12 ульев или легенда о Тампуке

УЛЬЕВ, ИЛИ ЛЕГЕНДА О ТАМПУКЕ

Валерий ТИХОМИРОВ и Сергей ГУРЕЕВ

Анонс

12 ульев, или Легенда о Тампуке, — это невероятные приключения потрясного африканского чела в России, не больше и не меньше! Исключительно ироничная и по-доброму криминальная история с затейливым и нетрадиционным сюжетом. История, которая привлекла внимание не только рядовых читателей, но и известных кинорежиссеров. История с не менее интересным, оригинальным и убойно-смешным продолжением, поскольку авторы написали роман- продолжение "Не золотой теленок". Читайте, наслаждайтесь новизной темы, хорошим слогом и добрым юмором.

Глава 1 ПРИКЛЮЧЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ

По трапу самолета катился негр. Получалось долго и болезненно. Он неумело бился о ледяные ступени, не пропустив ни одной. Российская земля радушно встретила гостя тупым ударом в правое колено. — Велкам! — Пьяно грянуло откуда-то сверху, из теплой утробы самолета, и пассажиры начали спускаться. — Щит! (Е…лки-палки (англ.)) — простонал чернокожий. — И меч! — радостно отозвался все тот же голос где-то совсем рядом. Огромный красномордый мужик перешагнул через африканца и, пошатываясь, направился к автобусу. Тем же путем двинулись и остальные. Житель солнечной Нигерии в ужасе отполз под самолет и привалился спиной к обледеневшему шасси. Колено раздувалось, как воздушный шарик. Нерусский человек, а потому непривычный к боли и морозам, потерял сознание… Пока многострадальное чернокожее тело валялось на заснеженной взлетной полосе питерского аэропорта, его душа с облегчением рванула домой, в жаркую Нигерию. В остывающем мозгу вяло шевелились воспоминания. Еще вчера он стоял посреди Большой Поляны Совета, а племя радостными криками провожало его на учебу. Шаман что-то шептал ему в самое ухо. Как обычно, про женщин и болезни. Затем подошел отец и повесил ему на шею амулет… Сын вождя, Мананга Оливейра Перес, прилетел в далекую северную страну, чтобы стать врачом. И тут же стал пациентом. Очнулся он от гулкого рева самолетных двигателей. Похожий на баклажан "Ил-86" трясло, как с похмелья. В воздухе он еще кое-как перемещался, а вот двигаться по земле его явно ломало. Настырный тягач тащил его в отстойник. Крылатый овощ натужно ревел всеми четырьмя моторами и подрагивал. Через несколько минут все стихло. Африканец с трудом поднялся на ноги и захромал в сторону здания аэропорта…

***

Лимузин с тонированными стеклами мчался по Пулковскому шоссе. За ним следовали два джипа сопровождения. В отделанном кожей салоне лимузина сидел пожилой человек и курил папиросу "Беломор". Теньков Владимир Сергеевич… а если "в натуре" — Паук, был главой одной из криминальных группировок Питера. Напротив него сидел коренастый крепыш спортивного вида. И аналогичного интеллекта. Он нервно подпрыгивал на месте, широко раздувая ноздри. Заместитель пахана, Бурков Андрей Яковлевич, по кличке Бай, нервничал. Периодически его лицо кривилось в мольбе. — Папа, давай не поедем? — просительно кряхтел он. — Доиграешься же! — Ты меня на бздюху не бери! — отвечал Паук, с наслаждением выпуская грязно-серые облака дыма. — Я по ширме рубил, когда ты еще фазаном хлындал. (Я совершал карманные кражи, когда ты еще молодым, неопытным вором ходил бесцельно (жарг.)) Такое он позволял себе один раз в год — двадцать пятого февраля. В честь юбилея своей первой ходки Паук лично выезжал "на карман". В этот день он всегда отправлялся в аэропорт и курил простые вонючие папиросы. — Куда едем? — спросил шофер. — Один, два? — Два, — скомандовал Паук. Впереди из тумана возникло здание "Пулково-2". Бай напряг бицепсы, изображая решительный протест. — Зачем тебе интуристы, папа?! За них могут, вообще, с поля удалить! Лет пять дисквалификации! — Засохни, фраер! — цыкнул пахан. — На своих — не тот кураж. Лимузин остановился неподалеку от входа в аэропорт. Тонированное окно с негромким гудением приоткрылось. Цепкий взгляд авторитета начал обшаривать выходящих пассажиров. Иностранцы валили в Северную столицу негустым косяком. Но Паук не спешил. В его пронзительных водянистых глазах сквозила скука. — Засуха (Отсутствие объекта для совершения кражи (жарг.)). Одни лохи, — беззвучно шептал он, — таких вытряхнуть, как в лабазе отовариться. В томительном ожидании прошло около часа. И вдруг Владимир Сергеевич резко подался вперед. Бай тоже приник к окошку. Из стеклянных дверей на остановку такси в полном одиночестве вышел чернокожий молодой человек. Он сделал несколько шагов, заметно прихрамывая, и остановился. В руках сын африканского народа бережно сжимал небольшой кожаный кисет, висящий на шее. Периодически он его поглаживал и ритмично встряхивал. Пухлые фиолетовые губы шевелились в такт движениям. — Чё это он? — удивленно спросил Бай. — Колдует. Они там все шаманы, — пояснил шофер. — Папа, может, ну его на хрен? Эта… вуду-шмуду. Но экзотический вид гостя нашей страны привел Паука в состояние лихорадочного возбуждения. — Очко! — азартно прохрипел пахан. — Негра я еще не женил!.. Сейчас я эту хрень на шее у него помылю! — Не надо… — робко возразил Бай. — Засунь звякало в курятник! — оборвал его авторитет. — Выйдешь из тачки, порву как Тузик грелку! Пахан натянул на уши широкополую шляпу и вылез наружу. До перехода на руководящую работу он в одиночку ходил на любой карман. Теперь для него их оптом и почти законно чистили молодые. Но двадцать пятого февраля Паук ностальгически тряс стариной. Это была традиция. Подчиненные боялись, но ничего поделать не могли. Единоличный хранитель "общака" в миллионы долларов упрямо тырил мелочь по карманам. Он блюл традиции, сжигая нервы заместителей. Бай тоскливо посмотрел вслед пахану и вытащил мобильник. В соседнем джипе раздалась трель, похожая на судейский свисток. — Краб, на старт! Играешь в защите, — скомандовал бригадир. — Береги тренера! Я в сборную не попал. Негр страдальчески сморщился и захромал к автобусной остановке. На ходу он торопливо спрятал под пальто мешок на шнурке. — Все равно помылю, — хищно пробормотал Паук, двигаясь следом. Они встретились посередине пустынного тротуара. Авторитет, словно споткнувшись, задел чернокожего плечом. Потом чуть отстранился и пихнул клиента в грудь. — Ты, чё?! Опух?! Но стычки не вышло. Негр улыбнулся и вежливо сказал: — Дратуйта! Ловкие пальцы пахана от неожиданности перестали извиваться. Белозубая улыбка словно парализовала его волю. Паук нерешительно замер. Такая парадоксальная реакция ломала всю стратегию "щипка". Во время конфликта можно было отвлечь внимание клиента и срезать добычу. А каким образом это делается при обмене любезностями, воровская наука молчала. — Как уаше доровье? — Участливо спросил странный чернокожий парень. — Ништяк, — буркнул потрясенный пахан. Абсолютно неожиданно в замшелой душе матерого авторитета шевельнулась симпатия к жертве. Впервые за долгие годы незнакомый человек побеспокоился о его здоровье. Секундное замешательство сломало фарт. Тем не менее "сделать" негра было делом чести. И остановиться Паук уже не мог. Но привычные движения вдруг утратили отшлифованную виртуозность. Он снова качнулся вперед и нащупал кожаный мешочек за пазухой клиента. Словно почувствовав неладное, негр схватился за грудь. Их руки встретились. Пахан отчаянно рванул добычу на себя. Ему на ладонь выкатился обычный круглый булыжник с дыркой посередине. Паук, не ожидавший такой подляны, замер. Он растерянно переводил взгляд с камня на гаснущую улыбку и обратно, растерянно моргая. Негр тоже застыл, удивленно глядя сверху вниз на качающиеся перед носом широкие поля шляпы. Потом его взгляд упал на похищенный кусок Родины. Чернокожий парень намертво вцепился в руку Паука и тоскливо взвыл: — Ы-Ы-Ы!!! Вопль прокатился вдоль стеклянной стены аэропорта, улетая к равнодушному северному небу. Бай бросился грудью на тонированное стекло, но вылезти из лимузина не посмел. Нарушать запрет пахана было страшно. Зато охрана от джипов стартовала мгновенно. Команда телохранителей преодолела расстояние до схватки одним броском. Двое стояли, вцепившись в камень и вырывая его друг у друга. Паука тут же ухватили под руки и оторвали от негра. Тот поспешно спрятал свою реликвию в карман. Двое братков, не обращая внимания на возмущенный крик авторитета, потащили его к машине. Остальные задержались, чтобы уладить международный конфликт. Возмущенный крик африканца тут же превратился в хрип. После нескольких штрафных ударов по животу парень упал и затих. Лимузин тронулся с места и начал разворачиваться. Пахан попытался выскочить, чтобы как-то исправить позорную неудачу. Но Бай обхватил его за пояс и заорал: — Брэ-эк!!! Паук перестал сопротивляться и волчьим взглядом уставился в окно. Негр уже успел подняться и стоял, держа перед собой камень. При виде отъезжающей машины он внезапно что-то закричал на своем тарабарском языке и пару раз махнул вслед дырявым булыжником. — Во! Опять колдует! — настороженно сказал шофер. Владимир Сергеевич Теньков сплюнул и отвернулся, освобождаясь от объятий Бая. И вдруг его иглой пронзила резкая боль в области заднего прохода. Во рту пересохло, по спине потек холодный пот. Сиденье внезапно стало мокрым и горячим. Авторитет провел по нему рукой, затем поднес ее к глазам — ладонь была в крови! Закружилась голова, в ушах зазвенело. — Сглазил, вуду черножопое, — прошептал Паук и потерял сознание…

