Комиссар Его Величества

Кайл Комиссар Его Величества

OCR Денис «Дункан Кайл. Комиссар Его Величества»: Центрполиграф; Москва; 1983 ISBN 5-7001-0209-9

Аннотация

Головой последнего русского царя торгуют на самом высоком уровне – Англия предлагает Ленину и Троцкому оружие в обмен на императора Николая II. Для ведения переговоров в Россию едет комиссар Его Величества Генри Дайкстон, офицер Королевского военно-морского флота Великобритании. Но слишком поздно он понимает, что английским финансистам нужна не жизнь российского императора, а его сокровища. Через десятилетия пронесет Генри любовь к великой княжне Марии и желание отомстить за расстрел царской семьи…

Дункан Кайл Комиссар Его Величества

Памяти Десмонда Бэгли, писателя и друга

Отрывок из дневника покойного Дж. Р. А. Уолтерса, офицера Королевского военно-морского флота, кавалера «Креста за боевые заслуги», в 1917-1921 годах служившего капитаном корабля «Эрдейл» Запись от 19 апреля 1917 года «Ночью он поднялся ко мне на мостик и попросил разрешения побыть рядом. Море было бурным, дул сильный ветер с северо-востока. Часа два этот человек молча простоял справа от меня, глядя, как вздымается и поднимается нос „Эрдейла“. По губам его блуждала полуулыбка, выражение лица показалось мне странным. Довольно красивый малый, хотя большую часть физиономии скрывают густые черные бакенбарды. Судя по манерам и выправке, офицер Королевского флота. Возраст – лет двадцать шесть или около того. Несмотря на качку, удерживался на ногах без труда, спина прямая, как орудийный ствол. Вне всякого сомнения, он – моряк».

* * *

Пассажир капитана Уолтерса родился в 1892 году и дожил до семидесяти восьми лет, однако дневник командира «Эрдейла» – единственное сохранившееся описание внешности этого человека, хотя впоследствии целый полк сотрудников министерства финансов занимался сбором сведений о нем. Время, события, а еще более того умысел замели следы так, что почти ничего не осталось. Не лишен интереса и предшествующий пассаж из дневника капитана Уолтерса: "Меня вызвали к флагману. Отправился, весь дрожа и недоумевая, что такого натворил. На палубе меня встретил лично флаг-офицер адмирала Битти. Получил приказ: готовить «Эрдейл» к немедленному выходу в море. Мы отделяемся от эскадры и должны, не выключая машин, ожидать прибытия некоего человека, которого доставит адмиральский катер. Как только этот человек ступит на борт, «Эрдейл» должен немедленно отправляться в путь. Пакет с указанием маршрута я имею право распечатать лишь за мысом Скапа. Флаг-офицер наговорил мне еще много чего, и все тихим, таинственным голосом: с пассажиром строго-настрого запрещается разговаривать всем членам экипажа, в том числе и мне! Как обожает начальство всяческие секреты! Потом этот тип прибыл, и с ним целая гора багажа. Я отвел ему кабину первого помощника, что нашему Толстяку совсем не понравилось…" Кончается интересующий нас отрывок следующими словами: «Высадил его в Норвегии, в Бергене. На набережной его уже ждали. Затем немедленно повернул назад, чтобы вернуться к эскадре». Дочь капитана Уолтерса, нынешняя владелица дневника, рассказывает, что ее отец до самой смерти все строил догадки, кто был тот таинственный пассажир. В конце двадцатых, на встрече ветеранов флота, Уолтерса представили самому адмиралу Битти, и у капитана появилась возможность задать бывшему флагману вопрос напрямую. В конце концов миновало десять лет, и тайна наверняка перестала быть таковой. По словам Уолтерса, адмирал лишь осклабился своей знаменитой ухмылкой и ответил, что подобного инцидента не помнит. Описание этого человека в преклонном возрасте удалось добыть в городке Сен-Максим, на юге Франции. Его бывшая экономка, француженка по имени Анн-Мари Фрэ, которой шел уже девяностый год, сообщила следующее. Он был лыс, носил очки, седую бороду и усы. Выглядел и вел себя точно так же, как тысячи других пожилых джентльменов. Экономка помнила его очень хорошо, но ничего примечательного рассказать не могла. Особенных увлечений у него не было, близких друзей тоже. Просто одинокий старик, и больше ничего. Разве что одна странность: на столике рядом с кроватью у него всегда стояла фотокарточка. – Где она теперь? – Увы, мсье, пришлось ее уничтожить вместе с прочими вещами. Там ничего ценного не было, а покойный оставил на сей счет очень четкие указания. – Кто был на фотографии – мужчина или женщина? – Ну разумеется, женщина, мсье! – Вы знаете, кто она? – Не уверена, но, кажется, догадываюсь. Правда, фотокарточка была сожжена до того, как я смогла сравнить… – С чем сравнить? – С картинкой в книге, которая попалась мне на глаза позднее. – Это была та же самая женщина? – Да. – Как ее звали? – Если я не ошибаюсь, это очень грустная история, мсье. Она была принцессой, дочерью русского царя. Стоило мне увидеть картинку в книге, и я ее сразу узнала. Ее звали Мария, но домашние называли ее Мэри…

