Утоли мои печали

Сергей Алексеев. Утоли моя печали.

ГЛАВА ПЕРВАЯ ЗОЛОЧЕНЫЙ КУБОК (1995)

1 Они снова встретились на служебной лестнице, точнее, на площадке между этажами. Он поднимался вверх и очень спешил, она спускалась вниз, как всегда грациозно, царственно — не шла, а несла себя, отстукивая каблучками ритм его сердца. Бурцев увидел ее раньше, вернее, сначала узнал шаги и остановился, закрыв глаза, считал на слух ступени под ногами Наденьки. Стук прервался на третьей. — Сережа?.. Здравствуй. Перед ней трепетали не только областные прокуроры, но и многие начальники центрального аппарата. Бывало, входили на полусогнутых, выходили с испариной на лбу и облегченным вздохом. Потом говорили, что у нее совсем не женский характер, что ей опасно смотреть в глаза и что ложь она чувствует еще до того, как ты успел открыть рот. Ей уже давно дали прозвище — Фемида. Но сейчас их никто не видел, и потому голос ее звучал как оброненная на пол монетка. Бурцев поднял веки — Наденька смотрела на него, чуть склонив маленькую головку с тяжелой прической и оперевшись рукой о поручень. Ему показалось, что тонкие ее пальчики с удлиненными ноготками чуть подрагивают. — Привет, — сказал он. — Опять мы с тобой на лестнице… — Да? Почему опять? — как-то отвлеченно спросила она. — Потому что в прошлый раз мы встречались на этой же лестнице. Только двумя этажами выше. Ты поднималась, я спускался… — Да?.. Странно, а я забыла… — Два года прошло, к тому же ты всегда была забывчивой… — Ладно, иди ко мне в кабинет, я сейчас приду. — Взгляд ее был рассеянным, мысли витали в облаках. — Почему к тебе? Меня срочно вызвали к Генеральному, я только из командировки… — Сначала ко мне, это я тебя пригласила. — Странно… Зачем? — Бурцев усмехнулся. — Это что, свидание? Неужели соскучилась? — Не на лестнице же объяснять. — Она не приняла шутки. — А ты опять был в командировке? — Мое нормальное состояние — командировки… — Я всегда боялась, что однажды ты уедешь и никогда не вернешься… Зачем отпустил бороду, Сережа? Она тебе не идет. — Ты просто не привыкла… — Все равно! Сбрей. — Вся сила моя — здесь! — еще раз отшутился Бурцев и вспушил бороду. — Что естественно, то не безобразно. — Ну все, поднимайся ко мне! — Наденька, как в студенчестве, будто бы махнула рукой, но только обозначила это движение. — Мы давно ждем тебя! — Кто это — мы? Ты с Вадим Вадимычем? — Мы с Генеральным. Для тебя есть специальное поручение! Ты занимался костями в восемьдесят седьмом году? — Костями? — переспросил Бурцев. — Какими костями? — Помнишь, с черепом все возился, на эксгумации выезжал… Иди ко мне в приемную и жди. А я сейчас вернусь! Из Наденьки она превратилась в Фемиду и слова уже не роняла, а припечатывала, как контрольный штамп прокурорского надзора. Правда, тремя ступенями ниже чуть отступила назад и добавила: — Скажи, чтобы впустили ко мне. И пусть секретарь приготовит кофе. Сергей поднялся на четвертый этаж, вошел в приемную, но не стал проситься в кабинет и сел в кресло для посетителей. Передавать распоряжение по поводу кофе тоже сначала не захотелось: незнакомый ему хозяин приемной, должно быть из бывших районных следователей, выгнул седую бровь и устроил допрос: — Надежды Николаевны нет. Вы по какому вопросу? — По вопросу костей, — съязвил Бурцев, демонстративно снимая форменный китель с зелеными петлицами. — Ну и жара у вас… Это секретарю не понравилось, он, вероятно, многим подражал за свою жизнь. Теперь на старости лет — новой начальнице. — Каких костей? — спросил со строгой брезгливостью. — Должно быть, человеческих. Каких же еще? — Вам назначено время? Ваша фамилия? — Знаете что, приготовьте-ка лучше кофе, — посоветовал Сергей. — Я люблю черный без сахара, а Наденька — с пенкой и лимоном… Бровь секретаря выпрямилась и дрогнула, как стрелка компаса. Он молча открыл стенной шкаф и зазвенел там посудой В руке мелькнуло золотое пятнышко лимона… Наденька вернулась через десять минут, когда кофе уже был на подносе. — Почему ты здесь? — спросила на ходу. — Я же сказала — ко мне. Секретарь стоял как вышколенный официант из "Пекина". В девяностом году какой-то обкурившийся подонок в Средней Азии разрядил автоматный магазин по прокурорской машине. Наденьке тогда досталось две пули: одна в правую лопатку, вторая — касательно по позвоночнику. От первой все зажило, но от второй остался след, хотя она никогда не показывала виду, что ей больно, когда садится на жесткий стул. Она не захотела опускать себя в начальническое мягкое кресло, а села за приставной стол напротив Сергея. И сейчас ей было больно, хотя движения ее оставались царственными. Выждала, когда секретарь закроет за собой дверь. — Прессу читаешь иногда, Сергей Александрович? — спросила Фемида, играя ложечкой с кружком лимона в своей чашке. — Слышишь, какой кавардак творится с царскими костями? — Так, краем глаза читаю, краем уха слышу, — проговорил он, откровенно любуясь ею. — А телевизор вообще не смотрю. — А зря!.. И что можешь сказать по этому поводу? — У меня субъективное мнение. — Какое же? — Если бы раньше допустили к этому делу, в течение месяца доказал бы, что косточки из-под Екатеринбурга вовсе и не царские. И потому никто меня к этому делу не допустил на пушечный выстрел. — Так… Это любопытно! Почему? — Почему не допустили? — Ну да, почему? Это по твоей специальности… — Срочно потребовались останки Романовых. Когда партия говорит — надо… — А сейчас перегорел? Не хочешь сам? — Встал в очередь за судейской мантией, — не сразу сказал Сергей. — Может, там повезет?.. А потом, знаю, разыгрывается очередной сценарий политических интриг, и не хочу связываться. — То есть косточки не царские? И у тебя есть факты? Секретарь кофе не пожалел, сварил такой, что от горечи сводило рот. — Надежда Николаевна, а ты веришь в тонкие материи? — О чем ты? — насторожилась она, смущенная его взглядом и тоном. — Нет, я сейчас не о своих чувствах. Они довольно грубые, — упредил Сергей. — О тонких материях. Как их в старину называли, об эфирах, которые нас окружают. Которые заставляют нас совершать какие-то поступки, приводят к догадкам и откровениям на подсознательном уровне. — Ясновидящим и гадалкам я не верю! — сказала Фемида, и он сразу же услышал намек, занозу, до сих пор сидящую в ней. — Если можно, покороче, Сергей Александрович. И более профессионально. Бурцев отхлебнул кофе, поморщился, проглотил горечь и улыбнулся: — Если профессионально, то у меня есть косвенные, но убедительные факты, что останки семьи Романовых на следующий день после расстрела бесследно исчезли, а вернее, были вывезены неустановленными лицами и в неустановленном направлении, но далеко за пределы Екатеринбургской губернии. — Серьезное заявление, — помедлив, обронила Наденька и чуть пошевелилась на стуле, выискивая положение, чтобы не болела спина. — Откуда же этот писатель достал косточки? И чьи они? — Достал он их из земли, разумеется, а вот чьи они — установить не удастся. В любом случае не царские, это ясно. — Зачем ему это было нужно? — Поступил приказ — найти. По горячим следам искали — не нашли. А он спустя семьдесят лет раз — и нашел. Впрочем, сначала был приказ снести дом Ипатьева. Перетереть его в пыль и вывезти на свалку. Чтобы таким образом убрать главного свидетеля, можно сказать очевидца, потому что стены тоже имеют глаза и уши. Но это уже относится к тонким материям… — Сергей Александрович! — Виноват, — усмехнулся Бурцев. — Больше не буду. — Кому выгоден этот подлог? — О, многим! Начни пальцы загибать — пальцев не хватит. — Пожалуйста, конкретнее. Она так и не могла найти удобного положения на жестком стуле, боль скулила в пояснице, между вторым и третьим позвонками. И все-таки не хотела пересаживаться в кресло. Вскоре после ранения у нее вообще отказали ноги, и больше месяца она пролежала без движения, а Бурцев по очереди с мужем Наденьки Вадим Вадимычем все это время просидели возле больничной койки. Кормили и поили, пока не поджила правая рука, и еще вслух читали ей старые любовные романы. Телевизор был в палате, но она запрещала его включать, потому что там уже вовсю стреляли, а вот чтение слушала с жадным удовольствием, хотя в романах этих была скукотища и смертная тоска. Сергей иногда засыпал сидя и, теряя строчку, молотил что-то от себя. Как потом выяснилось, и Вадим Вадимыч засыпал над книжкой. Скоро Наденька запретила ходить обоим и взялась вытаскивать себя из постели… Говорят, и до сих пор каждое утро бегает по десять километров по своим Воробьевым горам. — Хорошо сказать — конкретнее… — проворчал Бурцев. — Но предупреждаю, мнение субъективное. — С каких пор ты стал таким осторожным? — В подлоге заинтересован в первую очередь Ватикан. Православная Церковь объявляет царскую семью святыми великомучениками, останки автоматически становятся мощами, к которым станут прикладываться верующие в ожидании чуда. А чуда нет по известной причине. Но это тоже из области… — Продолжай! — прервала Фемида. — Потом находят настоящие косточки Романовых. И Церковь оказывается в великом грехе и смущении. Экуменистическая пресса визжит от восторга, на тысячелетней истории православия, на Третьем Риме ставят последний крест. — Считаешь, настоящие обязательно найдут? — Дай только срок… Надежда встала и, делая вид, что размышляет, прогоняла боль движением, ступала размеренно, твердо и почти беззвучно по ковровому покрытию на полу. — Тебе бы спрыгнуть с каблучков, — не утерпел и посоветовал Бурцев. — На плоской подошве легче… — Кому еще? — Она лишь сверкнула глазами от неудовольствия. — Для остальных это все уже грубая материя. Президенту — как доказательство несостоятельности традиционной конфессии, премьеру — как отвлекающий народную боль горчичник: ходили в трауре по принцессе Диане, теперь в трауре по убиенным царям. А всенародный скандал ему нужен до зарезу, чтобы голодные шахтеры не думали о хлебе насущном… — Хватит, — тихо вымолвила Наденька и села на стул. — Опять ты за свое… — Я предупреждал. Она еще раз попыталась угнездиться, но