Глава 2 ПОКА НИКТО НЕ ГАДИТ В ЛЕТНЕМ

В маленьком кабинете "Большого дома" сидел майор ФСБ. Ему было скучно. Вот уже сутки никто не пытался взорвать Смольный, разрушить Зимний или, на худой конец, загадить Летний. — Похоже, враг задремал, — с сожалением констатировал он и вышел из-за стола. Допрашивать было некого. А хотелось. Пришлось подойти к зеркалу. Интуиция подсказывала, что там будет с кем поговорить. И точно. Ему навстречу шагнул высокий коротко стриженный мужчина с профессионально карающим взглядом. — Владимир Федорович Жернавков?! Тридцать восемь лет?! Женат, имеет дочь?! Говорить будем или Ваньку валять? — жестко наехал на отражение майор. Он повернулся другим боком, и выражение лица неожиданно изменилось. Милая улыбка и участливый взгляд обезоруживающе располагали к приятному общению: — Зачем же вы Ваньку-то валяете? — Жернавков поморщился. — Нет, не так… — глаза чуть посуровели, брови сошлись, и оперативник произнес совершенно другим тоном: — Зачем вы завалили Ваньку?! В это время на столе противно зазвонил телефон внутренней связи. Владимир Федорович поднял трубку: — Жернавков. — Отойди от зеркала и быстро ко мне. Жду через семь минут! — внедрился в ухо нетерпеливый голос шефа. — Есть! — машинально посмотрев на часы, коротко ответил лицедей и положил трубку. — Телепат, — тихо пробурчал он и направился к двери. — Артист! — хмыкнул этажом выше полковник. Перед кабинетом шефа Владимир Федорович притормозил. — Да, заходи ты уже, — донеслось из-за двери. Собравшийся было постучать Жернавков обреченно повернул ручку. — Разрешите, товарищ полковник? — произнес он безо всякого выражения. — Заходи, заходи, Володя, — встретила его приветливая улыбка и располагающий взгляд. "Хана мне", — мгновенно решил Жернавков. Редко для кого "товарищ майор" звучит лучше, чем собственное имя, но это был именно тот случай. — "Если про семью начнет спрашивать — полная труба…" — Как супруга поживает? Как дочка? — губы шефа растянулись, показав крепкие клыки и коренные зубы. "Каюк!" — подумал опер, но вместе с тем, наконец, пришел спасительный кураж. Улыбка шефа перестала вызывать омерзение. — Семья — наш крепкий тыл, товарищ полковник! — ответил Владимир Федорович и с нагловатым намеком уставился на кресло. — Да ты садись, Володя, садись. В ногах правды нет. — А если я сяду, Сергей Петрович, где она появится? Жернавков покосился на шефа, решая, не перебрал ли с шуткой? Но сегодня, похоже, ему все разрешалось. Полковник расхохотался, вышел из-за стола и отечески похлопал его по плечу. — Один — ноль. Молодец! Ты в своем репертуаре. "Представляю какой будет один — один…" — Коль уж Вы спросили о семье, Сергей Петрович, не подпишете заявление на материальную помощь? Жернавков застыл в немом ожидании, будто бросил гранату и ждал взрыва. Но граната оказалась учебной. То есть не взорвалась, но спугнула. — Я, собственно, что тебя позвал, — полковник поспешно двинулся к своему столу и полез в ящик. — Есть у меня одна папочка. Почитай на досуге, подумай и позвони как-нибудь… Минуты через двадцать три. Жернавков недоверчиво покосился на объемную пачку листов. — Мне бы курсы скорочтения закончить, товарищ полковник. Я интересовался, всего сто баксов. Фирма оплатит? Сомнительная шутка снова прошла, и после короткого смешка полковник сообщил, что счет уже два — ноль. Но прозвучало это скорее угрожающе. — Очень увлекательное чтиво — поверь мне, Володя. Прочитаешь просто запоем. "Только бы не поперхнуться! — в свою очередь подумал Жернавков, взял папку и поднялся. — Хотя по поводу запоя — мысль неплохая…" Через двадцать одну минуту Владимир Федорович перелистнул последнюю страницу. — Сегодня на конкурсе уродов победил… — он еще раз сверился с надписью на папке, — Владимир Сергеевич Теньков. Ему присуждается главный приз — романтическое путешествие в следственный изолятор Кресты. Жернавков поднял трубку телефона и набрал номер шефа. Тот ответил сразу. — Прочитал? — Прочитал. — Ну? Майор набрал в легкие воздуха и выпалил скороговоркой: — Психологический триллер. Автор явно перебрал с кровавыми сценами и проститутками, а так — неплохо, с фантазией. Даже спать, наверное, сегодня ночью не буду. Надо жену предупредить… — Хватит идиотничать! — прервал начавшийся было монолог полковник. — Еще хочешь что-нибудь сказать? — Конечно, хочу, но вы не даете. Я не понял, при чем здесь наша служба и чем я могу помочь любимой Родине? — После шести подходи к стоянке. Покатаемся по родному городу. — Полковник положил трубку. — Есть, — уже в никуда ответил Жернавков, а затем еще несколько минут задумчиво пририсовывал телефону полковничьи погоны.

***

По окончании рабочего дня на набережную Невы выехала служебная "Волга" с двумя пассажирами. Шеф молчал недолго. Каких-нибудь полчаса. "Так и бензин скоро кончится", — подумал майор. — У меня с собой еще два талона по двадцать литров, — негромко сказал полковник и снова замолчал. — Это хорошо. До дома хватит. — Не торопись. Разговор долгий. Как тебе, все-таки, папочка? — Я же сказал, психологический триллер. Комбинации красивые, слов нет, но доказательств — кот наплакал. Детективы — не наш профиль. У нас не Издательский дом "Нева". — Молодец! — Полковник оживился. — Все точно. Тебе кличка Паук о чем-нибудь говорит? — Гад "в законе", — не задумываясь, ответил Жернавков, — живет по понятиям. Вымирающий вид. — Опять молодец. Все, что в этой валке, — его дела. — Да он двух слов связать не может, а там, — Владимир Федорович кивнул на заднее сиденье, где лежала папка, — половина дел через банки проходит. Они что, кроме английского еще и с фени переводчика нанимают? Тут мозги нужны. — Снова молодец! — Сергей Петрович заговорил быстро и свободно, будто услышал то, что хотел, и принял какое-то решение. — Мозгов у него действительно не густо, а вот Мозг есть. Кнабаух Артур Александрович, кличка — Мозг. Все комбинации — его ума дело. Силовое прикрытие делает некто Бай, в миру — Бурков Андрей Яковлевич. Тоже та еще гнида. Я ориентировочки по ним тебе еще передам. Так вот. Паука мы ведем уже года два и — ничего! То есть вообще ничего! "Наружка" чуть не дома у него живет, и все чисто. — Так откуда тогда материал, и при чем здесь Кнабаух? — Понимаешь, Вова, эту папку он мне и передал. В машине будто прозвучал взрыв, а затем воцарилась полная тишина, словно никого не осталось в живых. Трудно сказать, что больше поразило Жернавкова — то, что бандюга сдал себя с потрохами, или сентиментальное "Вова"? — Не понял… — Две недели назад пришел на прием. Как положено, за несколько дней записался, пришел и передал папку. Жернавков от удивления не разинул рта лишь потому, что не имел такой привычки. — Позавчера он снова был у меня. — И чего он хочет? В Кресты? Или чтобы мы при задержании ему ум прострелили, чтобы не мучился? — Свалить Паука и забрать общаковую кассу. Потом отдаст нам еще одну папку, где будет все, чего не хватает в этой, — полковник кивнул назад. — Все схемы и фигуранты. А еще половину кассы он переведет в бюджет. Это, по самым скромным подсчетам, десятки миллионов долларов. Мы ему помогаем и гарантируем безопасность. Жернавков все же открыл рот. Ему захотелось вместе с полковником обратиться к психиатру. — Вы… — Владимир Федорович поперхнулся и прокашлялся. — Вы, как бы это сказать… попросили время подумать? — Нет, Володя. Я согласился и дал выход на тебя. Это приказ.

***

Владимир Федорович Жернавков неторопливо шагал к автобусной остановке и улыбался своим мыслям. Он как раз перепрыгивал очередную грязную лужу, когда рядом почти бесшумно остановилась черная, неприметная "Нива" с табличкой "За рулем глухонемой" на ветровом стекле. — Доброе утро, Владимир Федорович! — произнесли из машины. — Разрешите подвезти? Улыбка медленно сползла и утонула где-то в снежной жиже под ногами. Лицо приняло табельное выражение "Будем Ваньку валять?". — Денег нет, — сказал Жернавков и направился дальше. — У нас есть, — ответили из машины. Дверца открылась. Наружу вышел высокий мужчина лет сорока, с холеным лицом и безупречно уложенными волосами. На нем было кожаное пальто с меховым воротником. — Разрешите представиться… — он чуть наклонил голову. — Не надо, — ответил Жернавков, — а то вдруг ты мне руку протянешь, а я — нет. Можем раньше времени поссориться. Ладно, пошли в твою машину… Ум. Мозг оторопел. Такого хамства он не ожидал и теперь стоял на тротуаре, удивленно наблюдая, как опер, по-хозяйски откинув переднее кресло, забирается внутрь. Стиль поведения, который он так тщательно отрабатывал, изучая "дело" Жернавкова, полетел в тартарары. Он просчитался. Нужно было срочно менять всю схему. По всей видимости, люди, которым было поручено собрать материал, что-то упустили, и работать придется экспромтом. — Ничего доверить нельзя, — почти шепотом произнес Мозг. — Ничего и никому, — донесся из машины голос Жернавкова. Кнабаух, наконец, забрался в непривычно маленькую для него машину и похлопал по плечу водителя. Тот послушно включил передачу. — Он что, действительно глухонемой? — поинтересовался майор. — Абсолютно. Можете поверить на слово. Артур Александрович внимательно изучал непроницаемое лицо своего визави. С тем же успехом можно было бы часами всматриваться в физиономии статуй рабочего и колхозницы, пытаясь распознать, кто есть кто. Таких лиц он терпеть не мог. Легко играть человеческими эмоциями, как футбольным мячиком, но попробуй изо всех сил треснуть ногой по бездушной каменной болванке. — Знаю, Вы терпеть не можете все, что связано с криминалом. Уважаю профессионализм, но здороваться все же надо. — Еще неизвестно, как мы договоримся, а я тебе уже здоровья пожелаю, — буркнул майор. Настроение у Кнабауха окончательно испортилось. Человек, от которого во многом зависела его судьба, был либо очень хитер, либо, что еще хуже, полным идиотом. Сходу решить эту дилемму было невозможно. Поэтому он продолжил с нейтральной улыбкой: — Может, вы и правы. Что ж, перейдем к делу, если вы не против? — К какому делу? Жернавков упрямо "косил под дурака". Кнабаух начал нервничать, подумывая, не ошибся ли он адресом? — Мне рекомендовали вас, как… адекватного сотрудника. Признаюсь, это мой первый опыт такого рода контактов с вашим ведомством, но первое впечатление, честно говоря, довольно тяжелое. Вы вообще-то в курсе, о чем пойдет речь? Или шеф забыл вас проинформировать? — Да не переживай ты так, — Владимир Федорович хлопнул Мозга по плечу, — товарищ полковник мне задачу поставил. Заморим мы твоего Паука, не сомневайся. Не он первый… — опер кровожадно посмотрел бандиту в лицо. "Полный идиот!", — уверенно решил Кнабаух. — И как же вы собираетесь это сделать, если не секрет? — Какие могут быть от тебя секреты? — От рабоче-крестьянского "ты" Артура Александровича каждый раз передергивало, а Жернавков явно испытывал удовольствие. — Я тут полистал его бумаги из колонии на досуге. Все у твоего шефа хорошо, моему бы так. Только вот геморрой у него врачи увидали. Вишь, как далеко глядят? — Ну и что? — Мозг начал уставать от такого разговора. — А то, что при геморрое бывают кровотечения, как при раке прямой кишки, причем четвертой стадии. Только объяснить надо больному правильно. "Вот это да! — Изворотливый ум Кнабауха быстро просчитал комбинацию. — А я-то думал — не туда попал! Хитрый, как змея. Хитрый и опасный. Ну что ж, тем лучше. Зато играет на моей стороне…" Додуматься уложить в больницу авторитетного уголовника с болезнью в самом "узком" для этой среды месте, пожалуй, не смог бы и сам Мозг. Лечить Паука будут "до последнего". Уж об этом-то он, Кнабаух, позаботится. А весть о том, где у пахана ежедневно ковыряются врачи, быстро попадет в нужные уши и сделает свое дело. — Со специалистами я могу помочь. В эту игру лучше играть вместе. — Я вообще азартные игры обожаю. Вот заморим Паука и за тебя возьмемся, — кровожадно посмотрел на собеседника Жернавков. До погруженного в свои мысли Кнабауха смысл фразы дошел не сразу. А когда дошел, вызвал приступ тошноты. Этот человек его пугал. Он был непонятен — глуп и хитроумен одновременно. Шутил и угрожал в одной фразе. Артур Александрович вскинул голову и посмотрел на майора. — Да шучу я, шучу. Тебе же шеф защиту обещал, — Владимир Федорович со значением поднял вверх указательный палец, и опять невозможно было понять, стоит верить словам полковника из ФСБ или нет. — Мне пора, — глухо произнес Кнабаух. — Я тоже как-нибудь пошучу. — Да и я засиделся, — Жернавков зашевелился, готовясь к выходу. — Мы за твоим насекомым понаблюдаем. Готовься. Еще одно кровотечение, и будем укладывать в больницу… насовсем. Кнабаух выбрался из машины, которая остановилась в двух кварталах от Серого дома, и, открыв дверь, выпустил Жернавкова. — Ты позванивай, не стесняйся. — Владимир Федорович демонстративно сунул руки в карманы, избегая рукопожатия, и, не прощаясь, направился на доклад к шефу. Похоже, первый раунд он выиграл.