Глава 1 Долги надо платить

Этот паркинг по нынешним временам стоил целое состояние – каждый квадратный фут потянул бы на тысячи и тысячи фунтов стерлингов. В принципе здесь можно было бы разместить четыре больших автомобиля или полдюжины малолитражек, однако тут парковались всего две машины. На остальной площади был разбит сад; старый садовник круглый год выращивал на клумбах соответствующие времени года цветы; обходился сей каприз весьма недешево. На этом участке можно было бы построить офис, и многие лондонцы считали, что именно так и следовало давным-давно поступить. Люди подобных взглядов любят порассуждать о неиспользованных возможностях, выброшенных на ветер деньгах и пускании пыли в глаза. Вместо стоянки для двух машин и сада, являвшихся непозволительной роскошью для перенаселенного города, где земля стоила очень дорого, можно было бы соорудить что-нибудь функциональное. Рассуждение вполне разумное, основанное на здравом смысле и практицизме. Однако зиждилось оно не столько на рационализме, сколько на эмоциях, точнее говоря, на зависти. Землевладельцы, президенты компаний, старшие партнеры промышленных корпораций и прочие важные люди, излагавшие подобную точку зрения, просто завидовали. Паркинг принадлежал банковскому дому «Хильярд и Клиф», расположенному по адресу улица Ательсгейт, 6. Никто не имел права ставить здесь свою машину, кроме двух старших партнеров. В Сити даже рассказывали, что во время какой-то церемонии в соборе Святого Павла из Букингемского дворца неофициально попросили разрешение использовать автостоянку для некой особы королевского дома – так даже высочайшая просьба была проигнорирована. Впрочем, о банке «Хильярд и Клиф» ходило множество самых различных сплетен. В это весеннее утро, как и во все прочие дни, величественный синий «бентли», принадлежавший сэру Хорейсу Мэлори, притормозил перед въездом на стоянку; шофер вышел из автомобиля и открыл специальным ключом золоченую цепь, ограждавшую заветные пределы. «Бентли» встал бок о бок с огромным черным «линкольном». Недовольно ворча, Мэлори выбрался из машины. – Хорсфолл, заберете леди Мэлори в одиннадцать. Она поедет, насколько мне известно, сначала в универмаг «Хэрродс», а потом в Берлингтон-хаус. – Слушаюсь, сэр Хорейс. Значит, в пять? – И ни минутой позже. Семидесятивосьмилетний сэр Хорейс привык ровно в пять двадцать сидеть уже у себя дома, в Уилтон-Плейсе, причем с бокалом виски в руке. – Нарциссы в этом году неплохие, как по-вашему? – Да уж лучше, чем у меня в саду, сэр. Хорсфолл сел за руль, выехал со стоянки и снова вылез, чтобы водрузить цепь на место. Пару минут сэр Хорейс рассматривал безупречные клумбы. Подснежники уже увяли, крокусы цвели в полную силу, нарциссы вытянулись и набухли, а на подходе уже были тюльпаны. Мэлори не был садовником, но любил, чтобы вокруг было красиво. Неожиданно у банкира вырвался легкий вздох – кто знает, долго ли еще суждено цвести этим клумбам. Конечно, молодой Пилгрим не станет навязывать сэру Хорейсу своего решения, но семьдесят восемь лет не шутки, и, когда Мэлори не станет, Пилгрим сделает по-своему: не успеет закрыться крышка гроба, как по газонам затопают строители. Дело, разумеется, не в самих цветах – на сей счет сэр Хорейс не заблуждался. Важно было именно здесь, на этой бесценной земле, содержать сад. Цветы – символ богатства, как золото. Помахивая тростью, сэр Хорейс завернул за угол и замер как вкопанный. У парадной двери банка копошились рабочие. Мэлори подошел к тому из них, кто был похож на старшего, и спросил: – Что тут происходит? Тот обернулся: – А тебе-то что, приятель? Хм, приятель, подумал Мэлори. Приятель! Однако в его задачи не входило исправлять манеры представителей рабочего класса, а посему банкир мягко пояснил: – Я здесь работаю. Иногда даже подписываю кое-какие счета. Так объясните мне, что тут происходит? – Ну раз подписываешь, значит, должен знать, – сердито ответил рабочий. С некоторым сожалением Мэлори подумал, что его покойный отец наверняка обломал бы трость о спину этого невежи. Старую дверь красного дерева уже снимали с петель, а неподалеку, возле стены, стояло нечто прямоугольное, обернутое в гофрированный картон. – А, понятно, – сказал Мэлори. – У нас будет новая дверь. – Доброе утро, сэр Хорейс, – приветствовала его девушка (кажется, секретарша), смущенно проскальзывая в дверной проем. Она опоздала на работу на целый час, и оба они это знали. – Доброе. – Мэлори коснулся двумя пальцами шляпы-котелка и увидел, что рабочий пялится на него во все глаза. – Так вы здесь босс, что ли? – Можно выразиться и так. Объясните мне про дверь. – А я думал, вы бухгалтер какой-нибудь. Значит, так, командир. Сымаем старую дверь к черту и ставим вот эту, новую. – А она красивая? – Мэлори надорвал край картона. Блеснуло что-то металлическое. – Зеркальное стекло, командир. Толщиной в три четверти дюйма. Весит целую тонну, ей-богу. – Могу себе представить. А витраж над дверью? Витраж, как и сама дверь, был старинным и изысканным. – Дверь аккурат займет весь проем. Роскошная хреновина, вся окована медью. Изнутри на улицу все видать, а снаружи – ни черта. И крепкая – не взломаешь. – Прелестно, – мягко сказал Мэлори. – Полагаю, такая дверь наилучшим образом подойдет к этой табличке. Он с отвращением взглянул на вывеску с названием банка. В течение семидесяти лет на этом месте висела маленькая серебристая доска, гласившая, что здесь находится центральная контора банка «Хильярд и Клиф». Несколько поколений уборщиц надраивали доску до ослепительного блеска и в конце концов протерли почти насквозь. Пилгрим сразу же, естественно, решил обзавестись новой вывеской. Она была изготовлена из нержавеющей стали и суперсовременным шрифтом заявляла, что здесь расквартирован ХИЛЬЯРД + КЛИФ А ведь в этом здании, подумал Мэлори, уже сто лет нет ни единого представителя обеих этих семей. Зачем вводить клиентов в заблуждение? – Эту штуку мы тоже снимаем, командир. – Как, опять? – Ага. Ведено повесить новую. Хотите посмотреть? – Рабочий вытащил из-за новой двери еще один сверток, поменьше, и развернул. – Черненая нержавейка. Кому-то у вас тут не нравится старая вывеска. Новая табличка показалась сэру Хорейсу еще отвратительнее предыдущей. На сей раз «Хильярд и Клиф» было написано такими же буквами, как на этих их компьютерах. – Красота, верно? По-моему, здорово. Как на конверте пластинки, ей-богу. – Пожалуй, вы употребили очень точное сравнение, – заметил Мэлори. – Спасибо, что показали мне все это, и доброго вам утра. – Никаких проблем. Слушай, командир, нельзя ли нам тут организовать кофейку? Мэлори кисло улыбнулся. – Полагаю, это возможно. Он прошел мимо сиротливо покосившейся старой двери, кинул на нее прощальный взгляд: изящно изогнутая цифра "6" в течение