ничего не получилось, боль начинала ее раздражать. — Можешь объяснить, почему твоих шахтеров все это так притягивает? Диана, царские косточки. — Фемида снова заходила по кабинету. — Так поглупели? Или это тоска по государю? — Сначала запретила говорить об эфирах… — А ты всегда представлял меня монстром, — вдруг обиделась она. — А еще близкий человек… — Я просто тебя люблю… — Ой, отстань! — по-студенчески отмахнулась Фемида и вынула из сейфа коробку от каких-то лекарств. — Суть дела такова. Генпрокуратурой получена странная бандероль… Точнее, письмо с фотографией и бутылка с водой. Все по твоей теме, по твоему профилю — о чудесах. — Обожаю чудеса! — засмеялся он. — Ты бы взяла вот и сделала чудо, самое маленькое… — Прекрати, Бурцев. — Фемида достала из коробки флакон из-под шампуня. — Никто бы с этим не стал возиться, но фотография любопытная… — А что во флаконе? Средство от перхоти? — Утверждается, что живая вода. — Живая вода? — Веселость с Бурцева слетела мгновенно. — Кто прислал? Откуда? Дай флакон! — Ты можешь выслушать спокойно? — Не могу. — Он отвернул пробку, понюхал, смело набрал в рот, подержал, чтобы ощутить вкус, и проглотил. — Что ты делаешь? — возмутилась Фемида. — Да, это живая вода, — уверенно сказал он. — Только почему здесь так мало? Столько прислали? Или раскушали? — Ну ты вообще, Бурцев! Это же вещдок! Ты чокнутый!.. — Это не вещдок, Наденька, это настоящая живая вода. На экспертизу отправляла? — Разумеется!.. А если бы там был яд, Бурцев? У тебя что, с крышей плохо? Ему нравилось, что она перешла на студенческий жаргон и испугалась. — Живой водой не отравишься. Впрочем… Ладно, это все тонкие материи. Что показала экспертиза? — Ничего особенного… Обыкновенная талая вода. Ионы, соли и прочее. Отдай вещдок, пока не допил. — Погоди, Наденька. — Он спрятал флакон за спину. — Подчинись мне один раз? Единственный! У тебя болит спина. Вижу, не надо! Хочешь, сейчас боль пройдет. Ненадолго, потому что мало живой воды, но пройдет. — Перестань, Сергей Александрович. — Голос ее все-таки надломился. — Фокусник, тоже мне… Не верю в твои чародейства! — Ну один-единственный раз, Надежда! Как головой в омут, а? — Я все перепробовала. Даже Елизаров не помог… Она посидела, глядя перед собой, вздохнула с равнодушным видом: — Ладно… Что я должна делать? Лечь? — Заголи спину и сядь. Наденька сняла форменный пиджак, подтянула вверх юбку и села верхом на стул, подставила ему спину. — Шамань, шаман… Бурцев засучил рукава, бережно поднял белую форменную блузку и обнажил спину Наденьки, сразу же ставшую узкой и беспомощной. Пулевые ранения чистили и зашивали в местной больнице, и потому на нежной девичьей коже остались грубые, жесткие шрамы. Он осторожно набрал в ладонь воды из флакона и стал втирать в поясницу. И вдруг подумал, какова была бы физиономия у ее секретаря, зайди он сейчас в кабинет? Грозная начальница сидит с задранной юбкой и голой спиной, на которой не видно полоски бюстгальтера, а посетитель что-то там колдует… Даже захотелось, чтобы вошел, — неплохая месть за неласковую встречу и деготь в чашке вместо кофе… — И это ты называешь лечением? — не вытерпела Наденька. — Хоть бы пошептал что-нибудь для антуража… — Шептать буду на ушко, — проговорил он, испытывая волнение от прикосновений к ее телу. — Если Вадим Вадимыч уедет в командировку… — Раньше ты не говорил пошлостей женщинам. — Видишь, как опустился. — Он вылил остатки воды на ладонь и снова стал втирать — кожа и особенно рубцы шрамов поглощали ее мгновенно. Наденька неожиданно замолчала и замерла, облокотившись на спинку стула и положив головку на сгиб руки. Он почувствовал, как ей приятно; он знал, что ей приятно. — Здорово, если кто-нибудь войдет, — вдруг сказала она и тихо улыбнулась, — например мой секретарь. — Я тоже об этом думал, — откликнулся он. — Но не войдет. — Этот не войдет. И никого не впустит… Слушай, Бурцев, зачем ты отрастил бороду? Без нее у тебя был такой… мужественный вид. — Знаешь, почему бояре сопротивлялись Петру, когда он стал резать им бороды? — Ну почему? Просвети глупую бабу. — Потому что в то время на Руси брились только голубые! — Какая гадость… А они что, и тогда были? — Были, иностранцы и свои, отечественные. О безбородых говорили, что они носят блядский образ. Наденька скосила на Бурцева глаза, словно убеждаясь, не шутит ли он. — Сегодня же Вадим Вадимычу скажу, чтоб обрастал. Муж ее работал в Министерстве по внешнеэкономическим связям и, насколько знал его Сергей, был человеком интеллигентным, мягким, лет на двадцать ее старше, так что закрадывалось подозрение, что он подкаблучник. Впрочем, с такой женой это не мудрено, тем более Вадим Вадимыч был в вечном долгу перед ней. Когда-то он попал в прокурорские сети по серьезному уголовному делу, однако Надежда выгородила, спасла его от неминуемой тюрьмы, а потом вышла за него замуж. Об этом он рассказал Бурцеву, когда они дежурили у ее постели… — Скажи мне, Сережа… А зачем ты меня бросил? — глядя в дверь, внезапно спросила Наденька. — Я тебя не бросал. — Бурцев вытряхнул последние капли из флакона на спину. — Ты сама ушла. — Ушла… Но после того, как ты изменил мне. С этой!.. — В чем сразу же сам признался! — Попробовал бы не признаться… — Мысль такая была… Но черт за язык дернул. — Во-первых, не черт, а черт женского пола. Во-вторых — не за язык. — Не хамите доктору, больная! — Ох ты и дурак, Бурцев! Какой же ты дурак! А еще с бородой. — Больная! Наденька вдруг встала, одернула юбку и резко присела. — Знаешь… Кажется, я уже не больная. — Что я тебе говорил? — Нет, правда! — искренне воскликнула она, все еще приседая и заправляя блузку. — Совсем не болит!.. Это от воды или от твоих рук? Ты что, Кашпировский? — Если бы ты, дуреха, не отправила живую воду в химлабораторию, вообще бы мог вылечить. Сергей завернул пробку и положил флакон. — Неужели это от воды?.. Чертовщина какая-то! — Наоборот, благодать Божья. Наденька набросила на плечи свой пиджак, отошла к окну и минуту смотрела на московские зеленые крыши. — Спасибо за лечение, кудесник. А как ты определил, что вода живая? Ты ее прежде пробовал? — Только однажды, — грустно проговорил он. — Выпил целый стакан. — У этой сумасшедшей женщины?.. Ладно, не отвечай, я и так знаю… Ты с нею живешь? — Я живу один. И не хочу жениться, так что не уговаривай. — Ты их не разыскал? Ну и подлец… — Не вмешивайся в мою личную жизнь. — Тебе уже тридцать семь, Сережа! Два года назад, когда они в последний раз встречались на лестнице, она точно так же уговаривала его завести семью и обязательно — детей. И тогда он, не подумав, признался, что у него есть ребенок, девочка, только он никогда ее не видел. В словах же Наденьки слышалась затаенная боль: после ранения врачи категорически запретили ей рожать. В ее тридцать три… — Пожалуй, мне пора! — заявил Бурцев. — Мы все вопросы выяснили относительно косточек?.. Наденька мгновенно обратилась в Фемиду: — Не все! Я еще не отпускала тебя; Сергей Александрович. Ты отвлекся на… живую воду и не дослушал. Здесь еще имеется информация по поводу захоронения останков царской семьи. И не на Урале… — Знаешь, меня это перестало интересовать, — признался Бурцев. — Надоело гоняться за призраками… — Но ты так загорелся, когда услышал о живой воде. — Если не на Урале, то где? — Информация секретная. Где-то в районе поселка Усть-Маега, на Валдайской возвышенности. — Точного указания нет? — Что, совпадает с твоими данными?.. Вернее, не с твоими, а… ЕЕ предсказаниями? — Она совершенно ни при чем. Мои данные из другого источника. — Точного указания нет. — Наденька достала из коробки фотографию и письмо. — Источник опасается утечки и не сообщает, нужно выезжать на место. И желательно сейчас, поскольку на меня уже оказывают давление… — Она сделала короткую паузу. — Мне необходимо провести проверку, негласную… Нет, я бы обошлась и без тебя, но есть одно обстоятельство. Человек, передавший сведения о захоронении, согласен работать только с тобой. — Он что, мою фамилию называет? — спросил Бурцев. — Как ни странно, а называет. То есть, возможно, вы с ним знакомы. Прямо или косвенно. С твоим руководством вопрос будет решен… Я давала задание ФСБ провести оперативную проверку. В Усть-Маегу отправили опытного сотрудника… Он пробыл там чуть ли не месяц и вернулся… Ну, в общем, инвалидом. — Что же с ним случилось? — Не сказать, что сошел с ума. — Фемида подбирала выражения. — Сначала я заметила, когда читала отчет о командировке, и потом, в личной беседе… Нет, он профессионал, тут не может быть вопросов. И потому слышать это от него весьма странно… — Что именно слышать? — поторопил Бурцев. — Утверждения… Допустим, что у нас в стране созданы все предпосылки для установления матриархата как нового вида власти. И это единственный способ удержать человечество от безумия и хаоса, от жестокости, цинизма и безверия, от войны всех против всех. Якобы возникает мощный диссонанс между личностью и властью. Личность с младенчества и до совершеннолетия формируется женщиной, сначала матерью, потом детский сад и школа, где в основном работают женщины, в институтах тоже… И наконец, появляется жена, которую первые семь лет еще любят и потому подвергаются влиянию… Закладывается определенный вид психики, мироощущения, и возникает конфликт уже не между полами, к чему мы привыкли, а мужчин с патриархальной властью. — И тебе это не понравилось? Ты же яркая представительница матриархата… — При чем здесь я? — посуровела Фемида. — Человек в здравом уме может высказывать подобные мысли? Тем более делать такие выводы? Мало того, он написал в отчете, что в России существует заговор сторонников матриархата и что эта… партия не партия, не знаю, скоро охватит весь мир и легко придет к власти Потому что скоро прозвучит откровение. — И вы за это посадили сотрудника на инвалидность? Признали душевнобольным? — Кто его садил?.. На инвалидность его отправили по другой причине. Кто-то его там поймал — говорит, что женщины! — и, по сути, кастрировали. Но