Глава 3 НИГЕРИЙСКИЙ ЭФИОП ИЗ КОНГО

Игорь Николаевич Рыжов работал в травмпункте. Он слыл человеком странным с тех пор, как однажды что-то ляпнул не подумав. В ответ ему тоже ляпнули… чем-то в лоб. Сотрясение российского воздуха часто переходит в сотрясение головного мозга. После травмы у него в корне изменилось восприятие окружающего мира. Особенно зрительное. Поначалу странные темные пятна в глазах Рыжова удивили. Потом он неожиданно обнаружил, что при совмещении с контурами головы собеседника загадочные круги образуют мерцающий нимб. А стоило напрячься, цвет пятна тут же изменялся. Игорь Николаевич пришел к судьбоносному выводу — он начал видеть ауру! Любой офтальмолог легко объяснил бы оптические иллюзии "отслойкой сетчатки глазного дна" и вылечил бы. Но Рыжов, как человек с высшим медицинским образованием, врачам не доверял. Он избрал другой путь. От банального созерцания ауры Игорь Николаевич перешел к ее глубокому изучению. Ответы на все вопросы нашлись в газете "Аномальные новости". Вязкое болото непознанного засосало его по самые уши. Не прошло и двух месяцев, как Рыжов превратился в матерого экстрасенса. Теперь он обязательно собирал черную энергию боли, хлещущую сквозь чакры пациента. Руки двумя ковшами сгребали ее от висков к сердцу и стряхивали вниз. От энергичных взмахов руками дежурные медсестры вздрагивали. Посреди кабинета росла дыра в линолеуме. Коллеги ворчали, что посетители шаркают ногами. И только сам целитель знал, что, уходя к ядру Земли, капли темной харизмы уносят частицы материального мира. Следуя рекомендациям "Аномальных новостей", уже через год Игорь Николаевич вплотную приблизился к решающему этапу своей жизни. Для перехода в ранг чародея не хватало самого главного. Ему был нужен оберег. Собственно, маленькая костяная фигурка давно висела у него на груди. В соответствии с последним номером любимой газеты оставалось добыть прядь волос "черного человека"…

***

Перед перекошенной железной дверью стоял чернокожий молодой человек и с интересом разглядывал криво висящие над ней буквы. Бесхитростный сын солнца старательно прикладывал в уме одну литеру к другой и шевелил губами. Загадочная надпись гласила: "ТАМ ПУК". В переводе на родной язык она состояла уже из восьми слов и все равно не поддавалась осмыслению. Что имели в виду странные белые люди, понять было невозможно. Завершал картину крупный отпечаток подошвы молодежного ботинка на двери. Напрашивалось предположение, что внутри кому-то не понравилось. Гражданин далекой банановой Нигерии опасливо попятился. Природная подозрительность вступила в неравную схватку с любопытством. Мананга Оливейра Перес машинально нащупал на груди амулет. Сразу вспомнились милые черные лица мамы и папы… — О чем задумался, эфиоп? Фраза, будто гвоздями, прибила его к действительности. Студент резко обернулся, и колено острой болью напомнило о себе. Перед ним, дружелюбно улыбаясь, стояла высокая, хорошо одетая женщина лет шестидесяти. Внимательные серые глаза ощупывали видимые участки его черного тела, словно привыкая к цветовым различиям. — Домой хочется, к маме, в Конго? Чего молчишь? — она помахала рукой у него перед глазами. — Ду ю спик раша? Дую, но не очень сильно? Да? От боли и смутного осознания того, что он — эфиоп из Конго, Мананга полностью перестал ориентироваться во времени и пространстве. — Я слышала, что у негров в штанах — дай Бог каждому, — женщина продолжала говорить, глядя на обтянутое брюками колено, — но не до такой же степени! Повисла неприятная пауза. Нужно было что-то сказать, но словарный запас нигерийца состоял из нескольких фраз, выученных по пособию "Опрос больного". Он выпалил первое, что пришло в голову: — Дратуйта! — Африканец гордо воззрился в небо. — Понимаю! — не задумываясь, ответила она, Они постояли еще минуту, рассматривая друг друга. — Ну что? Пойдем полечимся? — наконец, заговорщицки произнесла женщина. Она подмигнула, будто предлагала сделать что-то неприличное. Мананга, соглашаясь, опустил голову. Силы его были на исходе… ТрАвМатологический ПУнКт радушно распахнул ему объятия. Жизнерадостные крики бегающих по коридору еще здоровых ребятишек сливались с приглушенными стонами их покалеченных родителей. Двери кабинетов бодро открывались и закрывались под зловещее мигание светильников с яркой надписью "Следующий". Сердце Мананги затрепетало. Капли крови на полу, тихие стоны травмированных, сладковатый запах гниющей под гипсом кожи закружились в страшном водовороте. "Ад!", — решил африканец. До нервного срыва не хватало совсем чуть-чуть. И это "чуть-чуть", с неотвратимостью цунами, надвигалось с противоположного конца длинного полутемного коридора. Упитанная, краснощекая девочка лет восьми с игрушечным молотком в руках мчалась к нему сквозь толпу. Она непринужденно расталкивала раненых, наступая на опухшие пальцы и походя ударяясь плечом в хрустящие сломанные ребра. Жизнерадостно смеясь, девочка добежала до цели и внимательно осмотрела лицо и руки нигерийца. Потом, вероятно в качестве интернационального приветствия, со всей детской непосредственностью ударила Манангу пластмассовым молоточком точно в поврежденное колено. Дикая боль исторгла из его груди крик. Сквозь дымку убегающего сознания донесся участливый женский голос: — Леночка, детка, видишь, дяде больно. Нужно было стукнуть по здоровой ноге, милая… Когда он очнулся, вокруг было тихо. Более чем скромная обстановка отделанной кафелем комнаты состояла из кушетки, которую занимал Мананга, стола и двух стульев. На всем лежал отпечаток запустения и разрухи. Картину довершала огромная дыра в линолеуме, прямо посреди кабинета. Над негром склонилось плохо побритое лицо с сигаретой во рту. Обладатель вышедшей из моды щетины был облачен в белый халат. В руке он держал вату, источающую ужасный запах. Мананга окончательно пришел в себя. Боль в колене затаилась, набираясь сил. — Бананы, апельсины принес? — Слова уже кончались, а сизый туман продолжал выходить из ноздрей и уголков губ, оседая на волосах. Между тем руки человека в белом халате совершали странные движения вокруг головы и туловища пациента. — Чего молчишь? Ду ю спик раша? Дую, но не сильно? Гость нашей великой страны попытался вспомнить, где он это уже слышал. Внезапно в поле зрения появилось лицо, которое сегодня он точно уже видел. — Ты напугал меня, уругваец, — женщина приблизилась. Ее голос действовал успокаивающе. — И как это я тебя не уберегла? Здесь ушами хлопать нельзя, даже черными. Эти люди, — она посмотрела на дверь в коридор, — в один момент тебе диагноз "расширят". Я верно формулирую, эскулап? Женщина посмотрела на отрешенно стоящую рядом фигуру в белом халате. Доктор шевелил губами, будто произнося какие-то заклинания. В ответ на вопрос его небритое лицо оживилось. — Вы понимаете, где находитесь? — встрепенулся он, непроизвольно собрав в пучок несколько черных курчавых волосков на голове негра, словно проверяя их на прочность. Более сложного вопроса африканец не слышал за всю свою жизнь. Десятки предположений безумным вихрем закружились в голове. — Где вы находитесь? — щелкая пальцами перед его носом, не унимался человек в белом. И тут в мозгу нигерийца бомбой взорвалась страшная догадка — это допрос! О чем-то подобном его предупреждали в посольстве. Мананга решил, что, сказав правду, не выдаст секретов родной страны. Стараясь произносить максимально правильно, он сознался: — Там… пук! В глазах мучителя проступило замешательство. С минуту он пытался найти русский аналог услышанному или хотя бы понять, сколько это в рублях. Но с задачей не справился. — Чего это он? Обзывается? — Травматолог с обидой посмотрел на сопровождающую африканца женщину, всем видом давая понять, что это пойдет в отдельный счет. — Почему обзывается? — Женщина отозвалась без паузы. — Отвечает на вопрос. На его языке это значит травматологический пункт. — Ну, надо же! Почти как у нас. Вы сходите пока в регистратуру, карточку на него заведите. Если, конечно, получится. Он ведь наверняка не в нашем районе прописан? — Врач еще раз оглядел чернокожего, прикидывая, в каком вообще районе тот мог быть прописан. — Дома его лечили бы за некислые бабосы по негуманному ценнику, а у нас — на халяву! Мне кажется, это несправедливо… в смысле моей зарплаты. Согласны? Фраза удалась. Доктор сделал многозначительную паузу и покрутил головой в поисках взаимопонимания. И тут прозрачный намек вдребезги разбился о твердый взгляд серо-стальных глаз. Женщина холодно произнесла: — Прошу вас громко и четко пояснить мне смысл сказанного. Ноги врачевателя предательски задрожали. Почему-то страшной показалась не столько просьба прояснить смысл, сколько необходимость сделать это громко и четко. Будто его записывали на пленку. Доктор растерялся. Ничего свежего и искрометного на ум как-то не пришло. В свои тридцать с небольшим травматолог Рыжов Игорь Николаевич стоял, покаянно опустив голову, как школьник перед строгой учительницей. А женщина монотонно продолжала, гипнотизируя взглядом: — Сейчас я принесу бумажку из регистратуры, а вы к тому времени окажете гостю нашей страны высококвалифицированную помощь. Надеюсь, нам не будет стыдно за вашу работу во время независимой экспертизы Ассоциации травматологов при министерстве здравоохранения… Когда женщина наконец ушла, Рыжов обессиленно опустился на кушетку рядом с негром. — Погорел "по-черному", — выдохнул он, потом поднес ватку с нашатырем к собственному носу и шумно вдохнул. В голове непривычно прояснилось. — …По-черному?!! — Игорь Николаевич впился взглядом в пациента и плотоядно прошептал: — Черный человек!.. Он вскочил, пробормотал короткую фразу на старославянском и достал ножницы. Медсестра круглыми от удивления глазами проследила, как молниеносно отрезанные волосы исчезли в кармане халата. Рыжов совершил круговые пассы и энергично сдвинул кулаки над сердцем пациента. Закончив странный ритуал, счастливый целитель достал сигарету и закурил. Вожделенный компонент лежал у него в кармане. — Аз есмь волхв! — торжественно объявил Рыжов потрясенной медсестре. Та в ответ нервно хихикнула… После убытия странного пациента Игорь Николаевич долго приходил в себя. Сидящая напротив сестра опасливо наблюдала за телодвижениями доктора. Тот, закрыв на защелку дверь, задумчиво пересек кабинет по диагонали, наступая исключительно на светлые квадраты линолеума. Замерев у окна, он скрещенными руками нарисовал круг и, резко разведя их в стороны, медленно свел к животу. Потом, что-то оттолкнув от себя открытыми ладонями, травматолог метнулся к выходу. Споткнувшись на ходу о стул, Рыжов потерял растоптанный тапок, но не остановился. Поводив руками вдоль косяка, он повторил движения, совершенные перед оконным проемом. Бедная девушка с суеверным ужасом следила, как, вторя энергичным взмахам рук, шевелится в дырявом носке большой палец правой ноги. Закончив шаманить, Рыжов успокоился, натянул тапок и как ни в чем не бывало возобновил прием больных. Но, вероятно, магический контур так и не был закрыт. Неприятности неотвратимо надвигались…