долгих десятилетий воспроизводилась факсимильным образом на бланках банка. Точно такая же шестерка, только маленькая и отлитая из чистого золота, висела в виде брелока на карманных часах сэра Хорейса. Он подумал, что Всевышний иногда распределяет свои дары очень странным образом. Пилгрим обладал блестящими деловыми качествами: превосходное чутье, быстрые мозги, безошибочное определение рентабельности и нерентабельности, твердость, умение вести переговоры, способность моментально приспосабливаться к ситуации. Однако во всем, что касалось вкуса, мистер Пилгрим был сущим варваром. Продолжая размышлять о Лоренсе Пилгриме, сэр Хорейс Мэлори не спеша поднялся по лестнице на второй этаж. Рабочий день начался с сюрприза, и, несомненно, это еще не конец. Пилгрима перевели в Лондон шесть месяцев назад после блестящей карьеры в нью-йоркском филиале банка. Новый старший партнер все еще пребывал в состоянии, которое сам он называл «изучением местного ландшафта». Когда Мэлори спросил его, что означают эти слова, Пилгрим объяснил: «Хочу знать, как называются все туземные цветочки». Вот почему Пилгрим работал по шестнадцать часов в день, не упуская из виду ни одной мелочи. – Ах, сэр Хорейс, как я рада, что вы пришли, – сказала миссис Фробишер. – Мистер Пилгрим назначил совещание на одиннадцать. Секретарша взяла у Мэлори шляпу, пальто, трость и убрала их в гардероб, стоявший в углу приемной. – Я бы удивился, если в совещания не было. – Впрочем, выпить кофе вы успеете. Сэр Хорейс чуть грузновато опустился в кресло перед своим столом. Для своего возраста он был необычайно бодр и сам хорошо это знал. Правда, подъем по лестнице в последнее время давался ему с трудом, но сэр Хорейс из принципа отказывался пользоваться лифтом. – Кстати, миссис Фробишер, чуть не забыл, – сказал он, когда секретарша принесла поднос с двумя серебряными кофейничками, сливочницей и его любимой чашкой «Королевское дерби», – там внизу работают люди. Один из них спросил меня… м-м… не могу ли я организовать для них кофейку? Миссис Фробишер прыснула. Она работала личной секретаршей сэра Хорейса уже двадцать лет, и единственным ее недостатком были такие вот приступы неподобающего веселья. – Вы имеете в виду рабочих? – Так это рабочие? Я-то решил, что это вандалы. Миссис Фробишер не поняла, но все равно хихикнула. – Я позабочусь об этом, сэр Хорейс. Жалко, что снимают старую дверь. Она была такая элегантная, правда? Сэр Хорейс сам налил себе кофе – такая уж у него была привычка. Сегодня он предпочел обойтись без сливок. Потом посмотрел на часы и занялся курением утренней сигары – «Ромео № 3». Это была целая церемония: обрезать кончик, зажечь, а потом десять минут предаваться цивилизованнейшему из всех наслаждений. В последнее время жизнь состояла из сплошных совещаний, вздохнул сэр Хорейс. Конца им просто не видно. Полтора часа спустя, когда утреннее совещание, такое же нудное, как всегда, подходило к концу, Мэлори перестал слушать выступающих и задумался о ленче. В партнерской столовой кормили весьма недурно, но печальный опыт последних месяцев свидетельствовал, что обсуждение деловых проблем будет продолжено и за обеденным столом. Можно, конечно, отправиться в клуб, но и там теперь все не так, как прежде. Говядину, правда, готовят пока неплохо, но подают не каждый день… Вдруг Мэлори понял, что Пилгрим его о чем-то спросил. – Прошу извинить, Лоренс. Что вы сказали? – Меня интересуют вот эти платежи, Хорейс. Семнадцатого июля каждого года мы переводим пятьдесят тысяч фунтов стерлингов в Цюрихский банк. Вам что-нибудь об этом известно? Сэр Хорейс моментально насторожился. – Полагаю, что да. – Не могли бы вы мне это объяснить? Это продолжается уже очень много лет. Смотрите-ка, с 1920 года! Ничего себе! Мэлори мягко перебил его: – Я поговорю с вами об этом чуть позже, Лоренс. Нетерпеливая гримаса, мелькнувшая на лице Пилгрима, вовсе не удивила старого банкира. – Послушайте, Хорейс, давайте не будем разводить тайны. – Всего лишь пара слов, предназначенных только для вас, – мягко произнес Мэлори. – Так будет лучше. – Ладно, пусть так. Совещание закончилось или, во всяком случае, прервалось, ибо его участники отправились мыть руки перед обедом. Мэлори пошел за Пилгримом в кабинет последнего – сплошь хромированная сталь и розовое дерево. – У вас просто извещение о выплате или все досье? – Досье. Вот оно, – показал Пилгрим. – Шестьдесят лет мы выплачиваем по пятьдесят тысяч ежегодно. Это три миллиона! Причем даже не учитывая процентов! Что это за чертовщина? – Можно взглянуть? Мэлори открыл досье. Там была всего одна страница машинописного текста, где излагались инструкции по платежам. Внизу от руки было приписано несколько слов. – Здесь сказано: «См. примечание старшего партнера», – сказал Мэлори. – Вы прочли это примечание? – Нет. – Так сделайте это. – А что такое примечание старшего партнера? – Видите ли, когда финансовая операция растягивается на очень долгий срок, как, например, эта, часто бывает, что организовавших ее людей на свете уже нет. Иногда речь идет о делах крайне деликатных. Понимаете? – Понимать-то я понимаю, но шестьдесят лет! – Я распоряжусь, чтобы вам прислали примечание старшего партнера. – Мэлори снял телефонную трубку и отдал миссис Фробишер соответствующие указания. – Примечание хранится в подземном этаже в сейфе, – пояснил он Пилгриму. – Мне следовало рассказать вам об этом раньше. В конце концов, для того меня здесь и держат до сих пор, чтобы я потихоньку знакомил вас с нашими своеобразными традициями… – Хорейс! – Да? – Мэлори прервал свою речь, грозившую затянуться. – Мы говорим о пятидесяти тысячах фунтов в год. Это продолжается шестьдесят лет, верно? Сколько времени вы пробыли старшим партнером? – Лет тридцать, я думаю. Да, тридцать два. – И вы никогда не интересовались, что это за выплаты? Ни единого раза? – Разумеется, нет. В дверь постучали, и вошла миссис Фробишер в сопровождении сотрудника службы безопасности, который нес старый сундучок из дуба, окованный медью. – Один ключ у меня на цепочке от часов, – объяснил Мэлори. – Другой – у вас в сейфе, если я не ошибаюсь. Погремев каждый своим ключом, они с трудом открыли замок и откинули крышку. – Прямо сокровища капитана Кидда, – заметил Пилгрим. – Зачем весь этот мелодраматизм? Почему бы не хранить секретное досье в надежном несгораемом ящике? Хотя нет, не отвечайте, я и сам знаю – традиция. – На досье должен быть номер, – сказал Мэлори. – Двадцать восемь, – ответил Пилгрим, взглянув на документ. – Так-так, минуточку, вот оно. – Мэлори извлек из сундука конверт, – адресовано старшему партнеру. Теперь это вы, дружище. Пилгрим взял со стола нож для разрезания бумаг, вскрыл конверт и достал оттуда листок бумаги. Прочитал и звонко рассмеялся. – Что-нибудь