способом, прямо сказать, изуверским, без всяких следов насилия: привязали между деревьев и посадили на кусок льда. В результате он утратил… все функции. — И ты теперь хочешь отправить меня вслед за ним? — засмеялся Сергей, но Фемиде было не до веселья. — Хочу предупредить тебя! Возможно, встретишь своих знакомых. Почему называют твою фамилию?.. Посмотри вот. — Она протянула ему письмо. — Может, почерк узнаешь? — И ты подозреваешь, что это Ксения? Думаешь, она прислала живую воду? Заинтриговала, чтобы вызвать к себе? — Меня это не интересует! — жестко и все еще ревниво произнесла Фемида. — Я хочу проверить информацию, это задание Генерального. На, читай письмо. Бурцев отвернулся и вздохнул. — Не хочу возвращаться туда, где было хорошо, — устало проговорил он. — Это ты о чем? — Да все о том же, — отмахнулся Сергей, — о материях… Фемида решила отработать назад и сделать заход с другой стороны, он знал ее тактику вдоль и поперек. — Мы много наделали ошибок, и ты, и я… Но дело прошлое, теперь уж ничего не вернуть. Да и в душе-то ничего не осталось. Память — это же не любовь, правда? Всего лишь память… Ну вот опять свела жизнь, так давай без обид и воспоминаний. Деловое сотрудничество. Ты же специалист! Занимался делами по ритуальным убийствам, блестяще делал сложнейшие экспертизы… Я же помню! Вероятно, потому и назвали тебя в письме… — Спасибо за комплименты! — перешел Бурцев в наступление. — Было, не скрою, даже премию давали. Да все быльем поросло. — Я не о том. Хочу сказать, это же естественно, что автор письма доверяет только тебе… — А я о том! — загорячился он и ощутил загрудинное жжение. — Мне не дали довести до конца ни одного дела! Ни по ритуальным убийствам, ни по косточкам и черепам! Ни одного! Потому что я всякий раз входил в запретную для закона зону! А помнишь, кто не давал?.. — Хочешь сказать — я?! Я в этом виновата? Это я определяю запретные для закона зоны?! Наденька вскочила со стула и стремительно вышла в приемную: освобождение от боли как бы одновременно освободило ее и от царственной походки. Назад вернулась через минуту — верно, что-то сказала секретарю. — Я подумал, ты за наручниками, — пошутил Бурцев и встал. — Значит, я свободен? — Идите, Бурцев! — бросила Фемида, словно зимний ветер горсть колкого снега, глядя в сторону. — Ого! — сказал он с порога. — Мы уже на вы? Секретарь в приемной вскочил и услужливо склонился — подслушивал, что ли, старый стервец?..

2 Не прошло и суток после этой случайной встречи с Фемидой, как Бурцева срочно потребовал Генеральный. Это был плохой звонок, неприятный сигнал опасности… Когда-то давно, в студенчестве, случайный знакомый, величайший и мудрый пошляк, научил Бурцева, как не влюбляться с первого взгляда и как не бояться самого высокого начальника. Способ был чисто умозрительный: следовало представить себе, как вскружившая голову девица или свирепый руководитель сидит утром на унитазе и, краснея, пыжится от напряжения. Бурцеву это средство не однажды помогало… Фемида уже все устроила и доложила о субъективном взгляде Бурцева на проблему царских костей. Генеральному такие вольные рассуждения не понравились, и хотя об этом впрямую сказано не было, однако намек прозвучал довольно выразительно. Если, мол, тебя не подпускают к делу, то это вовсе не значит, что все, кто им занимается, круглые дураки и ничего не соображают в политических играх, в частности и вокруг останков семьи Романовых. Таким образом он как бы выдал свою причастность к афере вокруг костей и в общем-то был ею недоволен, поскольку мог оказаться крайним: на прокуратуру потом свалят всю вину, дескать, вы устанавливали подлинность, вы проводили экспертизы, вы теперь и отвечайте. И потому, как человек дальновидный и хитрый, рассчитывал подстраховаться, втайне от инициаторов авантюры проверяя всякую информацию относительно захоронения узников Ипатьевского дома: предупреждение о полной конфиденциальности разговора и предстоящей прокурорской проверке последовало сразу же, как только Сергей перешагнул порог кабинета Генерального. Никаких отказов он не принимал, ссылку на то, что Бурцев вот уже год стоит в очереди на судейское место и собирается расстаться с прокуратурой в ближайшем месяце, пропустил мимо ушей. Подмывало высказать свои старые обиды, когда у Бурцева отнимали, а потом разваливали перспективные уголовные дела, но сейчас это могло выглядеть как торговля, и к тому же Генеральный сидел на этом месте Третий год и за своих предшественников не отвечал. Словом, предстояло, не откладывая, найти какое-нибудь заделье, например проконтролировать ход следствия по делам, стоящим на учете в Генпрокуратуре, и выехать в поселок Усть-Маега, расположенный где-то на Валдайской возвышенности, в Рипейских горах, как называлось это место в древности. И там, на месте, проверить сообщение некоего гражданина Тропинина, якобы владеющего документальными свидетельствами об истинном месте захоронения расстрелянной царской семьи. Флакон из-под шампуня был якобы наполнен из святого источника, который течет где-то рядом с могилой. Эта информация взволновала Сергея и заставила отказаться от мысли, с которой он пришел к Генеральному, — не ехать в командировку под любым предлогом. Он пожалел, что не прочитал письма еще вчера, в кабинете Фемиды. Ведь давала же, в руки толкала!.. На это письмо, адресованное лично Генеральному, впрочем, как и на бутылку с живой водой, не обратили бы внимания, — мало ли полоумных чудаков? — если бы не называлась фамилия Бурцева, а в конверте не оказалась бы фотография записки, выполненной на полоске бересты. Текст ее был выдавлен чем-то вроде тупого шила, но самое интересное — буквы напоминали древнерусское полууставное письмо: "Христос воскресе, брат Апполинарий. Побывал я ныне в Заозерной пустыни, поклонился августейшим мощам и молился у камня трое суток, и благодать получил, о чем и свидетельствую перед Господом. Спешу теперь к сестрам пореченским, поведу к святому месту, к мощам чудотворным, в Палестину нашу, инно ведь изверились, сироты, на скитальцев обижаются и дурнословят, а сами и не ведают Божественной Благодати!.. У скитальцев худо дело, живых токмо четверо и осталось, в страстную неделю старший Орефий преставился, а младший болеет, не встает, иссох весь, да ведь уж отвековал свое, сто девятый год пошел. Отправь к ним кого помоложе, из саватеевских возьми или костоправских, других не примут. Ржи они не посеяли, боятся антихристовых аэропланов, прилетал один в прошлом году на Троицу, кружил, высматривал. Так что пошли им до ледостава муки, соли да патронов винтовочных, инно не перезимуют. Благословляю тебя, брат, Апостолом старого письма, а за Поучения старцев спаси Христос". Бурцев прочитал это в переводе, записанном на отдельном листе; на фотографии без лупы читались лишь отдельные слова и буквы. Автор письма Тропинин утверждал, что знает, где находится эта Заозерная пустынь, вернее, где находилась, потому что сейчас на этом месте ничего нет, и возле августейших мощей побывал, и теперь сам готов свидетельствовать о их чудотворности, поскольку они нетленны, а рядом образовался святой источник, воду из которого он и посылает в доказательство. Прежде чем сообщить об этом в прокуратуру, -он писал в Московскую Патриархию, однако прошло полгода, а ответа нет. Зато появились какие-то двое чужих, опрашивали местных жителей и сами по лесам рыскали, что-то искали, из каждого ручейка и родника воду в бутылочки набирали, а выдавали себя за студентов, приехавших собирать фольклор. Естественно, до могилы они не добрались и тогда начали искать автора, да только он не стал на них выходить сам, и чужаки уехали ни с чем. В этот раз он тоже подписывается другой фамилией, и если генеральная прокуратура, а в частности Сергей Бурцев, заинтересуется и приедет, — а он обязан это сделать, потому что знает толк в живой воде и еще то, что найденные возле Свердловска кости вовсе не царские! — то автора письма искать не нужно, объявится сам. Но только вышеозначенному работнику и никому другому. И указывался конечный пункт, куда следовало приехать и ждать, — поселок Усть-Маега. Вечером дома Бурцев открыл атлас и отыскал этот поселок, стоящий на перекрестке рек — кажется, мелиораторы тут что-то перемудрили, — типичный районный центр с населением до десятка тысяч человек, и территория района в добрую Швейцарию. В общем, если самому искать автора письма, то и жизни не хватит. Измерил расстояние от Екатеринбурга, и получилось, что по прямой чуть ли не тысяча километров. Если останки расстрелянной семьи Романовых перевозили сюда, то как же это сделали жарким летом без какой-либо консервации? Даже если часто меняли лошадей и плыли по рекам на лодках, то все равно потребуется не меньше месяца. За такой срок и августейшие тела превратятся в зловонную кашу. Если только они в самом деле нетленны… В принципе, можно было выезжать на следующий же день, оставалось взять историко-социальную справку по этому району. А специальное поручение от Фемиды Бурцев получил через секретаря. К официальной бумаге была приложена записка с просьбой позвонить перед выездом по домашнему телефону. Вероятно, подчиненные Фемиды долго напрягались, чтобы подыскать в Усть-Маеге приличное дело, и ничего не нашли лучшего, как дорожно-транспортное происшествие аж четырехлетней давности с весьма тусклым намеком на криминал. Технической экспертизой было установлено, что у автомобиля "Нива", которым управлял работник заповедника Ярослав Пелевин, на ходу сработало запорное устройство руля, фиксаторы которого оказались подпиленными, и, судя по следам жидкости на асфальте, в этот же момент лопнули шланги тормозной системы. Сам водитель не смог выскочить на ходу и сгорел вместе с машиной, где находилось четыре канистры с бензином и где обнаружили фрагменты останков человека. Поэтому Фемида предлагала рассматривать это как теракт, хотя нет достаточных оснований, и под таким предлогом задержаться в Усть-Маеге до той поры, пока назвавшийся