***

А в это время на скользких ступеньках травмпункта стоял чернокожий молодой человек в двубортном драповом пальто, шапке "пирожком", белых брюках и в одном черном ботинке. Второй был примотан к гипсовой подошве. По черным щекам текли слезы. Нога в хлопчатобумажном носке и гипсовых колодках быстро замерзала. Перед ним стояла его новая знакомая и сочувственно улыбалась. — Не реви, мой маленький никарагуанский друг. Местный Франкенштейн, — она ехидно ухмыльнулась, — обещал мне, что через три недели ты поправишься. В крайнем случае, через месяц. Я с тобой и про себя-то забыла. Пойду поищу, где можно полечиться с меньшим ущербом для здоровья. Счастливо тебе, амиго… У каждого человека есть причина, по которой он либо успешен и счастлив, либо, наоборот, находится в глубоком и вонючем месте. И если покопаться, окажется, что это не какой-нибудь героический подвиг или банальное предательство друга, а всего-навсего неверно завязанные шнурки или неэстетично выполненный зевок. С этой точки зрения, оглянуться — поступок чрезвычайно значимый и очень ответственный… Виктория Борисовна оглянулась. И, посмотрев назад, она все изменила впереди. Крутые повороты в жизни часто начинаются с необъяснимых движений. Первая же попытка нигерийца двинуться с места оказалась и последней. Перевернутая шапка-пирожок отлетела далеко в сторону: Подчиняясь законам физики, отяжелевшая нога стянула Манангу вниз по скользкой лестнице. Лед кончился на четвертой ступеньке, и движение прекратилось. Покорно ожидая продолжения кошмара, Мананга лежал, закрыв глаза и прислушиваясь к себе. Падающий с неба снег густо облепил черные курчавые волосы, таял на щеках и стекал за воротник, смешиваясь со слезами. — Мне кажется, Тампук, как честный человек, ты должен познакомить меня со своими родителями, — произнес у самого уха голос, ставший уже почти родным. — Похоже, мы так никогда не расстанемся.

Глава 4 ТОЧКА ПРОСЧЕТА

— "Жучки" есть? — Только тараканы. Два неприятных молодых человека в замешательстве уставились на ползущее по стене жирное насекомое. — Мочим? — Нечем. Они зачехлили сканирующую аппаратуру и вышли в коридор. Журналы отыскались на подоконнике. Крепкие руки привычно потянулись к "Криминалу". — Кто? Повисла непростая пауза. Ответ прозвучал чуть слышно, как выстрел из водяного пистолета: — Ты! — Спасибо. Оба снова скрылись за дверью. Через несколько секунд оттуда раздался хлопок и чавкающий хруст. Два неприятных молодых человека вернулись в коридор. Негромко пискнули рации. — Чисто, — коротко доложил один. — Конкретно! — припечатал второй. — Можно завозить. Они молча кивнули друг другу и сели на стулья у двери. На этом спокойная больничная жизнь закончилась. Через полчаса открылись двери лифта, и оттуда выехала каталка. На ней билось тело, с ног до головы расписанное татуировками. Оно принадлежало Пауку. Одному из самых влиятельных криминальных авторитетов города выпало умирать от рака в хирургическом отделении заурядной больницы. — Кантуй тише, быки долбаные! Рак у меня, а не мастырка дешевая! — орал он санитарам на непонятном языке со своего предсмертного одра-самоката.

***

Два неприятных молодых человека поднялись со стульев. Шеф явно был не в настроении. Они поспешно открыли перед ним дверь проверенной палаты, отводя взгляды в сторону. — Караси потворные! Кинули, чушки! Законный бокс! Смайнали кончаться в крытку с ящиком и гужбанят на мои бабки! Суки рваные-е!!! (В переводе с фени на русский литературный это звучит примерно так: "Негодяи, осужденные за изнасилование! Ввели в заблуждение, опустившиеся, презираемые в тюрьме, люди. Отличная палата! Поместили умирать в тюрьму с телевизором и развлекаются на мои деньги. Предатели!") — Донеслось теперь уже изнутри. Почти сразу в кабинете заведующего отделением появились заинтересованные лица. Двое вошли без стука и разошлись по углам, как боксеры в ринге. — Когда умрет пациент Теньков? — по-доброму поинтересовались посетители фальшивым дуэтом. — Сделаем все, что в наших силах, — уклончиво ответил доктор. — Вот именно, — двусмысленно подмигнул один, кутаясь в меховой воротник кожаного пальто. — Только попробуй! — грозно рыкнул второй, дергая молнию своего спортивного костюма. Заведующий ничего не понял, послушно кивнул и в очередной раз написал заявление об уходе.

***

"На кой нужен журавль в небе, если нет утки под кроватью?" — навязчивая фраза долбила мозг и провоцировала позывы к мочеиспусканию. Пациент Теньков осторожно повернулся на бок, шлепая по полу рукой в поисках "железной птицы". За три дня, проведенных в больнице, он так и не научился находить утку с первого раза. Кровать жалобно скрипнула, матрас наполовину сполз. — Зашхерили парашу, гниды, — прошипел Паук, и в этот момент ладонь погрузилась в полужидкое содержимое судна, заклейменного красными буквами "ХО".(X. О. — хирургическое отделение. (Здесь и далее — примечания авторов.)) — Сестра! — заорал Владимир Сергеевич что было сил, но никто не отозвался. В неудобной позе быстро затекала рука. Теньков продолжал лежать, предпочитая не уточнять, во что вляпался. На это не осталось сил. Жизнь по частям уходила из него. Паук медленно умирал. Врачи говорили — от рака. Само это слово вызывало не лучшие ассоциации. А рак в прямой кишке мог и вовсе подорвать авторитет, заработанный потом и кровью. Причем чужой и немалой. — Сестра! — снова завопил Владимир Сергеевич, но и в этот раз на крик никто не откликнулся. Он закрыл глаза. В ушах зашумело. То ли от мыслей в голове, то ли от потери крови из… больного места. Паук задумался. Всю жизнь он шел по этапу, и нынешний, похоже, был последним.. Умирать не хотелось. Он представил сотни голодных кладбищенских червяков, которые не признают никаких авторитетов… По спине пробежал холодок. Страшно, ох, как страшно! А вдруг там все-таки что-то есть? Вдруг нынешние мучения — только начало, и "ответку держать" придется. Да еще одному за всех? А загробный сходняк, судя по слухам, не здешние "терки". Там "прессуют" по полной программе. И тут пахан понял, что может купить для всех билеты на небесный экспресс! Не зря же он держал общак. И отдавать не собирался. Потому что некому. Воров в ближайшем окружении не осталось. Он был последним. Его преемники принадлежали чужому миру. Завещать деньги братвы "спортсмену", а тем более "бухгалтеру" было "в падлу". Неуемная бодрость и здоровая агрессивность Бая вызывала ту же ненависть, что и холеная самодостаточность Мозга. — Подогнал петухов к орлу (Допустил пассивных гомосексуалистов к сердцу.), — простонал Паук. — Только кони двину, они бухнут в кайф и дернут хип хамрить, суки! (Не успею я умереть, как они напьются алкоголя и сразу поедут совершать половые акты с молодыми девушками легкого поведения. Изменники!) Он пошевелился, и боль в посадочном месте снова напомнила о себе. Сразу вспомнилась причина всех его бед: негр из аэропорта со своим поганым амулетом. Его шаманский вопль и внезапно открывшееся кровотечение… Теньков тряхнул головой, отгоняя наваждение. "По понятиям" он просто обязан был поделиться неприятностями с окружающими. — Откинуться с гарниром в одну харю? (Умирать в испражнениях и одиночестве?) Вот вам! — Он, наконец, вытащил из судна перепачканную в дерьме руку и показал кукиш в сторону двери. Брызги испражнений полетели в направлении невидимых врагов. — Прицепом пойдете!