смешное? – поинтересовался Мэлори. – Вот уж не ожидал. – Не знаю, смешное ли, но во всяком случае мелодраматичное. Пилгрим протянул старику бумагу. Мэлори достал из верхнего кармана пиджака очки. – Ну-ка, ну-ка, дайте посмотреть. – Прочитал бумагу и вернул ее Пилгриму. – По-моему, все изложено совершенно ясно, – резюмировал он и спрятал очки. – Ясно? – Пилгрим взглянул на Мэлори так, словно тот вконец свихнулся. – Давайте-ка разберемся. Он прочитал вслух: – "Ни одна из этих выплат ни в коем случае не должна быть пропущена. Сомнения в целесообразности этих платежей недопустимы. В какой бы ситуации ни оказался банк, данные суммы должны выплачиваться в первую очередь. Нарушение этой инструкции повлечет за собой очень серьезные последствия". Подписано двумя буквами ZZ, – сказал Пилгрим. – Дата отсутствует. Кто это такой ZZ? – Сэр Бэзил. – Кто-кто? – Захаров. Пилгрим побарабанил пальцами по обложке своего красного кожаного блокнота. – Послушайте, Хорейс, я слышал о Захарове. Естественно. Я знаю, что он был важной шишкой, очень шустрый, ловкий, таинственный и все такое. Но ведь он умер пятьдесят лет назад! – Сорок четыре, – поправил Мэлори. – Это произошло двадцать седьмого ноября 1936 года. И знаете, Лоренс, иногда мне трудно поверить, что сэр Бэзил действительно умер. Его душа, если она у него была, все еще обретается в этих стенах. – Уж это точно. И обходится нам это недешево. Хорейс, почему он оставил такую инструкцию? Мэлори пожал плечами. Вид у него был добродушный и слегка рассеянный. – Очевидно, была серьезная причина. Очень серьезная. – Что же, мы даже не имеем права узнать, в чем дело? – Терпение Пилгрима явно было на исходе. – Мы не можем даже… как это тут написано: «сомневаться в целесообразности этих платежей». Хорейс, но это полнейший абсурд! Даже вы должны… – Даже я? – с тихой угрозой переспросил Мэлори. Пилгрим извиняющимся жестом вскинул руки: – Извините, Хорейс. Я знаю, что вы долго работали на этого парня. Но признайте, что он оставил своим преемникам довольно тяжелое наследство: мы должны выплачивать по его обязательствам, не имея даже права спросить, в чем, собственно, дело! Мэлори подошел к окну и стал смотреть на купол собора Святого Павла. Помолчав, ответил: – Ваши чувства мне понятны. Однако вы не знали сэра Бэзила. – Еще бы, ведь он умер за шесть лет до моего рождения! – Вот именно. Зато я его знал, и очень хорошо. Это был замечательный человек. В высшей степени. Он обладал невероятным даром предвидения. А также многими другими талантами. Почти никогда не ошибался. – Мэлори обернулся. – Знаете, Лоренс, даже через столько лет я бы ни за что на свете не стал нарушать его инструкций. Пилгрим уставился на Мэлори с явным недоумением. – Даже сорок четыре года спустя? – Ни в коем случае. – Извините, Хорейс, но я считаю иначе. – Вижу. – Мэлори поджал губы. – Советую вам одуматься. Ведь мои полномочия теперь исчерпываются советами, не так ли? Так вот, я призываю вас ни в коем случае не будить эту спящую собаку. Но Пилгрим уже закусил удила. Вся его жизнь – нищая юность, гарвардский диплом с отличием, работа на Уолл-Стрит и так далее – говорила ему, что такую значительную сумму, да и вообще любую сумму, нельзя выплачивать без причин и объяснений. В таких делах никому нельзя верить на слово, и уж во всяком случае какому-то загадочному субъекту, которого и на свете-то давно уже нет. – Прошу прощения, Хорейс, но такой стиль работы меня не устраивает. Мы должны выяснить, в чем дело. – Хочу напомнить вам об инструкции сэра Бэзила, – очень серьезно сказал Мэлори. – Я вас выслушал, но решения теперь принимаю я. – Пилгрим выдержал паузу. – Послушайте, Хорейс, предлагаю компромисс. Будем соблюдать полнейшую секретность. – Он нажал на кнопку интеркома. – Вызовите ко мне, пожалуйста, Грейвса. Мэлори со вздохом опустился в кресло. В кабинете воцарилось молчание. Затем раздался стук в дверь и вошел Жак Грейвс. – Последний раз говорю, – сказал сэр Хорейс. – Не нужно. Пилгрим проигнорировал его слова. – Садитесь, Жак. У нас тут небольшая проблема. Грейвс повиновался. Это был мужчина чуть за сорок лет, темноволосый, загорелый, с легкой, изящной походкой спортсмена. Грейвс свободно говорил на нескольких языках, превосходно разбирался в финансах, а также в людях. Знакомя своего подручного с руководством банка, Пилгрим представил его как «аварийного монтера высшего класса». Грейвс был родом из Нового Орлеана, из французской семьи, однако, если воспользоваться еще одним выражением Пилгрима, «являлся человеком вполне международным». Он слегка поклонился Мэлори: – Сэр Хорейс. Даже акцент у него был какой-то нейтральный. – У нас тут проблема с одним платежом, – начал объяснять Пилгрим. – Полнейшая загадка, во всяком случае для меня. В течение шестидесяти лет «Хильярд и Клиф» выплачивают по пятьдесят тысяч в год некоему швейцарскому банку. Никаких разъяснений мы не имеем. Единственное, чем мы располагаем, – своего рода завещание старшему партнеру банка относительно того, что платежи следует продолжать и впредь. Более того, Жак, там написано, что подвергать это распоряжение сомнениям запрещается. – Ого, – изумился Жак Грейвс. – Вот именно, что «ого». Инструкция была составлена сэром Бэзилом Захаровым черт знает когда. Захаров умер в 1936 году. Сэр Хорейс выполнял это распоряжение… м-м… весьма пунктуально. Это было его право. Однако я считаю, что настало время задать несколько деликатных вопросов. – Значит, уже выплачено три миллиона, – заметил Грейвс. – Вот именно. Мы будем действовать следующим образом. Первым же самолетом вы, Жак, летите в Швейцарию. Там вы отправитесь в интересующий нас банк, Цюрихский банк, и спросите у них, очень тактично, на чей счет мы переводим всю эту чертову уйму денег. Возможно, они вам не ответят. Все мы знаем, что по швейцарским законам такого рода информацию разглашать нельзя. Но вы уж постарайтесь, Жак. Понимаете? – Понимаю. – Сделайте все возможное. – Понятно. – Но никакой огласки. И отнеситесь к этому серьезно. Главное для нас – осторожность. Если банк не пойдет нам навстречу, может быть, найдется какой-нибудь из клерков, испытывающий слабость к шампанскому, девочкам или спортивным автомобилям. – Завтра утром я буду уже там, – пообещал Грейвс. Когда он вышел, Мэлори предпринял еще одну попытку: – В самом деле, не стоит это затевать. – Вполне понимаю ваши чувства. Но, – Пилгрим пожал плечами, – у разных людей разные точки зрения. Вы обедать пойдете? Мэлори извлек из жилетного кармана золотые часы. – Думаю, нет. У меня назначена встреча в моем клубе. На самом деле он отобедал в одиночестве, потратив массу времени на пережевывание слишком жесткого седла барашка. Потом еще часик посидел за бутылочкой кларета. Сэром Хорей-сом владели самые тяжелые предчувствия.