Тропининым человек себя не обнаружит. Раздувать из мухи слона — это было что-то новенькое, обычно приходилось делать наоборот: превращать теракты и заказные убийства в неосторожное обращение с оружием, суицид и замыкание электропроводки. Но других, более серьезных преступлений в том районе не случалось уже добрый десяток лет. Он заказал билет, и тут сработал закон подлости: домашний автоответчик записал звонок из Министерства юстиции, куда Бурцева приглашали для срочной беседы. Ждал этого уже несколько месяцев, через своих людей выяснил всю раскладку с судейскими местами, и, казалось, раньше осени ничего приличного не будет, а тут надо же, в самый неподходящий момент, хоть от командировки отказывайся! До конца рабочего дня оставалось чуть больше часа, и все-таки он поехал в министерство, зная, что такие дела лучше решать с утра. На удивление, там даже никто не рассердился, встретили радушно и буквально ошарашили предложением — бывают же чудеса на свете! Он рассчитывал получить место рядового судьи в одном из округов Москвы, а тут засветилась реальная возможность войти в состав Конституционного — его кандидатура уже была согласована с председателем, далее оставались формальности. Бурцеву посоветовали завтра же с утра начать бумажные хлопоты, и у него даже рот не открылся, чтобы сказать о командировке и о билете на ночной поезд. Он возвращался домой с полным убеждением, что ни за что не поедет в эту Усть-Маегу. И это будет месть всем — Генеральному, спецпрокуратуре за то, что она так легко откомандировала своего человека, Фемиде… Особенно Фемиде! Он понимал, что это его давний комплекс неполноценности, что он всю жизнь вынужден доказывать перед ней свою состоятельность как человека, как профессионала и личности; он чувствовал, что Фемида то умышленно, то интуитивно подавляет его, разрушая так трудно воссоздаваемую тонкую материю воли. Он давно осознал, что любит и ненавидит ее одновременно, и сейчас, наконец-то вырвавшись из-под ее незримой силы влияния, определится в своем чувстве. Полная независимость исключает ненависть, поскольку вольный человек — это прежде всего ощущение собственной силы и любви. Вот и пробил час… Заманчиво было, никого не извещая, оформить документы и явиться миру в мантии, однако Фемида могла расценить это как слабость, поэтому Бурцев позвонил ей в девятом часу вечера. Трубку взял муж, и поскольку они никогда не говорили по телефону, голос Бурцева он не узнал. А Бурцев неожиданно разговаривать с Вадим Вадимычем не захотел, и тот пригласил Наденьку. — Ты сейчас уезжаешь? — спросила она сонным голосом, вдруг всколыхнув в душе прошлое: так она спрашивала, когда Бурцев вставал среди ночи на поезд или самолет… — Должен огорчить тебя, никуда я не уезжаю, — сказал он. Длинная пауза на том конце провода была многозначительной. — Как прикажешь понимать, Бурцев? Самое главное сейчас было идти с открытым забралом и сохранять спокойствие. — Сегодня получил предложение в Конституционный суд. Завтра целый день буду в Министерстве юстиции. — Так… Я рада за тебя. Ты пошел сам в министерство? Чтобы не ехать в командировку? — Чтобы не ехать, я бы скорее занялся членовредительством, — съязвил Сергей. — На такие места сами не просятся, ты же понимаешь. — Да… Что же мне делать? Что я завтра скажу Генеральному? — Я сам скажу ему… — Но что толку? Кого я отправлю теперь? — Вадим Вадимыча… Она замолчала, и невозможно было угадать, кто станет говорить после паузы. — Знаешь, а у меня спина не болит, — вдруг сообщила Наденька. — Ни разу за это время… Так легко! — Постучи по дереву, — посоветовал Бурцев. — Нет, правда, это так непривычно… Может, тебе центр нетрадиционной медицины открыть? Вместо Конституционного суда? — Я подумаю… — Подумай, Сережа. И сделай это ради меня, — попросила она. — Ну пожалуйста. И привези мне много-много живой воды… Он внезапно потерял всякую волю к сопротивлению. Вернее, почувствовал, что не сможет отказать ей, потому что мгновенно превратит ее в Фемиду. Грань была тонкая и зыбкая, как паутина бабьего лета: не надо и усилий прикладывать, чтобы порвать ее… Почему-то раньше и в голову не приходило, что все это тоже из области тонких материй. — И возвращайся скорее!.. — напоследок сказала она. — Ты нужен не только Конституционному суду… После этого разговора Бурцев словно из омута вынырнул: собирал дорожную сумку и тихо вслух матерился, благо что некому было слушать. Получалось, что он не в состоянии противиться ее воле, а именно сейчас следовало проявить свой характер, невзирая ни на какие материи. Иначе от этой зависимости и судейская мантия не спасет… Он отправил телефонограмму в Министерство юстиции о срочной командировке, заказал машину на Ярославский вокзал и, чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, попытался изучить историко-социальную справку района. Усть-Маега в Рипейских горах с ее фольклорным, как было указано в справке, населением, с реками, которые в разное время текут в разные стороны, с мягким для севера климатом и единственным в стране лебединым заповедником ему почему-то не нравилась. А в подстрочной сноске приводились строки из какого-то письма Владимира Даля, где знаменитый исследователь русского языка и культуры сообщал любопытный факт: население по реке Маеге называло свои места Страной Дураков. Так и было написано, с заглавными буквами… Бурцев выпустил из рук листки, соединенные скрепкой, и несколько минут сидел, сдерживая дыхание от жжения в груди: надо бы давно сходить к врачам, похоже, развивалось профессиональное заболевание — ишемия. Сон о Стране Дураков он видел в небольшом городке Студеницы еще в первую командировку, когда охотник-иностранец вместо медведя застрелил на овсах переводчика из клуба "Русская ловля" Николая Кузминых. А приснился сон в доме Ксении, той самой колдуньи, родившей ему дочь… Он уже не мог ни о чем больше думать, передвигался с опаской, делал все механически, хотя боль прошла, поэтому, когда в передней раздался звонок — должно быть, пришла машина на вокзал, — Бурцев все еще был на "автопилоте", взял дорожную сумку, плащ, поставил квартиру на сигнализацию и открыл дверь… Он уже давно отметил: при воспоминаниях о Ксении и дочери, имени которой он даже не знал, напрочь исчезает всякая интуиция и будто замедляется или вовсе останавливается время. Он старался контролировать себя в такие минуты, однако тут же и забывал об этом… Вместо шофера из родной конторы на лестничной площадке оказалось двое незнакомых мужчин. Один, несмотря на ночную духоту, в пиджаке, значит, есть оружие в плечевой кобуре; другой, постарше, толстоватый и вальяжный, налегке, в рубашке с коротким рукавом и дорогим кейсом. У обоих острые, цепкие взгляды, мгновенно улавливающие всякое движение. Покушений на работников прокуратуры было достаточно, стреляли на улицах, в автомобилях, у собственных подъездов и всегда неожиданно, из-за угла, в спину, в затылок. Эти вроде бы не собирались стрелять, но и пришли не на блины — темная туча висела за ними… Бурцев вспомнил, что свой пистолет затолкал в сумку, сейчас застегнутую на замок. И только вспомнил, как мужчина постарше вынул из кармашка удостоверение, протянул Сергею и спросил с недоуменной улыбкой: — Куда же вы собрались, Сергей Александрович? Это была специальная служба, которых наплодилось изрядно: за несколько лет работы в спецпрокуратуре Бурцев насмотрелся на всякие. Они рождались, перегруппировывались, трансформировались и умирали, чтобы снова воскреснуть в ином облике — типичная революционная суета, где обожают эту дурацкую приставку "спец". Всколыхнуло другое — фамилия, давно знакомая, до сих пор несущая в себе зловещность. Генерал-майор Скворчевский. Было время, когда Бурцев несколько лет подряд находился с этим человеком в состоянии незримой войны, своеобразного поединка, который не привел к победе той или иной стороны, поскольку все время приходилось наносить удары наугад. Все попытки высветить его, материализовать и предъявить ему счет от лица закона не увенчались успехом даже при содействии Генерального. И вот стоило почти забыть о нем, как сам явился! Причем в момент отъезда, как ни странно, без предварительного звонка. То есть знал, когда он отправится на вокзал, ибо во всех этих спецслужбах ничего случайно не происходит. И вопрос не случайный, хотя и замаскирован под недоумение… — Извините, мне сейчас недосуг, — возвращая удостоверение, сказал Бурцев. — Как видите, поймали меня на пороге… — Вижу. Но, с вашего позволения, всего несколько слов. — Скворчевский ступил через порог, оставив своего напарника на площадке, притворил дверь. — Не знал, что уезжаете… — Слушаю вас, — прервал Сергей, все еще теряясь в догадках о цели такого визита. — Поставьте сумку, давайте присядем, — полуприказным тоном предложил гость. — Наш разговор будет весьма интересным для вас, Сергей Александрович. В первую очередь для вас. Бурцеву сразу же не понравился напор гостя, свалившегося как снег на голову. Он попросту был не готов к подобной встрече, и единственное, что сейчас пришло в голову, — никаким образом не выдать своего интереса, пусть и прошлого интереса, к этой странной личности ныне в генеральском звании — Не совсем подходящее место для разговоров, — посетовал он — И время… За мной сейчас придет машина. — А вы не спешите, — усмехнулся гость. — Возможно, и ехать никуда не придется. Вы же не собирались? Спецпрокуратура существовала для того, чтобы контролировать деятельность подобных спецслужб, под какой бы неприкосновенной вывеской они ни находились. И этот генерал, явившись сюда, прекрасно знал, что первично, яйцо или курица, однако, судя по прошлому, до сей поры оставался неуязвимым и бесконтрольным. — У меня несколько минут, — жестко сказал Бурцев. — Говорите. — Сегодня вы получили предложение войти в состав Конституционного суда, — блеснул своей информированностью Скворчевский. — А с завтрашнего утра намеревались оформлять документы… Что же произошло? Почему уезжаете? — А почему вас это