***

Решение пришло мгновенно — все встало на свои места, оформившись в простой до гениальности план уничтожения врагов. — Сестра! — закричал он в третий раз во всю глотку. На этот раз в коридоре раздался стук каблучков и топот охранников. Когда дверь в палату открылась, Паук уже взял себя в руки. — Еще раз оставишь парашу, заставлю вылакать прямо из миски, — тихо произнес он, холодно глядя в глаза испуганной медсестре. Затем повернул голову к охранникам: — Бая и Мозга ко мне к семи часам. Свободны, быки.

***

Бая разыскали в спортивном зале. Он помчался в больницу, пряча на ходу пистолет в карман тренировочных брюк. Теперь почти килограмм металла болтался где-то возле колена. Андрею Яковлевичу Буркову приходилось придерживать штаны за резинку. Когда он, растрепанный и потный, вбежал в палату, обнажая в оскале неполный комплект желтоватых зубов, у кровати больного уже стоял Мозг. Артур Александрович Кнабаух расположился в изножье кровати и многозначительно молчал. Он был гладко выбрит и элегантен. Кожаное пальто с меховым воротником сидело безупречно. На шум в дверях Мозг даже не повернулся. Лишь сокрушенно покачал головой и чуть заметно развел руками — мол: "Я же говорил". Вид все еще живого пахана и пантомима Мозга резко испортили Андрею Яковлевичу настроение. — Ты чё руками водишь, умник?! — Бай поправил штаны, и ручка пистолета невзначай высунулась из кармана. — Ты чё башкой трясешь? А? Он сделал шаг в сторону Мозга. Тот чуть повернул голову. С выражением глубокого презрения Кнабаух оглядел соперника и тихо произнес, почти прошипел: — Вы бы хоть с хозяином поздоровались… спортсмен. Тот остановился, решая, что делать. С одной стороны, не хотелось слушать эту гниду. С другой — не поздороваться с шефом — тоже вроде "западло". Решение рождалось полминуты. — Здравствуйте, — наконец буркнул Бай и тут же снова понес: — А ты чё башкой трясешь?! Я не понял? — Когда, позвольте спросить, вы, разрядник, вообще что-нибудь понимали? — невозмутимо отозвался Кнабаух. И в этот момент Паук поднял руку. В комнате мгновенно воцарилась тишина. Такая, в какой и подобает решаться судьбе больших денег. Преемники замерли у кровати умирающего шефа — внешне разительно несхожие, но одинаково сильные и опасные. Как крокодил и змея. В случае смерти хозяина оба имели равные права на его место. Пахан в последний раз прикинул, как половчее прихватить их с собой. А заодно и негра, чтобы не шаманил где попало. Ход жутковатых мыслей прервало выпавшее, наконец, из штанов Бая оружие. С неприятным треском, пистолет "Макарова" ударился о кафельную плитку, подпрыгнул, еще раз стукнулся о пол и замер, уставившись стволом на Паука. "Скоро мне конец", — расценил знамение Паук. "Скоро ему конец", — внутренне позлорадствовал Бурков. "Скоро нам всем конец", — зябко передернул плечами Кнабаух. — От вас кусочек отломился, — сказал Мозг, изображая удивление. — Вы, разрядник, прямо Железный Дровосек какой-то. — Кто гомосек?! — Бай быстро присел и поднял оружие. — Ты меня не провоцируй, мозготрах. Папа, он меня провоцирует? — Пистолет мешал, и бандит перекладывал его из одной руки в другую, перекрывая ходом ствола почти всю палату. — Зашхерь волыну (Убери оружие!), урод! — неожиданно громко рявкнул больной пахан. Все вздрогнули, а Бай от неожиданности снова выронил "Макарова". — Ну, сука! — он снова присел, хватая оружие, но его остановил жесткий голос Паука. — Амбец! Не мацай дуру! Присохни в позе и секи сюда! (Хватит! Не трогай пистолет! Замри и слушай меня.) Тон последних слов гостей озадачил. С Кнабауха на секунду слетела маска скорби. На лице проявилось обычное выражение жестокой сосредоточенности. Бурков напрягся и сжал кулаки. "Порвут друг друга, падлой буду!" — Паук был доволен. Даже мысли о смерти отошли на второй план. Пахан продолжил кратко и незатейливо: — Ша, сявки! Общак и кодлу отдакну чисто на отходе. (Короче, холуи. Деньги, принадлежащие группировке, и руководство преступным сообществом передам перед самой смертью…) Двадцать пятого февраля в Пулково приканал черножопый чушок с камнем на канате. Он там один на весь рейс в чернилах. Кто притаранит булыжник и негра — тому все. Второму — от лома уши! Последние слова застали Бая уже у двери. Пистолет снова лежал в кармане. На этот раз Бурков придерживал его двумя руками. Со стороны это смотрелось неприлично. Как настоящий спортсмен, он улыбался в предвкушении борьбы. Кнабаух остался. В отличие от соперника радости он не испытывал. Умирающий произнес не те слова, которые хотелось услышать. Повисла пауза. — Мы пошли? — заискивающе спросил Бай. — Фас, — удовлетворенно ответил хозяин. Дверью палаты чуть не убило сидевшего за ней охранника. Плечом задев неоткрытую створку, Бурков сорвался за добычей, словно натравленная борзая. Бай со сворой взяли след. Топот нескольких пар ног пронесся по коридору. — Хана тебе, интеллиген сраный! — Крик и последовавший за ним жуткий хохот наполнили тихую белокафельную обитель. Артур Александрович стоял и рассматривал "расписанное" тело пахана. Тюремный боди-арт действовал на него всегда одинаково — Кнабаух паниковал. Он представлял, как под кожу входит длинная татуировочная игла, вызывая невыносимую боль. От Паука за километр несло холодом и тюрьмой, а вблизи ощущение становилось просто нестерпимым. В один миг в голове пронеслись жуткие картины: нары и табуреты, привинченные к полу, страшные лица сокамерников в тусклом свете зарешеченной лампочки… Кнабаух стоял и шептал одними губами: — Господи, только не тюрьма. Что угодно — только не тюрьма. Спаси и сохрани. Господи, от тюрьмы и от сумы… — тут он понял, что его понесло не в ту степь, и замолчал. — Чего ты там базлаешь? (Говоришь?) — Паук улыбнулся, будто читал мысли. — Ссышь, когда страшно? От такой проницательности Мозга передернуло. Ему вспомнилось счастливое лицо убегающего Бая, которому, по всей видимости, было все равно, что сума, что тюрьма… — Вам это надо? — Мозг посмотрел в бледное, как посмертная маска, лицо пахана. — Фас, — повторил Паук и закрыл глаза. Кнабаух не торопясь вышел из палаты. Два неприятных молодых человека сидели у дверей, словно выполняя команду: "Сидеть-охранять!". — Псарня какая-то, — буркнул Артур Александрович и покачал головой. Затем, глядя вслед убегающей стае в спортивных костюмах, задумчиво произнес: — Типичная ошибка всех спортсменов в нашем деле: думают, что выстрел — это старт, а не финиш. Кнабаух вышел из больницы, зябко поежился и поднял норковый воротник пальто. Бай уже подбегал к своему джипу. Открывая дверь, он неловко поскользнулся и несколько раз неуклюже взмахнул руками. В попытке сохранить равновесие ноги засеменили на месте, и конкурент распластался на капоте. Долгожданным болезненным падением пируэт все-таки не завершился. — Жаль, — тихо сказал себе Кнабаух и досадливо хлопнул по ладони лайковыми перчатками. Тем временем Бурков оторвался от машины и махнул рукой соратникам, завопив, как на футбольном матче. — Пацаны, в атаку! Мозг был уверен, что спортсмен при этом улыбался во весь беззубый рот. — Дегенерат! — произнес Кнабаух вслед и пожал плечами. Перед ним бесшумно остановился "мерседес". Водитель степенно вышел и открыл дверцу. Мозг забрался на заднее сиденье, с минуту о чем-то размышлял, а затем негромко скомандовал: — В штаб. В машине его ждал невысокого роста крепыш лет сорока. Он удобно устроился на переднем сиденье, надвинув на глаза широкополую шляпу. Со стороны могло показаться, что человек спит. — Игнат, а почему тебя называют Спецом? — вдруг спросил его Кнабаух. — Острое люблю, — тут же ответил немногословный собеседник. Получилось довольно двусмысленно. — У тебя пистолет с собой? — Обязательно, — поля шляпы удивленно поднялись. Из-под них выглянуло гладко выбритое лицо. Спокойные глаза выжидательно смотрели на шефа. Водитель, увлеченный общением с машиной, разговором не интересовался. — Будь добр, дай мне, — в задумчивости Мозг произносил слова почти машинально. Человек в шляпе извлек откуда-то из-под мышки ТТ и протянул назад. Не снимая перчаток, Кнабаух взял оружие. В голове услужливо образовался полный набор набивших оскомину литературных штампов: "приятная тяжесть", "вороненая сталь", "смертоносный металл" и так далее. Усилием воли Артур Александрович остановил поток примитивного мыслеобразования. — Гадость какая! — он вернул пистолет. — Старик становится невыносим. Несмотря на все мои, не побоюсь этого слова, титанические усилия, пенсионер находится в здравом уме, и это вызывает у меня опасения, — Кнабаух зябко передернул плечами. — Ты, Игнат, — он выговаривал имя очень сочно, с видимым удовольствием, — объявляй, пожалуйста, сбор. На пять часов.

***

"Лендкрузер" Бая ехал в другую сторону. Бурков тараторил без умолку. Сопровождающие удивленно переглядывались и на всякий случай улыбались в ответ. Бай довольно потирал руки и загадочно повторял: — Ну, теперь заживем, братва! Это обнадеживало. Бандиты радостно кивали. В последний раз бригадир пребывал в подобном настроении, когда ехал из следственного изолятора убивать сдавших его подельников. Джип остановился у метро. — Ты! — Бай ткнул пальцем в одного из братков. — Гастрита с Гайморитом ко мне. Быстро. Тряси таможню и диспетчеров в "Пулково-2". Двадцать пятого февраля из Парижа привалил черномазый. Молодой. Узнаешь, кто, что — и к пяти часам все ко мне. Пошел! Молодой человек выскочил из машины и скрылся в толпе. Бай изобразил ему вслед хук с правой и злорадно произнес: — Пока мозгогреб будет свои фишки строить, отпрессуем черного, и — в призерах. Никто ничего не понял, но все снова послушно закивали и заулыбались.