* * *

Жак Грейвс вылетел в Швейцарию вечером. Ночь он провел в цюрихском «Палас-отеле», а наутро, ровно в десять, позвонил в Цюрихский банк, поговорил с телефонисткой, и она связала его с неким господином Кляйбером. Грейвс назвался представителем банка «Хильярд и Клиф» и договорился о встрече в одиннадцать тридцать. Беседа с Кляйбером закончилась к одиннадцати сорока, и вот Грейвс сидел один в комнате, запертый на замок, и дожидался сам не зная чего, «У нас для вас кое-что есть» – так, кажется, было сказано. Кляйбер на сотрудничество не пошел. Он не понравился Грейвсу с первого же взгляда: среднего роста, возраст – лет тридцать пять, светлые волосы аккуратно подстрижены, очки в массивной оправе, а на лбу – еще не окончательно исчезнувшие следы юношеских прыщей. Кляйбер был в костюме серого цвета, такого же, как его глаза. Да и сам он производил впечатление чего-то серого. Руки посетителю Кляйбер не подал, а просто показал жестом на стул и стал ждать, пока гость объяснит цель визита. Несколько секунд Грейвс рассматривал собеседника, отлично понимая подоплеку этого спектакля. Когда беседа начиналась без светских условностей, это "придавало ей деловитость и жесткость. Поэтому Жак специально начал разговор с необязательного вступления: – Вы, конечно, знаете банк «Хильярд и Клиф»? Швейцарец кивнул. – Последние годы мы мало сотрудничали с Цюрихским банком. – Предъявите, пожалуйста, удостоверение. Грейвс терпеливо достал письмо на бланке «Хильярд и Клиф», в котором, за подписью Пилгрима, сообщалось, что «мистер Жак Грейвс действует от имени старшего партнера и наделен всеми соответствующими полномочиями». Кляйбер скрупулезно изучил письмо и даже поковырял ногтем тисненое клише с названием банка. – Продолжайте, пожалуйста. – Мы столкнулись с довольно загадочным обстоятельством. Вам, вероятно, известно, что ежегодно семнадцатого июля банк «Хильярд и Клиф» переводит сумму в пятьдесят тысяч фунтов стерлингов на счет в вашем банке. – Да. Неужели этот ублюдок не знает ни одного длинного слова, подумал Грейвс. Кляйбер был столь же дружелюбен и легок в беседе, как бетонная плита. – Вам наверняка также известно, что платежи осуществляются с 1920 года. Кляйбер кивнул. – Загадка усложняется тем, что человек, по чьему распоряжению производятся эти выплаты, давно умер. За минувшие годы обоснование платежей куда-то затерялось. Мы, естественно, продолжали платить, ибо таковы взятые банком обязательства, но нам хотелось бы по крайней мере знать… – Грейвс выдержал паузу. Губы Кляйбера искривились в едва заметной улыбке: – Неудачно. – И очень дорого, – подхватил Грейвс. – И весьма неосмотрительно. – Вот я и говорю, что нам хотелось бы по крайней мере узнать, кому переводятся эти деньги – банку, частному лицу или какой-нибудь компании. Информация, разумеется, останется между нами. – Подождите. Кляйбер встал и вышел из комнаты. Щелкнул замок. Это не удивило Грейвса, потому что он был хорошо знаком с швейцарской осторожностью и предусмотрительностью. Кляйбер вернулся через минуту и сел на место. – Платежи поступают на номерной счет. – Да, я знаю. Но номер… Кляйбер покачал головой: – Закон есть закон. Никакой дополнительной информации я вам дать не могу. – Мы надеялись, что вы согласитесь нам помочь. – Нет. Закон очень строг на этот счет, да и правила нашего банка тоже. Тогда Грейвс, без особой надежды на успех, попробовал поманить собеседника морковкой: – Я полагаю, что наши банки могли бы наладить превосходное сотрудничество в самых разных направлениях. Лицо Кляйбера осталось каменным. – Господин Грейвс, это невозможно. И вы знали это еще прежде, чем пришли ко мне. Грейвс пожал плечами: – Ну что ж, мистер Кляйбер. Дверь, если я не ошибаюсь, заперта? Кляйбер кивнул, глядя на Грейвса своими стеклянными глазами. Потом произнес: – Часто бывает, что люди, интересующиеся секретной информацией о номерных счетах, пытаются подкупить служащих банка. Должен вас предупредить, что подобные попытки будут безрезультатны. – У меня нет ни малейшего намерения… – начал Грейвс, но Кляйбер прервал его: – Всего несколько человек имеют доступ к этой информации. И любой из них, уверяю вас, в случае попытки подкупа немедленно свяжется с полицией. Полиция арестует виновного, и он отправится в тюрьму. Таков закон. – Я понимаю. Может быть, вы все-таки откроете дверь? – Минуточку, – снова улыбнулся Кляйбер коротенькой дергающейся улыбкой. С каким удовольствием Грейвс врезал бы по этому творожному лицу. – Тем не менее, вы не уйдете от нас с пустыми руками, господин Грейвс. У нас для вас кое-что есть. – Что-что? – Подождите, пожалуйста. Кляйбер вышел из кабинета, снова щелкнул замок. Почти сразу же швейцарец вернулся и положил на стол пакет. – Это для вашего директора. – Что там? Улыбочка Кляйбера расползлась чуть шире и превратилась в явную ухмылку. – Согласно инструкции, в случае, если ваш банк будет интересоваться номерным счетом, мы должны передать вашему директору этот пакет. – Нашему директору? – Главе компании или банка, сделавшего запрос. В данном случае – мистеру Лоренсу Пилгриму, поскольку, как нам известно, сэр Хорейс Мэлори отошел в сторону. Грейвс взял в руки конверт. Он был не надписан. – Следуйте инструкции, – сказал Кляйбер. – Конверт предназначен вашему директору. Не пытайтесь распечатать его. За спиной Грейвса щелкнул замок. – Что ж, по крайней мере вы меня выпускаете, – иронично заметил Жак. – Всего хорошего, господин Грейвс. Оказавшись за дверью в коридоре, Грейвс повертел в руках увесистый конверт. Самый обычный пакет, запечатанный красным сургучом с оттиском орла. За столом у стены сидел охранник в серой униформе и не спускал с Грейвса глаз. Жак обратил внимание на то, что конверт явно дожидался своего часа долго: крепкая бумага нигде не надорвалась, но потускнела от времени. Интересно, сколько пролежал пакет в Цюрихском банке, прежде чем попасть ко мне в руки, подумал Грейвс. Он коротко прикинул варианты своих действий. О строгости швейцарских законов в том, что касалось взяточничества, Грейвс был осведомлен и без предупреждения Кляйбера, однако он проделывал подобные дела прежде и наверняка еще не раз прибегнет к подобным методам, поэтому угроза Кляйбера ничуть его не испугала. Но появление конверта было неожиданностью. Он адресован директору банка, а стало быть, следует немедленно доставить конверт адресату. Вернуться сюда никогда не поздно. Грейвс взял в приемной сданный на хранение портфель, положил в него пакет и вошел в лифт. На улице он потратил две или три минуты на поиск такси. В аэропорту, однако, его ждало разочарование: рейс «Бритиш эруэйз» он уже пропустил, а вылет в Хитроу швейцарского самолета задерживался из-за неисправности двигателя. Прошло два часа, прежде чем Грейвс наконец покинул Цюрих. Из аэропорта он немедленно отправился на такси в банк, но передать конверт старшему партнеру не сумел: Пилгрим отбыл в графство Глостер на деловой ужин с нигерийцами, желавшими вложить деньги в строительство сталелитейного завода. Придется конверту подождать до утра.