интересует, генерал? — Можно лишиться места. — Благодарю за заботу, но вам-то какое дело? Нет, ему было дело! Причем давнее, старое, поскольку в этот момент Сергей вспомнил город Зубцовск, где зимой восемьдесят седьмого эксгумировал захоронение на старом кладбище. И явственно услышал пронзительный крик воронья, рассевшегося на старых липах… — Сергей Александрович, давайте так, — вдруг по-свойски предложил генерал. — Вы сейчас расскажете мне, по чьему заданию, куда и с какой целью уезжаете. Только не говорите, что отправляетесь в Республику Коми для расследования дорожно-транспортного происшествия. Меня интересует истинная цель командировки в Страну Дураков. Кажется, так называют себя жители поселка Усть-Маега? Поверьте, это не простое любопытство. Хороша конфиденциальность, если еще не успел за порог дома выйти, а вороны уже кружат над головой… Бурцев мысленно перебрал людей, посвященных в истинные цели командировки, и остановился на секретаре Фемиды. Он был абсолютно уверен, что утечка произошла через него. Запомнились глаза и рука, подающая ему пакет со специальным поручением: от них исходило зеленоватое свечение, тогда не замеченное и отчетливо видимое сейчас, в памяти. Эх, сообщить бы Наденьке, какую змею она пригрела в своей приемной! — Понимаю, что не простое, — согласился Бурцев. — Итак, если я рассказываю, то за мной сохраняется место в Конституционном суде. Я правильно понимаю? — Совершенно верно. И не только рассказываете, а отправляетесь в командировку и работаете под нашим контролем. Под полным контролем. Вашему руководству об этом ничего не будет известно, абсолютная гарантия. — Весьма любопытно. Спецпрокуратура под контролем спецслужбы? — Вам это не нравится? Ну да, привыкли надзирать, как архангелы с неба. А тут за вами надзирают… Прошу учесть, место вы получили благодаря нашей службе. Все было для вас внезапно, не так ли? — Да, ошеломляющее предложение, — признался Бурцев. — А если я ничего не рассказываю и еду в… Страну Дураков без вашего контроля, то лишаюсь места и… времени? — О времени пока речи нет, но места — определенно, — уточнил Скворчевский. — Как говорят, Бог дал, Бог и взял… И помните, каждый ваш шаг в любом случае будет фиксироваться нашими людьми, а они умеют работать. Вероятно, вы в этом убедились? — Пока не имел возможности, — осторожно соврал Бурцев и встал, будто бы в раздумьях прогулялся по коридору, а сам тем временем закрыл глаза и вызвал зрительный образ собеседника. От него тоже исходило зеленоватое свечение, только усиленное во много раз и напоминающее зеленый кошачий глаз…

ГЛАВА ВТОРАЯ УДАР ВОЗМЕЗДИЯ (1990)

1 Охрана заметила его в самом начале встречи и уже больше не теряла из виду, передавая друг другу взглядами, как из рук в руки. Ему было лет пятьдесят, небритое сухощавое лицо, крупные морщины на ввалившихся щеках, слегка вздутый от напряжения нос и воспаленные, почти немигающие глаза. Одежда тоже не вызывала доверия: изношенный, грязный пиджак, нечистая белая рубашка и галстук — все давно не снималось и прикипело к телу. На лацкане несколько раз промелькнул какой-то крупный значок — верный признак человека не совсем здорового. Это был самый опасный тип — бывший интеллигент, психически неполноценный человек, от которого можно ожидать всего, чего угодно. Но пока еще он оставался только под пристальным вниманием непосредственных телохранителей; наружное наблюдение, рассеянное в толпе, и сотрудники милиции в ее периферии не замечали опасности и потому продолжали впустую стричь глазами неподвижные головы и лица людей. А сама толпа, специально подобранная для уличной встречи и проинструктированная, держалась в настороженно-веселом состоянии, внимательно слушала, подавала заученные реплики, смеялась и возмущалась, где положено, и не махала опущенными вдоль тела руками, как если бы стояла перед молчащей, но злобной собакой. Президент говорил что-то о мужестве и мудром долготерпении народа, кажется, обещал изгнать из партии неверных, построить то ли социализм, то ли капитализм, но с человеческим лицом и наказать вороватых чиновников. Когда подозрительный человек двинулся вперед, телохранитель, изображавший телеоператора, передал по радиосвязи наружной службе, а те, в свою очередь, сориентировали милицию. Его можно было бы взять сразу и почти незаметно удалить из толпы, однако вокруг торчало около десятка настоящих операторов с видеокамерами, в том числе много иностранных — случайная встреча президента с жителями города носила рекламный характер: в партии появились матерые раскольники, обещавшие сжечь себя на кострах революции. После короткого радиообмена начальник охраны приказал пока только отслеживать бывшего интеллигента и брать в момент нарушения инструкций и регламента. Человек между тем пробился в первые ряды и внезапно смутил тем, что стал подобострастно улыбаться и яростно хлопать в ладоши, когда подали команду. Телохранитель с камерой обшарил через объектив его фигуру с ног до головы — и ничего вроде бы у него не оттопыривалось, не отдувалось, и не было ни зонта, ни сумки, где можно спрятать оружие. Даже авторучки в визитном кармане нет, один значок "Общества защиты животных". И все-таки начальник охраны приказал одному из сотрудников службы безопасности приблизиться к нему и находиться рядом, чтобы в случае чего блокировать всякие действия. В течение трех минут наблюдения бывший интеллигент не проявлял агрессии, скорее наоборот, выглядел как ярый, хоть и обносившийся вконец поклонник президента. Дело в том, что общество в России уже поделилось на два лагеря, и в другом, поменьше, изо всех сил двигали в президенты другого, сейчас гонимого, и потому среди его соратников было много одержимых, блаженных, нервных, а то и просто больных людей. Этот, кажется, внушал доверие, и охрана чуть успокоилась, тем более встреча подходила к концу. И когда наружка в толпе разразилась очередными аплодисментами, увлекая за собой простых горожан, бывший интеллигент, проявляя прыть гимнаста, внезапно заскочил на плечи сотруднику службы, возвысился над толпой и закричал, выбрасывая руку в сторону президента: — Ты лжешь, негодный! Ты обманщик и подлец! И за это небо лишило тебя воли и разума! Толпа замерла от неожиданности с разинутыми ртами: то ли все идет по сценарию и этот выступающий записан, то ли сейчас на глазах творится невероятная дерзость! А бывший интеллигент только набирал обороты. — Грядет эпоха Водолея! Ты опоздал! Опоздал всего на семнадцать минут! И потому Господь лишил тебя инстинкта! Самого прекрасного и спасительного инстинкта — возвращения на старое место! Рослый, плечистый сотрудник стоял под ним, будто строевой конь под хорошим наездником, и перебирал ногами, не в силах сбросить седока либо предпринять иное решительное действие. Не сказать, что и охрана была шокирована, но отчего-то наступила странная пауза, сходная по напряженности с ожидаемым выстрелом. Двигаясь по уставу, тренированные молодцы перекрыли своими телами президента, в руках уже были тяжелые пистолеты-пулеметы, однако далее ничего не происходило, если не считать электрического разряда ужаса, пробежавшего по лицам толпы. Этот яркий сполох скользнул по глазам людей и застыл в глазах президента, голова которого осталась открытой и торчала над головами охранников. А блаженный продолжал кричать, выстреливая указательным пальцем в лицо президенту: — Ты никогда не вернешься к златым вратам! Не обольщайся! Царствовать тебе осталось три месяца и восемь дней. Отсчитай от сегодняшнего дня и жди своего конца! Ты меченный дьяволом! Смотрите, люди, у него же пятно на лбу — знак сатаны! Смотрите, но не бойтесь! Потому что грядет новая эпоха для России! — Он выхватил носовой платок из кармана и швырнул в сторону президента. — Возьми! Сотри свое пятно! Сотри метку! А сотрешь — подними руки, попроси пощады у Неба! А потом возьми с земли камень! Вон тот мертвый камень! Это твоя сгоревшая звезда! Странно, однако первой сбросила оцепенение случайная и хорошо организованная толпа на городской улице, потом милиционеры в форме. Люди отчего-то засмеялись, точнее, пока заулыбались, стряхивая призрак ужаса, и это послужило командой для юродивого. — Смейтесь! Радуйтесь, радуйтесь, люди! — воскликнул он, обращаясь к толпе. — Скоро явится матка! Слышите, как поет? Слышите ее голос? Какие чудесные звуки! Это она возвещает о скором своем явлении! Веселитесь и торжествуйте, ибо вскормили ее вы! Своим страданием и долготерпением! Все это происходило чуть более минуты, видеооператоры едва успели направить на блаженного камеры и что-то даже сняли, но оседланный сотрудник службы безопасности наконец принял решение и рухнул на асфальт, подминая седока. И в тот же миг опомнились охрана, наружка, милиция… Президента повели к автомобилю, в пугливо расступающейся толпе послышалось: — Кто это?! Кто это был?! Псих какой-то! Что он говорил? Не страна — бомжатник! Про какую матку говорил?! Когда служба схватила юродивого, заковала в наручники и потащила, толпа неожиданно бросилась на интеллигента, невзирая на крепких молодцов из охраны. Какие-то женщины, только что откровенно смеявшиеся, потянулись растопыренными пальцами к крикуну, пытались оцарапать и вцепиться в волосы, а втесавшийся к ним седой мужчина пытался пырнуть его древком российского флага — напоминая святого Георгия, бьющего змея копьем. Схватку, а вернее, шапочный разбор активно снимали на пленку всеми камерами и фотоаппаратами, хотя стражи порядка старались тому воспрепятствовать. Кортеж с президентом умчался, по пустынной, оцепленной улице сразу же пошли трамваи, замелькали "попугаи" вызванных на подмогу милицейских нарядов. Люди с криком побежали в разные стороны, служба стала заталкивать блаженного в спецмашину, а мужчина со знаменем вдруг сломал о колено древко, сел на тротуар и заплакал. Закованные в доспехи омоновцы снова перекрыли улицу, но взяли только одного "Георгия" за то, что надругался над государственным флагом, а привыкшие к подобным событиям московские жители организованно рассосались по подъездам и торговым палаткам. На том и закончился этот неприятный уличный инцидент, никак впоследствии не отраженный ни в прессе, ни в истории тех сложных и суровых российских дней…