***

Штаб, как гордо называл его Кнабаух, был организован в помещении Дворянского собрания. Вконец обобранные сначала коммунистами, а затем демократами графы и князья с удовольствием сдали площадь в аренду хорошо одетым людям с приличными манерами. В семнадцать ноль-ноль "новые дворяне" были в сборе. С портретов на стенах их высокомерно разглядывали представители дореволюционной аристократии. "Чисто конкретная" элита по-хозяйски расселась на заранее приготовленные места. Мягкие, обшитые красным велюром кресла давно не принимали в себя таких крепко сбитых крупов, а потому жалобно поскрипывали. Сиденья были расставлены полукругом в центре огромного зала. Мозг сел последним. Его кресло стояло отдельно, напротив остальных. — Добрый вечер, господа. Когда много лет назад он впервые произнес эти слова, подельники его не поняли. Иные даже потянулись к пистолетам, решив, что их предали. Но прошло время, и они привыкли. Теперь обращение "господа" принималось как должное. — С вашего позволения, я вкратце обрисую ситуацию, — Кнабаух еще раз обвел глазами собравшихся. — Как вы знаете, Хозяин от нас, так сказать, уходит. Сегодня он в экстренном порядке пригласил нас со "спортсменом" для доверительной беседы. Общение со стариком, как вы знаете, затруднено. Язык его не поддается осмыслению. Я попытаюсь передать, что понял по мимике и жестам, — в зале понимающе заулыбались, но никто не проронил ни слова. — В предагональном полубреду это умирающее существо желает, чтобы один из нас доставил к нему негра, у которого на шее висит мешок с камнем. Насекомое хочет его получить вместе с негром в обмен на наши общие деньги, прошу прощения, "общак", а также право на власть. Самое удивительное, что такой негр действительно проходил таможню двадцать пятого февраля. Трудно сказать, есть ли у него камень, но прилетел он точно. Итак, чтобы окончательно не монополизировать беседу, я предлагаю вам подумать и высказаться… Заседание продлилось около трех часов. Все устали, но общая картина прояснилась. Наконец Мозг встал. — Давайте подведем итоги. Старик хочет нас стравить. Думаю, на этот раз воля умирающего не совпадает с желаниями продолжающих жить. Воевать мы не будем. Пусть "спортсмены" бегают. Для того они и тренируются. А мы понаблюдаем со стороны. Вызовите из Москвы бригаду боевиков на случай, если все же придется силой попросить отдать негра. Кто у нас курирует больницу? — Невысокий человек в очках поднял два пальца. — Будьте готовы при необходимости завести поближе к Пауку нашего агента. — Человек кивнул. — Теперь черный. Если его найдут, то повезут к маразматику. Вы, — Мозг обратился к группе видеонаблюдения, — пожалуйста, снимите мне кино на каждом этапе. Сделайте что-нибудь в стиле Феллини. Вот, пожалуй, и все. Благодарю всех за визит. Ответственные за техническое обеспечение переглянулись. — Поехали, посмотрим, что там наснимал этот Феллини, — сказал один, сверившись с записями в блокноте, — не дай Бог, получится, как у Рязанова. Этот "психолог" скажет: "Прошу прощения, господа", — и сделает инвалидами. Он немного подумал и добавил: — Или зарежет… на хрен. — Да нечего там смотреть. Я Филю для телевидения еще на Мосфильме дважды монтировал. — И что? — Дерьмо, честно сказать. Ни одной компьютерной заставки. Декорации — фуфло. Одни крупные планы. Зачем он нас подписал — непонятно. Нанял бы лохов с НТВ. Для Феллини — в самый раз. Бандитские "терки" в Дворянском собраний закончились. Зал опустел. Лица аристократов на портретах приобрели брезгливое выражение.

***

Джип Бая и "ауди" сопровождения остановились у бассейна с незатейливым названием "Тихая пристань". В пять часов туда же подкатил серебристый "лексус". Помимо водителя в нем сидели двое: Александр Петрович и Николай Михайлович. Клички у них, конечно, были. Еще с первой ходки. В зоне без этого нельзя. Правда, теперь мало кто решался назвать их в лицо Гастритом и Гайморитом. Они давно отвоевали себе право на имя-отчество. Прошли годы. Теперь, несмотря на несколько лет, когда-то проведенных под скупым северным солнцем, они имели завидный румянец на щеках и отменное здоровье. Александр Петрович и Николай Михайлович принадлежали к классу профессионалов. Качество выполнения заказов определяло высокую стоимость их услуг. Владение в совершенстве приемами всяческих единоборств гармонично сочеталось с постоянной потребностью сделать кому-нибудь больно. С некоторых пор садизм стал основной чертой характера, а стремление убивать — физиологической потребностью. В своем подвиде животных им не было равных. Охрана на входе услужливо пропустила высоких широкоплечих посетителей, стараясь не смотреть в их сторону. Баю надоело ждать. Он нервно расхаживал по залу взад и вперед, словно готовился к финальному поединку. Специальные помещения, предназначенные для общения "в партере" с представительницами слабого пола, пустовали. Гладь бассейна напоминала зеркало. Не было слышно привычного лязга тренажеров. В воздухе витало предстартовое напряжение. — Здорово, братва! — Бай раскрыл руки навстречу вошедшим. Он преувеличенно радостно обнял обоих и предложил сесть. Не уверенные в чистоте и удобстве посадочных мест, те вежливо отказались и замерли в вопросительном ожидании. — Брезгуете… Вот сколько знаю вас, а все не просеку, чё вы за пацаны. Одеваетесь как-то стремно, — гости непонимающе осмотрели свои дорогие пальто, купленные в магазине "Пактор", и лакированные ботинки стоимостью в полугодовой бюджет рядовой семьи. Затем они взглянули друг на друга и вновь повернулись к Буркову. — Вот, не наши вы какие-то. Вам бы у Мозга работать, а?! — Он рассмеялся во весь беззубый рот. Бай даже не подозревал, что такое предложение они получали неоднократно, но отказывались. И не потому, что питали преданность к Баю. Просто их методы работы несколько не вписывались в хитроумные комбинации Кнабауха. В них мало места отводилось слезам и крови, а жить без этого им было скучно. — Пришло время выходить на поле, пацаны. Игра большая — большие бабки. В город приехал негр. — Молодые люди снова посмотрела друг на друга, решая, шутка это или нет, но Бай продолжал: — По моим людям, — он сделал ударение на последнем слоге, отчего гости поморщились, — звон прошел: он в медицинском на лепилу корячится. По первому году. Зовут Мананга Оливейра Перес — во блин! Такой вот перец! — закончил он читать по бумажке. — На шее черножопого какая-то лабуда, которую папа хочет видеть вместе с ним. И — быстро. Сделаете — вот это ваше, — Бай написал на бумажке цифру и передал гостям. Однажды он увидел это в каком-то фильме и теперь всегда так поступал. — Вопросы есть? — Молодые люди не пошевелились, храня молчание. — В атаку, пацаны! Когда дверь за ними закрылась, Бурков снова сел на скамейку. — Вот не свои пацаны, и все… — он повернулся к выходу и крикнул: — Кот! Бицепса и Краба ко мне! — и добавил тише, сам себе: — Ну вот, Бицепс, Краб — все понятно! А то — Александр Петрович, Николай Михайлович… И Бурков смачно плюнул на свежевымытый кафель вслед ушедшим гостям.

Глава 5 КОШМАР И ВАЛЕНКИ

У окна, чуть отодвинув портьеру, стояла Виктория Борисовна Ханина. Когда-то ее называли просто Хана. Но большинство из тех, кто это знал, уже не мог ничего рассказать. А кто еще мог — не имел права. Или боялся. Она замерла у окна в состоянии мутной тревоги, как спящий пограничник в дозоре. На душе скребли кошки. Хана душила их усилием воли. Кошки орали, но не сдавались. И она знала почему. Причина беспокойства окопалась в тылу, где-то за спиной, в ее собственной квартире. Воздух этого дома давно не вбирали в себя чужие легкие. Посторонние подошвы не оскверняли паркета. И уж тем более ничья "корма" не бороздила просторов огромного кожаного дивана, стоящего напротив камина. А теперь на этом самом диване, закутавшись в одеяло и сладко посапывая, спал негр! Виктория Борисовна встряхнула головой, оглянулась и скептически хмыкнула: — Тампук — всем каюк! Она отошла от окна, мимоходом прикрыла одеялом загипсованную ногу спящего и направилась в ванную. Перед дверью Хана резко выбросила вперед сжатую в кулак левую руку, затем, шумно выдохнув, правую. Движения болью отозвались во всем теле, будто кто-то безжалостно пошевелил впившиеся в позвоночник иголки. — Шестьдесят пять, а мне плевать! — упрямо простонала она и мягко нажала локтем на позолоченную дверную ручку. Теплые струи воды прогнали остатки сна. Вернулись обычные ощущения — постоянная настороженность и ожидание неприятностей. Женщина хорошо поставленным голосом затянула: "Вихри враждебные веют над нами, темные силы нас злобно гнетут…"