* * *

Сэр Хорейс стоял и считал: два, три, четыре нарцисса уже выпустили желтые лепестки, еще многие на подходе. Даже тюльпаны набухли. Что-то рановато, подумал он. Но ничего, сад надежно защищен от непогоды. Он завернул за угол, думая о Жаке Грейвсе. И последствиях его поездки. Грейвс, несомненно, был отличным работником, но что-то в нем очень не нравилось сэру Хорейсу. Очевидно, дело было в запахе: какой-нибудь из этих нынешних лосьонов для бритья. Однажды Мэлори стоял совсем рядом с Грейвсом и уловил этот назойливый аромат и сразу вспомнил, как пахнет салон его нового автомобиля. Кожей, деревом и еще чем-то в этом роде. Запах сэру Хорейсу не понравился. Еще меньше его чувствительному носу нравился запах опасности, которую он ощущал очень явственно. Мэлори совсем забыл про входную дверь. Поэтому на пороге банка он замер в изумлении. Весеннее солнце отражалось в зеркальной поверхности и сверкало нестерпимым сиянием. Господи Боже, подумал Мэлори. – Ах, сэр Хорейс, мистер Пилгрим спрашивал о вас, – приветствовала его миссис Фробишер. – Тоже мне событие, – пробормотал Мэлори, снимая пальто. – Так точно, сэр. Он сказал… – Могу себе представить. Мистер Грейвс вернулся? – Да, сэр Хорейс. – Ну-ну. Сначала я выпью кофе. Это была не распущенность, а выдержка. Попивая кофе и вертя в руках «Ромео № 3», Мэлори буквально сгорал от нетерпения – ужасно хотелось знать, удалось ли Грейвсу чего-нибудь добиться от непреклонных швейцарцев. Но долгий жизненный опыт научил сэра Хорейса, что жгучему любопытству нужно давать время отстояться. Поэтому он выпил и вторую чашку. Когда Мэлори вошел в ультрасовременный офис старшего партнера, выражение лица Пилгрима показалось ему странным. Мэлори попытался разгадать его, но ни к какому выводу не пришел. – Хорейс, я ждал вас. Может быть, волнение? – Я слышал, что Грейвс вернулся. Как прошли его переговоры со страной часов и нейтралитета? – Они не пошли на контакт. – Кто бы мог подумать. Признаться, я испытываю некоторое облегчение. – Но кое-что он все-таки оттуда привез. – Что-нибудь важное? Запах опасности стал еще отчетливей. – В духе плохого детектива. Пилгрим коротко пересказал суть беседы в Цюрихском банке. – Что в конверте? Пилгрим взял со стола папку. – Прочтите сами, Хорейс. Обсудим позднее. – Очень хорошо. – Мэлори попытался классифицировать выражение лица Пилгрима. – Это очень важно, Лоренс? – Не знаю. Возможно, что и нет. В этот момент Мэлори наконец догадался. Впервые на вечно самоуверенном лице молодого банкира читалось сомнение. Первая страница представляла собой письмо, к которому скрепкой была прикреплена толстая стопка машинописных листов. Мэлори протер очки и углубился в чтение письма. Оно было подписано тремя инициалами: Г. Дж. Д.

* * *

"Сэр Бэзил не стал бы обращаться с запросами в Цюрихский банк. Полагаю, что такое искушение у него было, но по зрелом размышлении он наверняка его преодолел. Вы, кто бы вы ни были, рассудили иначе. Ежегодная выплата значительной суммы безо всяких на то объяснений, с вашей точки зрения, нуждалась в расследовании. Что ж, вы хотели получить объяснение – вот оно. Для начала расскажу, как все будет происходить. Вместе с этим письмом вы получите первую часть повествования. Полагаю, вы его прочтете. Если же на середине вам станет скучно и вы захотите выбросить рукопись не дочитав, очень советую вам этого не делать. В конце первой части содержатся инструкции относительно того, как получить вторую часть; в конце второй – как получить третью и так далее. Всего повествование состоит из семи частей. Надеюсь все же, что рассказ покажется вам интересным, причем до такой степени, что вы из одного любопытства захотите прочесть продолжение. Поиски ваши будут нелегки. Однако должен предупредить: если в течение трех месяцев вы не доберетесь до шестой части, то последняя, седьмая, часть попадет в чужие руки. Все организовано именно таким образом, и вам не удастся остановить пущенный механизм. Если же седьмая часть попадет в чужие руки, последствия будут, сообщаю вам доверительно, самыми катастрофическими. Это предельно точный эпитет. Он ни в коей степени не является преувеличением".

