок отпустил наконец таксиста и аккуратно стряхнул пылинку с пиджака. — Стало быть, по-твоему, я похож на хулигана? Таксист просопел, вытирая кровь с разбитой губы: — Гм… теперь, как присмотрелся, так совсем другое впечатление. — Верно. Значит, отвезешь меня к кафе «Рома». После того, как болт был заменен, а бак заправлен бензином, шофер уселся на место, захлопнул дверцу и повез своего вспыльчивого пассажира в центр города. Окорок с взволнованным видом вбежал в кафе. Райнер, грабитель и убийца-рецидивист, как раз играл в шахматы с одним из гостей. — Прошу прощения, — проговорил он, увидев своего компаньона и поднимаясь с места, — я сейчас вернусь. Выслушав полный жалоб и оправданий рассказ Окорока, Райнер произнес: — Любопытно! Гордон заранее предчувствовал, что эта дамочка окажется умнее тебя. По-моему, либо она совсем не новичок, либо ты стареешь. Да, грабителей время тоже не щадит. Гордон отправился сейчас в тот самый «Колумб», от которого ты звонил. Будем ждать его здесь, как условились. — Кто мог бы подумать, что у этой девчонки окажется столько коварства, — с горечью проговорил Окорок. — Так вести себя с добропорядочным бандитом и впрямь бестактно. Что верно, то верно. А кстати, сколько сейчас стоит такси до Пэр-Лашеза?… Гордон вернулся в довольно-таки нервном состоянии. — Что с девушкой? — Послушай, Гордон… — пролепетал Окорок. — Она сбежала… выскочив из такси… Гордон скрипнул зубами. — Идиот! Отправляйся теперь, найди лорда Баннистера и не спускай с него глаз. Надо полагать, он еще встретится с мисс Вестон. Профессор живет в «Ритце» и через него мы, может быть, снова нападем на ее след. Тогда немедленно дашь мне знать. Ты, Райнер, останешься здесь как связной, а я ухожу. — Куда? — За Буддой. Надо проверить одну квартиру на Мазарини, 7. — Выпей сначала хоть чашечку кофе, — предложил Райнер. — Пошел к черту. Избавившись от слежки, Эвелин вернулась на набережную Сены и остановилась перед магазином готовой одежды. Оглядев витрину, она вошла внутрь. — Мне нужны черное рабочее платье и кружевной фартучек. Такие же, как выставлены у вас в витрине. Переоделась Эвелин прямо в примерочной. Купив в ближайшем магазине небольшую сумку, она сложила в нее свое прежнее платье и, покончив с этим, разыскала один из принадлежащих фирме Феликса Потэна гастрономических магазинов. Такие в Париже попадаются чуть ли не на каждом углу. Купив и уложив в сумку холодный ужин на двоих, она поспешила на улицу Мазарини и позвонила в дверь квартиры Уилмингтона. Отворила ей уборщица. — Я принесла заказанный ужин. От Потэна. — Знаю… — буркнула уборщица. — Ставьте вот сюда. — Разрешите, я сама накрою на стол. Ужины от Потэна полагается сервировать профессионально… — А по мне… Эвелин быстро и ловко сервировала стол, пока уборщица возилась в соседней комнате. Этим обстоятельством и решила воспользоваться Эвелин. Зайдя в прихожую, она громко хлопнула дверью, но не вышла, а спряталась в углу за шкафом. Уборщица не спеша вышла, проверила — хорошо ли захлопнулась дверь и вернулась в комнаты. Прошло полчаса, и начало темнеть. Эвелин продолжала неподвижно стоять, прижавшись к стене. В конце концов судьба сжалилась над ней. Уборщица вышла уже в пальто и шляпке, сжимая в руках сумочку и зонтик. «Наверное, приходящая и уже собралась домой», — подумала радостно Эвелин. Так и оказалось. Эвелин осталась в квартире одна! Поспешив в гостиную, она включила там свет, тяжело дыша от волнения и страха. В гостиной стояли три застекленные витрины, полные безделушек. Эвелин по очереди осмотрела их, но Будды там не было. Дверь в столовую была открыта, и Эвелин заглянула через нее в третью комнату — маленький салон. Вдруг одно из окон этого салона медленно открылось. Сначала над подоконником показались две руки, а потом лысая голова и изуродованный нос… Это был каторжник Гордон!… Эвелин замерла на месте от страха.

Глава четвертая

Мюглиам-Зее — поселок, раскинувшийся на берегу озера Мюгли и известный как одно из самых недостопримечательных мест во всей Швейцарии. Туристы — вообще, а иностранцы — практически никогда сюда не заглядывают. И именно сюда автобус доставил Эдди Рансинга, жаждущего познакомиться с господином советником Воллисгофом. Само знакомство особых затруднений не доставило. Еще когда Эдди ужинал в гостинице, перед окном начала формироваться дисциплинированная колонна граждан, желающих поглядеть на иностранца. Достаточно было лишь улыбнуться первому из вошедших, добродушному, с открытым лицом, седому мужчине, в котором Рансинг сразу признал либо местного судью либо человека науки, чтобы знакомство состоялось. Правда, тут же выяснилось, что нового знакомого зовут не Воллисгофом, а Гуггенхеймом, и что он — судебный медик, но для того, чтобы получить нужную информацию, и он вполне годился. — Вы знаете здешних людей, господин Гуггенхейм? — Ну… В своем округе, конечно, знаю. Впрочем, в прошлом году, когда была эпидемия тифа, и я здесь немало поработал. — Вы знакомы с господином Воллисгофом? — А когда он умер? — Он еще жив. Насколько мне известно, во всяком случае… — Тогда не имею счастья. Вообще-то я приезжаю сюда в основном ради вскрытий. Я мало расположен к светской жизни. Моя профессия требует сосредоточенности и углубленности. Гуггенхейм попытался изложить вкратце все достоинства недооцениваемой многими профессии судебного врача. Это же занятие, требующее высокого мастерства. Можно сказать, увлекательное занятие, если у человека есть призвание к нему и он не склонен принимать на веру шаблонные утверждения. Возьмем, к примеру, трупные пятна… — В другой раз, доктор. Вы обязательно расскажете мне обо всем этом, но в первую очередь мне хотелось бы познакомиться с господином Воллисгофом… Гуггенхейм нахмурился, но форсировать разговор на научные темы, тем не менее, не стал. — В доме у Воллисгофа я один раз был, но лично с ним не знаком. Я был там, когда у них умер сторож. Определенные следы внешних повреждений навели меня на мысль вызвать полицию. Как раз когда я уезжал, они забрали жену покойного. — А с тех пор? — С тех пор она сидит, потому что при вскрытии обнаружилось… — Оставим мертвых в покое, доктор… — Исключительно разумная мысль. Однако, прежде чем сделать это, постарайтесь хорошенько осмотреть их. Видите ли, мой