***

Серебристый "лексус" плавно подкатил к подъезду, орошая потрескавшийся асфальт пятой симфонией Бетховена. Машина мягко остановилась. Николай Михайлович и Александр Петрович сидели сзади. За рулем бестолково крутил головой водитель. Его звали Андрей Константинович Скобель, хотя в криминальных кругах он больше был известен как Че Гевара. " Борец за свободу" чаще находился по ту сторону "колючки". Там он неутомимо строчил жалобы и апелляции, чередуя скулящие интонации с угрожающими выпадами, за что и получил свое революционное "погоняло". После "крайней сходки" он прибился к группировке Паука, успел пошестерить при двух бригадирах и поработать личным шофером самого пахана. А теперь получил прописку в группе "двойного Г", как за глаза называли Гастрита и Гайморита. Че Гевара был совершенно бесполезен в деле, но машину водил отменно. — Я выпрошу у негра камень с семи ударов, — Александр Петрович повернулся к напарнику. — А я с шести, — в этой игре слов заключался обычный ритуал "на удачу". Оба без тени иронии выжидательно посмотрели на водителя. Тот суетливо задергал плечами. На лице отразилась мучительная работа мысли. — Ну?! — одновременно произнесли они с угрозой в голосе. В воздухе запахло избиением. Водителя осенило, как обычно, с запозданием. — И все у нас получится! — одним махом выпалил он, хлопнув себя ладонью по лбу, и подобострастно хихикнул. Затем проворно выскочил из машины и распахнул дверцу. Процедура выхода на цель была завершена. Дальше обычно все происходило само собой, по четко отработанной схеме. Уже почти три года Александр Петрович и Николай Михайлович выезжали только на дела, касающиеся либо крупных денег, либо серьезных клиентов. Репутация была заслуженной. Работодатели им полностью доверяли. Дорогой ботинок наполовину утонул в снежно-грязной жиже. — Андрей! Что это с вами сегодня? — Николай Михайлович исподлобья посмотрел на Че Гевару, как бы намекая: "Загрызу, гнида!" — Александр Петрович! Выходите осторожно. Машина сегодня некачественно припаркована. Изогнувшись всем телом, его напарник далеко выбросил из машины ногу и мощным рывком выпрыгнул на тротуар. Затем тихо произнес, подхватывая игру: — Мне давно кажется, Николай Михайлович, что Андрей Вас недолюбливает. Прозвучало это почти как приговор. Че Гевара, давно забыв, что Андрей — это он, начал оглядываться, чтобы посмотреть, кому сегодня так не повезло. Осознав, что речь идет о нем, водила побледнел и завопил: — Я Вас долюбливаю, Николай Михайлович, долюбливаю! Двусмысленность фразы окончательно привела водителя в замешательство, и он осекся. — Ну ладно, не ерзай. Сегодня — все как обычно. Останешься на площадке, пасешь подъезд, вернее… наблюдаешь. Гастрит и Гайморит направились к парадной двери. Она недружелюбно ощетинилась кнопками кодового замка. Следом за ними плелся Че Гевара, беззвучно шевеля губами. Не обращая на него внимания, напарники продолжали тужиться, выдавливая из себя нарочито театральные фразы. Это был их стиль. — Александр Петрович, он не сказал вовремя: "Все у нас получится". Я, можно сказать, "сел в лужу". Да еще и на дверях кодовый замок. У меня нехорошее предчувствие. Не знаю, как Вы, а я бы отложил до завтра. — Гайморит произнес это куда- то в сторону, как нечто малозначительное. От неожиданности его напарник даже остановился, воззрившись на спину идущего впереди приятеля. — Не понял… Ты что, в приметы верить начал? Гоголя обчитался? Я у тебя вчера видел книгу. Мне твой выбор не понравился. Ты бы лучше Достоевского читал. Перед визитом к старушке — очень поучительно. — Может, еще и "Хижину дяди Тома" на всякий случай полистать? Все же к негру идем. Александр Петрович собирался продолжить литературный диспут, когда на него наткнулся Че Гевара, продолжавший что- то бубнить, глядя себе под ноги. Грубый протектор шоферского ботинка безжалостно попрал лакированную поверхность семисот долларов, воплощенных в обувь. Вокруг все стихло. Даже воробьи приумолкли, с любопытством глядя сверху и неестественно повернув головы. — Ну, вот видите… — после тяжелой паузы глухо произнес Гайморит. Че Гевара застыл, решая, упасть самому, или подождать первого удара и потом показательно завалиться. — Разберись с замком, — прошипел ему обладатель испорченного ботинка, и "борца за свободу" как ветром сдуло. — Николай, мы просто устали. Сделаем дело — и в отпуск. Да и делать-то нечего. Там старушка, рожденная революцией, и Патрис Лумумба, незнакомый с нашим стилем работы. Десять минут — и полгода на Кипре. — Ладно, Александр, пошли. Сам не знаю, что со мной… А Гоголя-то я вчера и не читал. Они двинулись к подъезду, где Андрей, легко справившись с замком, радостно махал руками. Подельники сделали еще несколько шагов. — А что же ты тогда читал? — вдруг спросил Александр Петрович. — "Мастера и Маргариту". — Тьфу! — замогильная направленность литературных привязанностей напарника нагоняла жути. "Два Г" зашли в тамбур свежеотремонтированного подъезда. Еще одна железная дверь, но уже с панелью домофонной связи встала у них на пути очередным препятствием.

***

Сигнал домофона раздался неожиданно. Неприятный зуммер звучал в квартире редко. Гости к Хане не ходили. — Охрана слушает! — резко произнесла она в трубку мужским голосом. Обычно после этого случайно подобравшие код хулиганы пулей вылетали из подъезда. На этот раз вместо обычного топота убегающих мальчишек хозяйка квартиры получила неожиданный ответ: — Нам в квартиру номер шестнадцать, к Ханиной Виктории Борисовне. Хана отвела от уха трубку. Несколько секунд она смотрела на нее с любопытством и неприязнью, потом глухо произнесла: — Ждите! — и подошла к окну. У подъезда стояла серебристая иномарка с незнакомыми номерами. — Так я и думала! — она закрыла занавеску и вновь взяла трубку. — Слушаю. Вы по какому вопросу? Бандиты у домофонной панели переглянулись. Гастрит поморщился, раздосадованный внезапной заминкой и любопытством старухи, но вежливо продолжил: — Простите великодушно, не у вас ли находится студент нашей Академии — Мананга Оливейра Перес? — Негр у меня. Что дальше? Удивление на лицах "двойного Г" сменилось раздражением. — Мы хотели бы, если Вы не против, встретиться с ним и поговорить. Справиться о здоровье, так сказать. Мы представляем администрацию иностранного факультета. — А если я против? — в трубке помолчали. — Ну ладно. Входите. Щеколда электрического замка с лязгом открылась. — Ну и хана… — Че Гевара произнес это машинально, считая, что разговор окончен. Гастрит с Гайморитом посмотрели на него, как на идиота, и шагнули в подъезд. И только тогда трубка в квартире легла на свое место. — Так негр или Хана? — Виктория Борисовна села на пуфик. Расслабляясь, она закрыла глаза и опустила руки. Вызванный снизу лифт загудел, тронулся с места и покатил за пассажирами. Ему было все равно, кого и куда везти, даже если решит покататься сама смерть. Прошло еще несколько секунд. — Что-то обязательно произойдет! — утвердительно сказала Хана и быстро прошла в комнату, бросив на ходу проснувшемуся Мананге. — К тебе друзья приехали. Движения ее стали точными и быстрыми. На губах заиграла легкая улыбка. Женщина зашла в спальню, открыла створки огромного шкафа и на мгновение замерла, раздумывая, в каком виде встретить непрошеных гостей. На перевоплощение ушло меньше минуты… Дверной звонок возвестил о приходе визитеров. На пороге, изображая искреннюю радость, стояли Николай Михайлович и Александр Петрович. Дверь им открыла согбенная, почти горбатая старуха лет восьмидесяти в поношенном махровом халате с крупными проплешинами на локтях. Повязанный на голове платок источал ужасный запах, а на ногах, шлепая голенищами по икрам, болтались огромные валенки, которые она еле переставляла при ходьбе. Зрелище не вписывалось в общую картину богато оформленного холла. Как, скажем, куча собачьих экскрементов посреди детской площадки. На какое-то мгновение гости замешкались, глядя поверх старухиной головы в поисках хозяйки дома, что, разумеется, не осталось незамеченным. В уголках губ "чуда в валенках" снова мелькнула улыбка, отдаленно напоминающая оскал приоткрытой акульей пасти. — Виктория Борисовна? — выдавил Александр Петрович, с удивлением глядя на бабушку. Но ответа не получил. Похоже, та была еще и глуховата. — Проходите, сынки, раз пришли, — не слишком дружелюбно произнесла старушенция, — он в зале. Я пока чайку соберу, сготовлю чего… Представив, что это существо приготовит что-нибудь, что придется есть, бандиты поморщились. Старуха поплелась в сторону кухни. Когда она скрылась за поворотом, Александр Петрович вернулся к дверям и одним бесшумным движением открыл замок — на случай экстренной эвакуации. Потом осмотрел через глазок лестничную площадку, где уже мирно прогуливался Че Гевара. Гастрит с Гайморитом прошли в квартиру, с удивлением отмечая про себя красоту и богатство интерьера. Задача с каждой минутой упрощалась. Чернокожий был совершенно не в состоянии перемещаться, пребывая в гипсе, а старуха сама надела на себя тюремные колодки. Бандиты подошли к дивану, и с интересом уставились на "черное в белом". Мананга удивленно хлопал глазами, поглядывая из-под одеяла на незваных гостей. — Дратуйта! — произнес он медленно, проговаривая каждую букву, а в улыбке можно было оптом разглядеть фиолетовые губы, красный язык и белые зубы. — Ну, если хочешь, здравствуйте! — Александр Петрович подошел ближе. — Что, Нельсон Мандела, поможешь материально борцам за справедливость? С этими словами он по-хозяйски рванул на себя одеяло. Хорошо сложенное черное тело украшали только огромный гипс и блестящие синие трусы военного образца… Тем временем на кухне Виктория Борисовна открыла створку посудной полки. За ней оказался экран небольшого монитора, работающего от камеры в зале. Встроенный магнитофон воспроизводил звук и одновременно записывал все, что происходило в комнате. — "Работать" человека без спроса, прямо у меня на квартире?! Они что, не знают, куда попали? Сказали ведь: "Хана"? — она удивленно покачала головой. А в комнате Манангу уже поставили на ноги. Хорошо проведенный апперкот на несколько секунд сбивал дыхание, а когда гость нашей страны переставал ловить ртом воздух и обретал способность говорить, следовал короткий вопрос: — Где камень? Вот уже в третий раз нигериец с ужасом ощупывал свою грудь. Камня на месте не было! Со слезами на глазах он произносил: — Там пук! — и вновь получал удар в живот. Научить таким образом иностранному языку довольно сложно. Африканец не понимал, о чем идет речь и за что его бьют эти хорошо одетые люди. А правильно сложить фразу, содержащую в себе осмысленный вопрос, он не успевал. Болезненные удары не давали сосредоточиться. Мананга вращал глазами в поисках спасения. Но "спасение" сидело в кухне и смотрело телевизор. — Где камень, где камень… — раздраженно передразнила Николая Михайловича Хана. — Какой камень-то? Он что, тоже русского языка не знает? Потерпи, мальчик, еще немного. Хоть узнаем, к кому пришли и в чем дело. А то вдруг потом и спросить будет не у кого… Работа с иностранцами — дело хлопотное. Чтобы не затягивать процедуру, Гастрит достал в качестве аргумента нож и помахал им перед лицом клиента… — Отойдите от него на три шага и положите руки за голову, — голос за спиной прозвучал спокойно и твердо. Бандиты медленно повернулись. Перед ними стояла все та же старуха и широко улыбалась, держа в руках массивный поднос с бутербродами. Все происходящее резко отдавало бесовщиной. Негр в гипсе на фоне ослепительно белых простыней. Почти музейная роскошь вокруг. И слова, произносимые явно не тем человеком, который стоял напротив в огромных валенках… Атмосфера в комнате приобретала мистическую окрашенность и завораживала. Но многолетний опыт "черной" работы не подвел и на этот раз. Первым из транса вышел Гастрит. — Почему на три? Вы думаете, там мы будем в безопасности, Виктория Борисовна? — схохмил он, сохраняя при этом абсолютно серьезное выражение лица. — Неплохо. — Так же невозмутимо оценила шутку старушка. Они помолчали еще несколько секунд. — Есть два варианта, юмористы. Я сейчас провожаю вас до дверей, и вы долго лечитесь, но — живете. — Вы, наверное, чем-то заразить нас хотите? — вставил Гайморит. Хана продолжила, будто не услышала реплики: — Второй вариант — это кошмар, который наступит, если вы не выберете первый. — Она сейчас как побежит на нас, как нападет! — Гастрит уставился старушке на ноги, намекая на огромные валенки. — Ладно. Пошла вон, крыса! — не выдержал наконец Гайморит. — Гляди, как она из валенок вылетит! — сказал он напарнику, целясь огромным кулаком старушке в голову. Все произошло в несколько секунд. Кулак пушечным ядром пролетел мимо, хотя Хана лишь чуть-чуть наклонила голову, ни на шаг не сойдя с места. Бутерброды, как положено, посыпались икрой вниз. Когда последний из них долетел до паркета, старушка, будто потеряв на секунду равновесие, схватилась за пролетающую мимо руку и почти прижалась к бандиту. Тяжелый валенок в водолазных калошах из свинца, залитого в резину, с сокрушительной силой ударил в самую середину голени. Металл будто не заметил костей, превратив их в кучу осколков, разрывающих связки, сосуды, мышцы, а потом и кожу. Крупный мужчина, секунду назад твердо стоявший на обеих ногах, заревел от боли и, потеряв опору, начал заваливаться набок. Он с ужасом смотрел, как на пол из штанины хлещет кровь. Лицо Ханы было каменным, лишь улыбка стала страшнее и шире, обнажая белые зубы. Она сделала шаг назад. Бандит продолжал падать, когда крепкие пальцы сжали ему кадык. Сто килограммов, набранные за тридцать пять лет жизни, неумолимо тянули вниз. В поисках опоры он замахал руками и попытался оглянуться. Но от стальной хватки свело шею и резко перехватило дыхание. Руки в дирижерском порыве бесполезно наткнулись на вовремя подставленный, словно щит, поднос. Тело приближалось к земле, и женщина наклонялась вместе с ним, не моргая глядя в глаза жертве. У самого пола Хана сжала пальцы и разогнулась, шумно выдохнув. Последнее, что почувствовал Гайморит, был резкий рывок, а затем по ушам ударил страшный хруст. Кровь залила лицо, одежду и окончательно испачкала уже побывавший сегодня в грязи фирменный ботинок. Безжизненное тело, продолжая конвульсивно дергаться, рухнуло у ног "дряхлой старухи". — Ч-ч-ч-ч-ч, — будто успокаивая ребенка, полушепотом произнесла Хана, с несвойственной для ее возраста быстротой выпрыгивая из валенок. Те так и остались стоять, будто прибитые к полу; кусок вырванной гортани с неприятным шлепком упал внутрь одного из них. Все это заняло буквально несколько мгновений. Ну, может, на секунду-другую больше, чем нужно. Ошалело глядя на то, что осталось от напарника, Гастрит дико заорал: — Сука! — он в два прыжка подскочил к месту обещанного кошмара, выставив перед собой нож. Хана не успевала. Бандит подбегал сзади. На разворот уже не оставалось времени. Спасти ее могло только чудо. И чудо пришло. Пришло с далекого африканского континента. Оно было черным, в синих трусах и огромном гипсе. Каждый делал свое дело, как умел. Мананга, утяжеленный отечественным гипсом, вцепился в кашемировое пальто. Он издал воинственный клич на понятном только ему языке и заскользил за бандитом по паркету. Гастрит значительно потерял в скорости и брезгливо махнул рукой, словно отгоняя большую черную муху. Идеально отточенное лезвие прочертило красную полосу через весь живот спасителя. Зато Хана уже заканчивала разворот. — Ч-ч-ч-ч, — продолжала нашептывать она, и звук нарастал. Тяжелый бронзовый поднос, с шумом разрезая воздух, стремительно приближался к шее бандита. Крепко держа его за ручку, Виктория Борисовна следила за траекторией. Коснувшись кожи, острый край, казалось, замер на мгновение, а затем легко перерезал все, что попалось на пути. Голова неестественно запрокинулась, и две толстые алые струи брызнули в потолок из поврежденных сонных артерий. Все стихло. Тяжело дыша, посреди зала стояла с окровавленным подносом в руках старушка, две минуты назад вежливо предлагавшая гостям бутерброды. Гости же с изуродованной внешностью лежали на полу, не подавая признаков жизни. У дивана, прижимая к животу простыню, тихо постанывал негр. — Старею… — глядя на него, произнесла женщина. Она взяла со стола трубку радиотелефона и набрала "ноль три". — Придется потерпеть, сынок, минут пятнадцать. Раньше не приедут. Ты постереги их здесь, а у меня еще дела. С Гастритом и Гайморитом было покончено навсегда. Как выясняется, иногда неплохо, испытав нехорошее предчувствие, развернуться и поехать домой.