* * *

Сэр Хорейс снял очки, положил их на стол и некоторое время отсутствующим взглядом смотрел на противоположную стену. Письмо его испугало – не столько своим содержанием, сколько упоминанием о Бэзиле Захарове. Много лет назад была похоронена некая тайна, причем за огромную цену. Сэр Бэзил, который не потратил бы впустую и полпенни, наверняка пошел на такую договоренность лишь под принуждением, не имея иного выхода. Вот почему Мэлори посоветовал не будить спящую собаку. Он слишком хорошо знал Захарова и опасался нарушить волю покойного. Надо было мне настоять на своем, сердито подумал сэр Хорейс. Надо было устроить все так, чтобы Пилгриму вообще не пришло в голову задавать этот вопрос. Но теперь рассуждать об этом было поздно. Мэлори с ужасающей определенностью чувствовал, что лежащая перед ним рукопись – истинный ящик Пандоры. Он поднялся из кресла, быстрым шагом дошел до кабинета Пилгрима и распахнул дверь. Старший партнер стоял у окна с двумя посетителями и показывал на что-то рукой. Один из мужчин держал в руках какой-то мудреный фотоаппарат; еще одна камера висела у него на шее. – Лоренс, мы могли бы поговорить? Пилгрим обернулся. – Хорейс, эти джентльмены из журнала «Форчун». Господа, сэр Хорейс Мэлори. – Доброе утро, – коротко кивнул Мэлори. – Они пришли, чтобы снять фоторепортаж о демонстрации золота. Журналист без фотоаппаратов представился: – Джим Ковертон, сэр Хорейс. Кстати говоря, мы очень хотели бы сфотографировать и вас. Не возражаете? Мэлори взглянул на журналиста. – Возможно, но, Лоренс, я только что прочитал… – Они делают статью обо мне, – с видом скромника пояснил Пилгрим. – Фотографирование займет всего пару минут. Вы не хотите спуститься вместе с нами, Хорейс? Спускаться вместе с ними Мэлори не хотел, однако спустился. Он шел по лестнице, весь кипя от ярости. Остальные поехали в лифте. Странный все-таки человек этот Пилгрим – не может понять, что важно, а что не очень. В подземном этаже, перед входом в демонстрационный зал, Мэлори схватил Пилгрима за руку и прошептал: – Лоренс, я очень обеспокоен этим письмом. Думаю, что… Пилгрим ответил: – А вы прочитали писанину, которая приложена к письму? – Еще нет. – Чушь собачья, – уверенно заявил Пилгрим. – Древняя история. Ни малейшего отношения к современности не имеет. Не беспокойтесь, Хорейс. Пойдемте, пусть нас сфотографируют. Они вошли внутрь. До одиннадцати часов оставалось две минуты. Стоило ударить часам, как непрозрачная стеклянная стена вдруг озарилась светом и раздалось тихое жужжание. По ту сторону стекла показалась дверь мощного сейфа", которая медленно отъехала в сторону. – Это хранилище не менее надежно, чем сам форт Нокс, – принялся объяснять Пилгрим. – Иначе и не может быть. Вы видите, джентльмены, золото банка «Хильярд и Клиф». Делайте ваши снимки, мистер Бауэр. Не правда ли, впечатляющее зрелище? В сейфе огромным штабелем лежали золотые слитки. – Господи Боже! – ахнул фотограф и тут же защелкал фотоаппаратом. – Не могли бы вы встать вот сюда, мистер Пилгрим. И вы тоже, сэр. Журналист был возбужден, как и все посетители этого святилища. Мэлори послушно встал, куда попросили. – Ну вот, – продолжал Пилгрим. – Сейчас будет второй акт. Смотрите внимательно. Мэлори с раздражением подумал, что старший партнер похож сейчас на гида в музее. Внутри сейфа поднялась механическая рука и приблизилась к штабелю. – На прошлой неделе цена золота упала. Это значит, что слитков нужно добавить, – рассказывал Пилгрим. Механическая рука извлекла откуда-то золотой брусок, зажав его металлическими пальцами с резиновыми нашлепками. В следующую секунду брусок оказался на верхушке штабеля. – На этой неделе мы добавим три слитка, – разглагольствовал Пилгрим. Камера щелкала не переставая. – На еженедельной демонстрации в штабеле должно быть золота ровно на сто миллионов. – Долларов? – спросил Ковертон слегка охрипшим голосом. – Мы в Лондоне, – пожал плечами Пилгрим. – Фунтов стерлингов, разумеется. Механическая рука положила еще один слиток и потянулась за третьим. – А откуда вы берете недостающее золото? – Извините, джентльмены, на этот вопрос я вам ответить не могу. – О'кей, куда вы его отсюда отправляете? – Еще раз извините. Это секрет. – Кто-нибудь пытался взломать сейф? Пилгрим обернулся к Мэлори: – Как, Хорейс? – Что? – Мэлори думал совсем о другом. Эту кучу золота он видел уже множество раз, и сейчас его мысли были заняты только письмом. – Кто-нибудь пытался похитить это сокровище, сэр? – Кажется, один раз было. В сороковые годы. – И что произошло? – Золото очень хорошо защищено. Если я не ошибаюсь, взломщики были убиты током. Их было двое. Очень глупо с их стороны. Вот и третий брусок занял свое место. Пилгрим оглядел гору золота с явным удовольствием. – Две минуты назад здесь чуть-чуть не хватало, а теперь в самый раз. Посмотрите, джентльмены, на ровно сто миллионов фунтов стерлингов. Репортеры почтительно и довольно долго в полном молчании созерцали сокровище. Потом снова раздалось тихое жужжание и дверь сейфа поползла в обратном направлении. Пилгрим похлопал по стеклу. – Это стекло разбить невозможно. Ни кувалдой, ни отбойным молотком. Разрезать тоже нельзя – слишком толстое. Чтобы взорвать его, понадобится заряд такой силы, что обрушится все здание. Тем временем огромная стальная дверь сейфа закрылась. Массивные колеса замка повернулись автоматически. Некоторое время сталь, сплавленная с вольфрамом, мерцала за стеклом, внушительная и неприступная. Потом свет погас. Мэлори наблюдал, как Пилгрим разыгрывает роль уверенного хозяина жизни. Куда подевалось сомнение, которое он углядел в лице старшего партнера чуть ранее? – Золото здесь находится очень давно, – рассказывал Пилгрим. – Еженедельные демонстрации мы проводим с 1925 года. Сюда приходят школьники, студенты, а также политики, которым не хватает уверенности, – засмеялся он. – Здесь залог могущества банка «Хильярд и Клиф». Благодаря этому сейфу «Хильярд и Клиф» чувствует себя на равных с «Ротшильдом» и «Лазаром». Люди склонны доверять горе золота. Да и против инфляции это не такая уж плохая гарантия. А теперь пойдемте выпьем кофе. – Прежде чем вы выпьете кофе, – сухо произнес Мэлори, – не мог бы я переговорить с мистером Пилгримом? – Ну разумеется, сэр, – вежливо ответил Ковертон. С его точки зрения Мэлори выглядел очень колоритно – замечательный старикан, настоящий британец. Живая реликвия или что-то в этом роде. Когда партнеры вышли из демонстрационного зала, Мэлори вновь схватил Пилгрима за руку. – Я предупреждал вас, но вы проигнорировали мой совет. Вы понимаете, что вы натворили? Есть некая тайна, которую похоронили за семью печатями. Сам Захаров хотел, чтобы все так и оставалось! И вот вы выпускаете джинна из бутылки! – Сам Захаров? – фыркнул Пилгрим. – Послушайте, Хорейс, вам все-таки надо прочитать эту ерунду. Воспоминания какого-то старого хрена – какой они могут нанести нам вред? А что до Захарова, то его слопали черви еще сорок четыре года назад. Мэлори передернулся. – Вам холодно, Хорейс? Это все кондиционер… – Мне не холодно. Просто у меня такое ощущение, что упомянутые вами черви вскоре возьмутся за наш банк, улица Ательсгейт, шесть. Пилгрим положил старику руку на плечо: – Мы только что видели сто миллионов. Что с нами может приключиться? Мэлори посмотрел молодому банкиру в глаза. – Не знаю, но что-то наверняка приключится. Теперь мы обязаны выяснить, в чем дело. – Так выясните. Мэлори резко отвернулся. – Этим я и займусь. Если успею – пока не разразится катастрофа. Вернувшись в свой кабинет, Мэлори налил полный бокал виски «Гленфиддич» и со вздохом опустился в кресло. Ох уж этот Пилгрим, подумал он…