2 Капитан первого ранга Губский, будучи еще капитан-лейтенантом, служил на Тихоокеанском флоте на дизельной подводной лодке среднего класса в команде, сокращенно называемой Осназ, общий кубрик которой обычно располагается рядом с командирской каютой. Круг обязанностей у этого чисто офицерского подразделения был засекречен и напоминал обыкновенную радиоразведку. Они были попросту слухачами всех переговоров в эфире, которые происходили в зоне слышимости, и подбирали в спецкоманду людей, в совершенстве владеющих иностранными языками. Губский знал самый распространенный — английский, поэтому работы у него было много: американцы постоянно курсировали в нейтральных водах вдоль берегов Вьетнама, а советские подлодки контролировали их передвижение, находясь в своих квадратах. Выпускник иняза, призванный, можно сказать, против желания и воли, очень скоро увлекся своей службой, пристрастился слушать голоса над океаном, находясь на глубине, в чреве подводной лодки, — что еще может быть таинственнее? — привык к особому положению в команде и после двух положенных лет остался на флоте. А далее, в благодарность за любовь и мужество, морская судьба повела его по крутой лестнице вверх, так что порой он ощущал нечто вроде кессонной болезни. Однажды ночью, патрулируя свой квадрат, подлодка, на которой служил Губский, всплыла на глубину десяти метров, то есть на высоту воздухозаборной трубы, запустила дизель для подзарядки аккумуляторов и легла в дрейф. Она напоминала уснувшую огромную рыбину, медленно несомую подводным течением, и, как рыба, инстинктивно и вяло пошевеливала рулями, дабы держаться на строго выдержанной глубине. При полном штиле это было безопасно, к тому же эфир молчал, и слухач отправился спать. Но к утру сыграли подъем, и, едва выскочив из кубрика, он понял: случилось нечто серьезнее, чем учебная тревога. Команда передвигалась на цыпочках, матросы переговаривались шепотом, лодка продолжала дрейфовать, и в ее чреве стояла абсолютная тишина. Губский к тому времени был уже старшим в команде и досрочно получил звание капитана третьего ранга и потому был ответственным за свой участок работы, а это значит, не знал ни строгого регламента вахтовой службы, ни каких-то поблажек от командира. Лямку следовало тянуть, даже когда все остальные лежат пластом. Он прокрался на свое рабочее место, где уже была включена аппаратура прослушивания и записи, и тут выяснил, что произошло. Оказывается, безмятежно дрейфуя, подлодка каким-то не иначе как чудесным образом миновала кольцо боевого охранения и очутилась в четверти мили от знаменитого авианосца "Энтерпрайз", который давно курсировал в этом районе. И ни один шумопеленгатор на кораблях вероятного противника не засек ни гула дизеля, ни звука выхлопа. Можно было допустить случайное попадание в этот магический круг боевых кораблей, американцы, несмотря на рекламу и бахвальство, отличались матерым ротозейством из-за своей самоуверенности. Но чтобы повезло дважды, чтобы дважды войти в одну и ту же воду и выйти сухим, такое в морской практике случается очень редко, и потому шансов спасти положение у командира подлодки практически не оставалось. Корабли боевого охранения, оснащенные самым современным оборудованием, в конечном итоге все равно обнаружили бы чужую лодку, если уже не держали под наблюдением. Теперь многое зависело от Губского: следовало получить хоть какую-нибудь развединформацию относительно замыслов американцев — умышленно впустили они советскую лодку в круг или все-таки прошляпили? Радиоперехват переговоров "Энтерпрайза" с охранением пока был невразумительным, как обычно, бакланили о чем угодно, только не о деле, хотя, впрочем, этот треп в эфире мог быть и кодированной передачей информации. Около часа Губский слушал голоса и переводил разговоры непосредственно командиру, все до мельчайших подробностей, пока тот не убедился, что лодка остается необнаруженной. Авианосец дрейфовал в юго-восточном направлении, и, судя по перехвату, на нем шел авральный ремонт ходовой части, способный растянуться на трое суток. Уйти сейчас из круга было рискованно: во время ремонта охранение бывает особенно бдительным и есть реальная возможность пленения, а то и бомбежки глубинными бомбами. В нейтральных водах велась нескончаемая и необъявленная война: если ты оказался в подобной ситуации, если тебя не контролируют ни база, ни специальные вертолеты воздушного сопровождения, если ты работаешь как разведчик в бою, то и отношение соответствующее — могут расстрелять или потопить втихую, так что не будет никакого явного конфликта между государствами. Исчезла подлодка, сгинула на пятитысячеметровой глубине, и пойди свищи — даже водолазам не спуститься, чтобы установить истинную причину гибели. Так погибла уже не одна лодка с той и с другой стороны, и это относилось к естественным потерям, как на любой войне, неизбежным. Связаться с базой и доложить обстановку командир не мог — любой радиозвук будет непременно запеленгован, тут же по корпусу лодки сначала прокатится волна легкого, ритмичного стука, будто дробью обстреляли, — это отработают свое гидролокаторщики вероятного противника, а потом останется несколько секунд, за которые вся жизнь промелькнет перед глазами, как говорят бывалые люди, потому что удара ракеты или глубинной бомбы уже никто не услышит. Если взрыв пробьет корпус, возможно, что-то и всплывет на поверхность океана, но если нет, то лодка будет просто лежать на дне, как запечатанная консервная банка. В таком случае можно было бы осторожно погрузиться на глубину и спрятаться под толщей воды другого температурного режима, который не прощупывается гидролокатором, однако такого слоя, под который можно было бы уйти при нулевой плавучести, внизу не оказалось, а продувать цистерны — значит немедленно обнаружить себя. И тогда командир принял оригинальное и единственно верное решение: уйти под днище "Энтерпрайза", в самое безопасное место. А дальше как Бог пошлет… Подлодка погрузилась на глубину двадцати метров и на бесшумном, тихом экономходу скользнула под авианосец. Ремонт у американцев длился четверо суток, и все это время Губский работал без сна и какого-либо отдыха, слушая голоса и звуки не только с помощью специальных радиоэлектронных приборов, а и посредством обыкновенного медицинского фонендоскопа, приставленного к переборке. Как известно, тихий в полном смысле слова океан является гигантским локатором, подлодка же в этом случае, находясь на небольшой глубине, выполняет роль мембраны, так что все громкие разговоры, стук, топот ног по палубе, чих и кашель — все слышно, как биение собственного сердца. И страшно становилось с каждым часом не от этой близости, не от того, что жизнь сейчас зависела от ювелирной выдержки глубины — шаркнуть рубкой по днищу "Энтерпрайза" можно в любое мгновение, и тогда останется таранить авианосец, топить его, к чертовой матери, и тонуть самим: погибать, так с музыкой. Быстрая и неожиданная смерть не так и пугала Губского. И не услышишь, заковав голову в наушники, как пролетит команда на таран, почувствуешь только мощнейший и единственный удар, точнее, начало этого удара. Потом — все: мрак, пустота… Страх исходил от неизвестности и ожидания смерти, особенно от обидной, случайной, например, когда уже замаячит впереди лучик света, далекая звезда надежды, а лодку засекут и накроют глубинной бомбой. Американцы не потерпят, не переживут такого позора — советскую подлодку у себя под брюхом, и, обнаружив ее, рискнут, пожалуй, достать ракетой, даже если она уйдет за круг боевого охранения. Сознание этого висело над головой, будто нож гильотины… На авианосце работали лебедки и тали, звенели ключи и стучали кувалды, свободные от службы пилоты играли в футбол, купались в надувном бассейне за бортом, опасаясь только акул; они не знали ничего о стерегущей их смертельной опасности и много говорили о жизни на берегу, о девочках и развлечениях, о женах и детях, так что при умелом расчленении всей этой мешанины можно было получить исчерпывающую информацию о каждом из них. Не отставала и команда, занятая авральным ремонтом: истосковавшиеся по земле матросы между деловыми разговорами и руганью вспоминали минувшие дни, а самое ценное — детали обстоятельств и подробности выполняемых задач прошлых походов. Одним словом, четверо суток Губский слушал голоса, переводил и писал, поражая своего командира новыми и новыми данными о подноготной "Энтерпрайза". Эх, знал бы он, чего это стоило! Знал бы, как немеет и дрожит ежесекундно ожидающая смерти душа, какими слезами она обливается, сколько требует сил, чтобы не показать виду, как ей страшно! А командир — бездушный игрок, скотина! — только входил в раж от риска и, словно болезнью, заражал им команду Такая удача редко кому выпадала — поплавать под брюхом у авианосца, и потому охваченный восхищением от собственной дерзости экипаж подлодки не знал усталости. Командиру вести разведку было мало. На кораблях охранения и в голову никому не приходило искать советскую лодку под авиаматкой, поэтому на четвертые сутки стали отрабатывать учебные торпедные атаки по "Энтерпрайзу" сначала с левого, потом с правого борта, разумеется, снимая для отчета на пленку весь процесс, и, окончательно обнаглев, всплыли на перископную глубину в непосредственной близости от авианосца и сфотографировали все: от развлекающихся на палубе пилотов до командира на мостике, крупным планом, анфас и в профиль. После этого Губский поклялся сам перед собой: если останется жив, сразу же по прибытии на базу напишет рапорт об увольнении. А не уволят сразу, начнут нервы мотать — напьется и набьет командиру физиономию. За все! И только в последнюю сумасшедшую ночь, прокрадываясь на цыпочках к туалету, слухач обнаружил, что такой же страх испытывал не он