***

К моменту, когда за дверью послышались крики, Че Гевара как раз успел выкурить сигарету. Привычный к такого рода звукам, он гадко хихикнул, живо представив, что там происходит. Разобрать точнее не позволяла толстая дверь. Но он и без того знал, что "работа" идет полным ходом и вскоре закончится. Внезапно звуки стихли. Из квартиры, куда отправились его подельники, раздалось чуть слышное: "тук, тук-тук, тук". В подъезде все было спокойно. Че Гевара покрутил головой, уточняя, откуда исходит звук. По-гусиному вытянув вперед шею, он приложил ухо к стальной обшивке двери. И вдруг мощный удар поверг его на пол в состоянии полного отсутствия сознания. Очнулся он столь же внезапно, но лучше бы этого не делал. Запах крови вперемежку с нашатырным спиртом — не лучшее, чем может встретить вернувшаяся действительность. Да и могло ли подобное иметь место в действительности? Руки и ноги не были связаны. Однако вставать почему-то не хотелось. Че Гевара сидел, прижавшись к батарее, и с ужасом глядел перед собой не в силах оторвать глаз от изуродованных тел. — Зачем пришли? — тон, которым был задан этот простой вопрос, больше напоминал истошный вопль, прозвучавший в самое ухо. Ухо тут же заложило. Бандит повернул голову. Хотелось сделать это резко, а то и вовсе отшатнуться, но тело отказывалось подчиняться. Он понял, что сейчас увидит чудовище, уже начавшее пожирать его друзей. Вместо этого перед глазами появилась перепачканная кровью ужасная старуха с перекошенным лицом. Че Гевара окончательно потерял самообладание и завыл. Короткий и очень болезненный удар в пах привел его в чувство и изменил позу. Теперь он стоял на коленях, будто кланялся, держась за опухающую мошонку. — Зачем пришли? Кто такие? Кто прислал? — вопросы сыпались один за другим, не давая сосредоточиться. Забрызганное кровью лицо ужасной старухи было совсем рядом. — У черного камень. Приказано забрать… — Ты чей? Кто командир? Ты сказал у дверей: "Хана"? Откуда знаешь?! Он запутался в вопросах. Одни, вообще, ему были непонятны, а на другие он с удовольствием ответил бы, но сказался опыт зоны. Приобретенные годами рефлексы не позволяли полноценно участвовать в диалоге, протекающем в форме допроса. "Подследственный" снова завыл и автоматически "включил дурака". — Какой командир? Мы не военные-е-е… Мы гражданские-е-е… — На войне гражданским делать нечего, — с этими словами бабка подняла с пола десертную ложку, хладнокровно засунула ее в глазницу головы, раньше принадлежавшей Гастриту, и вынула глаз. Затем поднесла его к лицу Че Гевары и раздавила. — Говори, а то пальцы откушу! — проорала старуха в еще здоровое ухо. Звон, раздавшийся в голове, остатки глаза, брызнувшие на лицо, кругом кровь, кровь, кровь… И без того подорванная психика видоизменилась окончательно. Андрей Константинович Скобель глупо хихикнул, засунул в рот указательный палец и обмочился. С минуту Хана пыталась понять, что произошло, затем в сердцах сплюнула. — Что с людьми стало? Раньше на этапе "глаз" только-только колоться начинали, а этот уже обоссался, и крышу сорвало. — Она сокрушенно покачала головой. — Как же с ними разговаривать? — Я всегда говорил: "Несомненно, с приходом пенсии жизнь только начинается", — голос, внезапно зазвучавший в прихожей, заставил Викторию Борисовну резко обернуться. — У вас дверь нараспашку. Вот и решил посмотреть, не случилось ли чего? Женщина узнала очередного гостя сразу. Мягкое "р" и речь полная красивых, но давно вышедших из моды слов, принадлежали соседу сверху. Он был, пожалуй, единственным жильцом в подъезде, к кому Виктория Борисовна испытывала симпатию. — Ничего не случилось, не беспокойтесь. У нас все нормально, — женщина обвела глазами поле боя. — Простите, у меня не прибрано. Невысокого роста, пожилой, чуть полноватый мужчина сохранял просто героическое спокойствие. — Понимаю, — негромко произнес он. "Наш человек", — подумала хозяйка квартиры. — Могу я быть чем-то полезен? — он кивнул в сторону Мананги. — По-моему, молодому человеку нужна помощь. — Спасибо, я вызвала "скорую", но, если не затруднит, у меня есть к вам просьба. — Все, что в моих силах. У вас, я вижу, неприятности… Виктория Борисовна быстро скинула перепачканный кровью халат. Оставшись в одной рубашке, она макнула валенок в лужу крови и оставила им след на лестничной площадке и еще на двух ступенях, ведущих вниз. Окровавленные вещи Хана засунула в объемистый мешок для мусора. — Скоро здесь будет милиция. Не нужно, чтобы они Вас видели. Можете подержать это у себя до вечера? — с этими словами она протянула мешок соседу. Паузы не было. — Вне всякого сомнения, — мужчина решительно принял сверток, повернулся к выходу, но внезапно остановился. — А мы ведь до сих пор не знакомы. Разрешите представиться: Виктор Робертович Файнберг, хирург в отставке. — Виктория Борисовна Ханина, — она немного подумала. — Тоже в отставке… Мужчина чуть склонил голову, развернулся и быстро вышел, стараясь не наступать на пятна крови. Внизу уже хлопнула дверь, и второй раз за сегодняшний день в квартире раздался сигнал домофонной связи.

Глава 6 ДВА МЕРТВЫХ ТРУПА

Эпидемия гриппа свалилась на город после новогодних праздников. Подорванный "отдыхом по-русски" иммунитет не сдюжил, и население слегло почти поголовно. В кабинетах, коридорах и цехах стало пустынно. Лишь такая масштабная катастрофа могла привести к тому, что в сто восьмом отделении милиции на дежурство заступил Альберт Степанович Потрошилов. К полному недоумению дежурной смены и преступного элемента. Капитан Потрошилов был местной легендой. Вдобавок к жуткой фамилии он обладал ростом в один метр семьдесят один сантиметр, грозно торчащим ежиком редких белобрысых волосенок и проницательно-острым носиком. Усугубляя навеваемый на окружающих ужас, глаза оперативника взирали на мир сквозь очки, похожие на бинокль, в роговой оправе. От своих коллег Альберт Степанович неприлично отличался интеллигентностью. В самом мягкотелом смысле этого слова. Для милицейской Среды найти более неуместное качество трудно. Рядом с этим положительные черты его характера бесславно меркли. В том числе и выдающиеся дедуктивные способности. О которых, впрочем, кроме самого Потрошилова, знала только его мама, фанатичная поклонница творчества Конан Дойла. Дежурство протекало непросто. Попивая кофе из большой чашки, капитан Потрошилов заканчивал создание очередного отчета. Творческая работа по искоренению грамматических и стилистических ошибок коллег требовала героической самоотдачи. Особенно выискивание многочисленных повторов. Зачеркнув пятое на трех строчках