один. В торпедном отсеке, забившись в угол, сидел командир БЧ-2 и что-то шептал, делая вид, что занимается расчетами, и полагая, что его никто не слышит. Но обостренный слух Губского обмануть было невозможно. — Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас… А Губский и молитвы ни одной не знал и молиться не умел… Наконец "Энтерпрайз" отремонтировался и на малом двинулся вперед — начал, по сути, ходовые испытания, и под этот шумок подлодка незаметно выскочила из замкнутого круга. Сидя на своем посту, Губский не догадывался об этом, продолжая слушать и записывать разговоры. И уже на пятый день, когда авианосец был едва видим на горизонте, капитан-лейтенант услышал женский голос, прилетевший с поверхности океана через толщу воды: — Через два часа девять минут в условном квадрате триста шесть "Энтерпрайз" снова ляжет в дрейф. Причина — неустойчивое движение левого руля Он автоматически записал сообщение, доложил о нем по команде и только после этого, будто очнувшись, понял, что голос этот прилетел из ниоткуда. И мало того, услышанное не нужно переводить с английского, ибо сказано было по-русски. Командир подлодки никак не отреагировал на эту информацию, будучи в полном зашоре: почти на неделю лодка исчезла из радиовидимости и теперь на базе сильно волновались, требуя немедленного шифрованного донесения. Тут уж было не до проблем, возникших на авианосце вероятного противника… И все бы ничего, в конце концов этот странный голос можно было списать на сильное переутомление и нервное напряжение, пойти в кубрик и хорошенько выспаться, чтобы не мерещилось, если бы ровно через два часа девять минут в квадрате триста шесть авианосец вероятного противника не лег бы в дрейф, а радиоперехват подтвердил причину. Спустя еще час Губский снова услышал тот же голос, но уже не стал записывать, а попытался засечь, проанализировать, откуда он доносится — из собственного "я" или оттуда, с поверхности океана. Выходило, что оттуда. Неведомая и незримая женщина вещала: — С "Энтерпрайза" спустили трех водолазов. Идет обследование механизмов привода левого руля. Но причину неисправности следует искать в сто двадцать втором трюмном отсеке по левому борту, где младший механик Поль Сандерс забыл снять струбцину с троса после его натяжки во время ремонта. Несмотря на длительную бессонницу, Губский почувствовал себя неожиданно хорошо, как в забеге на длинную дистанцию, когда приходит второе дыхание и включаются резервы организма. И реальность воспринималась соответственно, без всяких отклонений и поправок на усталость. И напрочь отступил страх! Сейчас хоть снова под авианосец — душа бы даже не дрогнула! Мало того, он вполне осознавал, что если сейчас пойти и доложить командиру о причине остановки авианосца, да еще указать, в каком месте этот Поль Сандерс забыл снять струбцину, то подобное сообщение будет истолковано однозначно. Но он вдруг ощутил в себе неведомую раньше способность мгновенно находить выход из любой ситуации — будто кто-то подсказывал со стороны! — и тут же придумал способ, как проверить полученную неведомо откуда и от кого информацию. Оставив вахту, Губский явился к командиру и доложил, что сейчас только перехватил неофициальный радиообмен между младшим механиком и неустановленным абонентом, скорее всего приятелем, которому первый признался в своей неаккуратности и просил помощи, чтобы вместе спуститься в отсек и незаметно снять треклятую струбцину, пока ее не обнаружили. И еще подтолкнул азартного командира подлодки, дескать, неплохо бы на закуску и тут утереть нос американцам, подсказав им причину неисправности. Это будет для них шок! На такой обман он никогда бы не решился, а тут словно предугадывал, что все пройдет и ни у кого не вызовет никаких подозрений. Командир хоть и получил внушение от начальства, однако чувствовал себя победителем и еще не отошел от игры. Он знал, что все переговоры фиксируются, что потом за каждое сказанное слово придется отвечать, однако его успокоило то, что подлодка шла уже в надводном положении, так сказать, присутствовала в океане официально, под контролем, — всяко топить не станут, и потому вышел в эфир на УКВ с помощью радистов, на плохом английском передал информацию для "Энтерпрайза" и еще поиздевался, мол, эта услуга бесплатная, так что оплачивать счет не придется. Вероятно, там сначала не поверили, а может быть, сразу же испытали этот самый шок. Радиосообщение приняли, однако замолчали намертво, хоть бы для блезиру спасибо сказали ради ответной издевки, так нет же, напротив, выслали корабль охранения, который угрожающе рыскал в миле от лодки, так что приходилось бесконечно выполнять так называемый антинатовский зигзаг — прыгать по-заячьи из стороны в сторону. И только через полтора часа, когда сторожевик отвязался и по-прежнему молчаливый авианосец обиженно двинулся малым ходом, стало ясно, что попали в десятку, что приводу левого руля действительно мешала забытая на тросе струбцина… А капитан третьего ранга Губский, не в пример ликующему командиру, от своего эксперимента впал в странное состояние невесомости. Подлодка получила приказ немедленно идти на базу, и теперь было время выспаться, однако он часами лежал с закрытыми глазами и не мог уснуть. Этот голос с поверхности океана теперь все время находился рядом и, как заботливая нянька, пытался умиротворить и усыпить его, только колыбельные не пел, заставляя вспоминать детство, первую любовь и все самое приятное и дорогое в жизни. Он делал вид, что спит, опасаясь своих товарищей, которые могли бы заподозрить неладное, сопел, изредка ворочался и даже похрапывал, а голос не исчезал и разве что на некоторое время удалялся, делаясь смутным, неопределенным, чтобы вновь проявиться в самый неожиданный момент. Когда по пути на базу подлодка всплыла, чтобы проветрить отсеки, Губский впервые за целый месяц выбрался на палубу под ночное небо и в тот же миг услышал голос. Он доносился не с поверхности океана, а с высот, падал откуда-то от звезд или с самих звезд. — Хочешь понять, кто говорит с тобой? — чаровала и испытывала неведомая искусительница. — Хочешь познать того, кого слышишь? — Хочу! — откровенно признался он, по-прежнему ощущая смятение и страх. — Мне начинает казаться, что я болен… — Нет, ты совершенно здоров, и рассудок твой светел. — Почему же я слышу твой голос? Если его никто не слышит больше? — Отчего ты решил, что меня больше никто не слышит? Есть и другие, только об этом никто не скажет, потому что все считают себя больными. И потому стараются не слушать, тешат себя надеждой, что после похода отдохнут в санатории на берегу и избавятся от меня. А многие думают, что я — голос их тоскующей души, голос тоскующей мужской плоти. Только это не так, хотя многие после санатория избавляются от меня. И забывают… — Может, и я избавлюсь? — безнадежно спросил Губский. — Нет, ты никогда не избавишься, потому что поверил в мое существование и у тебя открылся слух. Я не галлюцинация, не плод твоего воображения, не больная фантазия, как считают другие. И конечно же, не твоя тоскующая душа. — Кто же ты? — Я твоя Небесная Покровительница. Неужели ты не понял этого? И теперь никогда не оставлю тебя. А если ты всецело предашься моей воле, станешь самым счастливым из людей. Я открыла тебе слух, но, когда настанет час, открою глаза, и ты увидишь мир в том виде, в котором вижу его я. Готов ли ты идти за мной? — Я должен подумать, — совсем некстати сказал он, будто обсуждалось новое назначение. — О чем ты можешь еще думать, когда с тобой говорит сила небесная? — В голосе послышалась ирония, скрытый женский смех, так неприятный всем мужчинам. — Да, готов! — чувствуя, как отступает страх, сметаемый волной радости, вымолвил Губский. — Я иду!.. Но где ты? Где? — Пока ты слеп — не увидишь меня, — с тоской сказала Покровительница. — Но настанет время, придет час… Ты идешь за мной? — Иду! Иду! — закричал он в звездное небо. — Итак, мы заключили союз, — пал оттуда удовлетворенный голос. — Но всегда помни единственное: ни при каких обстоятельствах ты не можешь рассказать о нашем союзе. И обо мне. Молчи, даже если станут рвать щипцами, жечь огнем. Запомни, тебя сразу же объявят сумасшедшим. И тогда я буду вынуждена покинуть тебя навсегда… — Я это понимаю… — В таком случае для тебя теперь все плохое позади, — зашептала Покровительница. — Не будет больше тесного замкнутого пространства, черной океанической глубины, нестерпимой жары в Южном полушарии и холода в Северном, спертого воздуха, азота, заставляющего вскипать кровь, углекислого газа, рождающего галлюцинации, кислородного голодания, кессонной болезни, тошнотворной вони регенеративных патронов. Впереди только хорошее — бесконечный простор, земля, трава, шум сосен и солнечный свет. Солнечный свет, солнечный свет…

3 После благополучного возвращения подлодки на базу, после долгих и дотошных расспросов в штабе флота о всех деталях похода Губский отправился в офицерский санаторий и, пока там поправлял здоровье под наблюдением врачей, спал и отъедался, почти забыл о своей Покровительнице, обещавшей принести солнечный свет. Возможно, потому, что над головой теперь и в самом деле светило солнце, а может, и оттого, что нагрянула череда приятных известий. Первую настоящую радость он испытал, когда его наградили боевым орденом, а через неделю — этого вообще никто не ожидал! — досрочно присвоили звание капитана второго ранга, хотя получить его не позволял должностной потолок. Губский принимал поздравления товарищей и начальства, по каждому случаю устраивал застолья и в этой земной суете начал постепенно отвлекаться, приходить к своему привычному состоянию веселого и азартного жизнелюбия. Пережитое в походе теперь вспоминалось как сон, не то чтобы дурной, однако не совсем приятный — из тех, какие хочется поскорее забыть. И вообще ни разу не вспомнил о клятве, данной под авианосцем, — написать рапорт на увольнение… А потом, после краткосрочного отпуска, когда экипаж его родной лодки готовился в новый рейд, внезапно пришел приказ откомандировать кавторанга Губского в распоряжение штаба флота ВМФ, а затем его переправили в Генштаб. Он не знал, что и думать, когда его запустили по большому кругу собеседований, причем с полковниками и генералами далеко не флотскими. Он угадывал, что все это связано с каким-то новым назначением, что высокое начальство не случайно разговаривает с ним уважительно, без армейского снобизма, даже как-то по-дружески, и чувствовал, что он нравится, что им довольны, хотя не старался произвести впечатление, а везде говорил так, как думал. Он примерял себя на многие должности в штабе флота, но истинного своего положения не мог представить даже в самых неуемных фантазиях. Должно быть, кавторанг Губский на первом круге всем приглянулся, поскольку тут же начался другой — медицинские обследования в центре подготовки космонавтов. И тогда он решил, что его готовят к полету, вернее, для предполетной учебы, и тут испытал странные чувства: ему никогда не хотелось лететь в космос, и он вдруг ощутил насилие над собой. Однако некому было выразить свое внутреннее несогласие или спросить о своей будущей судьбе: в центре им занимались только врачи и многочисленные специалисты-психологи. Каждый день он заполнял либо диктовал ответы на три-четыре теста с совершенно отвлеченными, порой сумбурными вопросами количеством до сотни и более. Среди ночи его могли поднять и усадить в специальное кресло с аппаратурой, напоминающей детектор лжи, и прогонять до утра, задавая самые невероятные задачи, связанные в основном с прошлыми служебными обязанностями, так называемые вводные. Удивительное дело, он ничуть не волновался и никак себя не выдавал, если в очередной раз речь заходила о походах на подлодке, о его прежней службе и, в частности, о том памятном дне, когда у него открылся слух и он стал слушать голос Небесной Покровительницы. Не сказать, чтобы не помнил о ней или сумел абстрагироваться от прошлого; все это жило в его существе, но как бы самостоятельно, без усилий воли, как биение сердца или дыхание. К тому же, пока Губский находился в космическом центре — а это полтора месяца! — небесный голос молчал и никак не проявлял себя. Наконец все испытания закончились, но вместо зачисления в отряд космонавтов кавторанга снова вернули в Генштаб, и там скучный, какой-то безучастный ко всему полковник-кадровик объяснил суть новой должности. Такого и во сне бы не приснилось: Губский был произведен в каперанги и назначен офицером спецсвязи при Первом Лице в государстве. Иными словами, обязан был носить за Генсеком специальный пульт — тот самый "ядерный чемоданчик". В течение одного дня инструктор объяснил и показал на практике, как этот пульт приводится в действие, после чего кавторанг был отправлен в спецподразделение, где в течение двух недель проходил стажировку. По ощущениям новая служба весьма напоминала космический полет: в руке, прикованный специальным наручником, находился кейс, с помощью которого можно было перевернуть мир. Начиненный умной электроникой, отвечающий только на специальные коды и шифры, этот чемоданчик все-таки был живым существом, имел своеобразный характер, в чем-то сходный с комнатной собакой, долго прожившей среди людей. В минуты одиночества и тоски — когда Генсек, например, вел долгие переговоры за закрытыми дверями — пульт лежал на коленях, теплый, мирный и доверчивый, так что с ним мысленно можно было побеседовать. Он никогда не скалил зубы и не лизал руки; он казался нейтральным к хозяину, при этом чутко зная его руку, готовый выполнить всякую волю. Он жил своей собственной жизнью, однако был приручен и накрепко прикован к человеку, являясь продолжением его воли, разума и действия. Он был рабом и господином одновременно, ибо в свою очередь сам приковывал к себе человека, и не только того, кто его носил, как драгоценность. Губский, находясь в непосредственной близости от Первого Лица, иногда замечал его взгляд, остановившийся на "ядерной кнопке". Трудно было понять или угадать ход его размышлений — возможно, глядя на опасный кейс, он думал о той беде, что таится в нем, и о мире, но не исключено, что испытывал ощущение собственной силы, как самовлюбленный боксер, рассматривающий свои мышцы в зеркале. Генсек был старым, выживающим из ума человеком, в его глазах уже клубилась муть смерти, а изо рта, несмотря на дезодоранты, иногда отчетливо пахло землей, однако в тот миг, когда его взор касался пульта, были заметны оживление и неожиданная, непривычная старческая улыбка подобострастия. Сначала каперангу думалось, что он ошибается, что это всего лишь его домыслы, однако когда Генсек умер, а на смену ему пришел такой же старый больной человек, буквально на следующий день после похорон он молча подозвал Губского и велел вскрыть "ядерный чемоданчик". Воля Генсека была законом. Набрав соответствующий код, хранитель пульта откинул крышку и встал рядом, готовый действовать дальше, как предписывалось инструкцией. Новый Генсек, по-детски вытягивая рыхлое бабье лицо, несколько минут разглядывал начинку кейса, даже трогал трясущимися пальцами цифровые кнопки и внезапно улыбнулся, в точности повторив мимику своего предшественника: — Сколько тут разных кнопок… Эта штука исправная? — Так точно! — отчеканил Губский. — А вот давай-ка, брат, проверим! Так сказать, боевую готовность. — Профилактическая проверка системы связи осуществлялась два часа назад, — с некоторым страхом доложил хранитель "кнопки". — Нет. ты давай покажи, куда давить, — Первое Лицо потянулось большим пальцем к кнопкам, — которая тут атомная? И засмеялся, дыхнув в лицо запахом земли… Хорошо, что в этот миг к нему пришли с докладом — какой-то министр, приятель Генсека, и тот сразу же забыл о пульте. Скоро и это Лицо положили в гроб и схоронили у Кремлевской стены. Следующий Генсек оказался молодым и энергичным, ему долгое время и дела не было до "ядерного чемоданчика". Нарушая все регламенты, он уезжал в поездки по стране и за рубеж без этого пульта связи, однажды в качестве шутки заметив в ответ на советы, мол-де, доверяет его своей жене, которая остается дома, а в дороге мало ли что, еще потеряется. И вот однажды, оставшись с пультом в специальной смежной с кабинетом Генсека комнате, Губский отчетливо услышал возле своего уха голос жены нового Первого Лица: — Открой мне пульт связи! В комнате никого не было. Каперанг на всякий случай огляделся — пусто, встряхнул головой, решив, что вздремнул с открытыми глазами. — Что же ты разволновался? Открой. Я жду, — миролюбиво сказала жена Генсека, и только сейчас он узнал этот голос. Голос Небесной Покровительницы, почти забытый за эти годы, но мгновенно вернувший прошлое. — Вспомнил? — снова послышалась неприятная ирония. — Хорошо, я прощаю тебе забывчивость. Надеюсь, ты помнишь о нашем союзе? Не понимая, что творит, Губский положил пульт на стол и спохватился, что не помнит шифра, чтобы открыть крышку, — все вылетело из головы. — Набери семь цифр, — продиктовала она. — Поверни фиксаторы и сними защиту. Да не спеши, у нас есть время. Он набрал шифр и вдруг остановился в нерешительности. — Я не имею права… без Первого Лица… — Даю тебе такое право, — тут же сказала Покровительница. — Смелее. Дверь оставалась закрытой, однако на ее фоне медленно проявился сначала контур женской фигуры, затем постепенно наросла плоть, и Губский отчетливо увидел жену Генсека. Знакомая одежда — черный приталенный костюм, белая блузка, высокая прическа… — Видишь меня?.. Видишь. Я обещала тебе открыть зрение и вот открыла. Теперь ты открой пульт. Каперанг выполнил все операции и откинул крышку кейса. — Выключи блокирующую систему. Помнишь, как это делается? — Помню, — едва вымолвил он. — Но не знаю шифра… — Нажми кнопки в следующем порядке: три, единица, единица, шесть, два, семь, единица. На панели загорелся ряд зеленых индикаторов — вход в систему связи был открыт по всем каналам. Теперь на всех командных пунктах и пусковых установках стратегических межконтинентальных ракет засветились красные лампы, пока что извещающие о проверке связи. Подобные операции проводились дважды в сутки, и выполняли их офицеры спецсвязи, но никак не хранитель "ядерной кнопки". Однако ракетчики не могли этого знать и потому еще не тревожились, хотя обязаны были доложить по команде. И только в случае, если красный сигнал не будет сброшен в течение пяти секунд по запущенному параллельно хронометру, на пусковых пультах загорится мигающее табло минутной боевой готовности. Пять секунд миновало — сигнал тревоги прошел… Но чтобы привести в действие стратегические ядерные силы страны, требовалось еще несколько дублирующих операций, в которых использовались шифры, кодовые слова и специальные пароли с обязательной обратной связью. Все это в комплексе знал единственный человек — Первое Лицо, Главком Вооруженных Сил. Оказалось, что об этом известно и Небесной Покровительнице, представшей в образе жены Генсека. Или, наоборот, жене в образе высшей силы, что, впрочем, теперь не имело значения. Она называла шифры, коды и пароли, выстраивая последовательность операций в определенном порядке, неведомом Губскому, и потому он, как исправный исполнитель, выполнял их, отчетливо сознавая, что делает, но совершенно не владея собой. Он даже понимал, что это не сон на подлодке, второй месяц рыскающей по океанским глубинам в автономном плавании, и что пробуждения — спасительного и облегчающего! — не будет. Баллистические ядерные ракеты были приведены в боевую готовность, компьютерные системы выдали дополнительные условия запуска. Воля владеющего "ядерной кнопкой" была еще непререкаема, как Божественный промысел для раба, и никто из тех, кто сейчас сидел за пультами и мониторами пусковых установок, не посмел ослушаться команд, поступающих сверху, никто не усомнился в правильности решения — нанести ядерный удар по вероятному противнику. Никому в голову не пришло, что всемогущий президент может быть в эти минуты больным, сошедшим с ума или вдребезги пьяным.