* * *

Несмотря на возраст, все пять органов чувств сэра Хорейса работали превосходно. Многие в лондонском Сити готовы были поклясться, что он обладал еще и неким шестым чувством – весьма развитым деловым нюхом. При этом был у Мэлори и один недостаток – он не считал обязательным придерживаться правил честной игры в бизнесе, всегда был готов взглянуть на проблему с разных точек зрения, причем не из какой-то там абстрактной объективности, а руководствуясь стремлением не упустить возможной выгоды. Сэр Хорейс и сам знал за собой эту особенность, а потому принимал соответствующие меры. В отношениях с молодым Пилгримом определенная твердость была необходима. Дело в том, что Мэлори недолюбливал нового старшего партнера. Сэр Хорейс родился в правление короля Эдуарда, получил классическое образование и по убеждениям был традиционалистом, твердым консерватором, человеком раз и навсегда определенных правил. Он любил иметь дело с людьми, обладавшими такими же качествами, – они носили привычные его взору галстуки, и их родственников сэр Хорейс тоже знал. Несколько дней назад, когда Мэлори ездил в гости к старому приятелю, ему довелось наблюдать сцену, которая сразу заставила вспомнить о Пилгриме. Аристократические трехмесячные щенки Лабрадора возились с маленькой дворняжкой, которая проявляла куда больше сообразительности, живости и проворства, чем любой из них. Собственно говоря, Пилгрим и был такой дворняжкой. Аристократы в свой круг его не приняли бы, но ума, энергии и живучести ему было не занимать. Если считать банк «Хильярд и Клиф» аристократическим собачьим клубом, то дворняжка уже держалась здесь запросто, как у себя дома. Этого субъекта мне навязали, подумал Мэлори. Ну не совсем, конечно, навязали, но все же Пилгрим – знамение эпохи. «Хильярд и Клиф» открыли свой филиал на Уолл-Стрит довольно поздно, позже, чем «Лазар» и «Ротшильд». Американский отпрыск почтенного банка быстро набрал силу и вскоре сделался ведущей отраслью концерна. Партнеры, работавшие на Уолл-Стрит, сочли, что Пилгрим, если воспользоваться их выражением, «тот жеребец, который выиграет дерби». В результате молодого человека было решено переправить в Лондон, чтобы Мэлори натаскал его для грядущих «скачек». Но жеребчик вымахал уже слишком взрослый и задиристый, а Мэлори стал не тот, что прежде. Поэтому из их сотрудничества особого толка не выходило. Итак, во главе лондонского банка встал молодой человек, много учившийся, многому научившийся и времени даром не терявший. Пилгрим был очень умен. С точки зрения Мэлори, даже слишком умен – любил хвастать своими блестящими качествами перед пожилыми и опытными людьми, которым это вряд ли могло понравиться. Мэлори всю жизнь провел в разнообразных маневрах, в результате чего пришел к убеждению, что банкир, как зимнее пальто, должен быть теплым и внушающим доверие. А от Пилгрима веяло холодком и неудобством. Интересно, как отнесся бы к Пилгриму Захаров? А Пилгрим к Захарову? Неизвестно еще, как поведет себя Пилгрим в новых обстоятельствах. Впереди реальная и очень серьезная угроза. Справится ли он? Отличное испытание для его деловых качеств. Надо быть очень, очень осторожным. Один тяжкий промах Мэлори уже совершил. Сэр Хорейс придвинул к себе рукопись. Она начиналась так: «Мое полное имя Генри Джордж Дайкстон. Ранней весной 1918 года я отправился в путешествие…»

Глава 2

Отчет капитан-лейтенанта Королевского флота г. Дж. Дайкстона о событиях, имевших место, начиная с вечера субботы 30 марта 1918 года "Мое полное имя Генри Джордж Дайкстон. Ранней весной 1918 года я отправился в путешествие. Я с самого начала знал, какая высокая ответственность на меня возложена. А с течением времени мне стало еще яснее, что я единственный, кто может решить проблемы величайшей важности. К концу же этой истории… Но я должен рассказать очень о многом, а потому не буду забегать вперед. Иначе все замыслы и планы окажутся тщетны; ответ, который я подготовил для тех, кто столь скверно со мной обошелся, утратит свою силу. Поэтому я стану излагать события в строгой хронологической последовательности. Лишь конец моей истории будет необычным, потому что в нем не будет окончательности, за ним последуют дальнейшие события. Судя по всему, мне не суждено стать их очевидцем, но сама мысль об их неизбежности доставляет мне удовлетворение. Надеюсь, что вы, сэр, кем бы вы ни были, читая эти первые строки, уже ощутили, как говорят французы, frisson: дрожь сомнения, неуверенности и страха. Субботним вечером 30 марта 1918 года я находился в Лондоне в отпуске. Перед этим несколько месяцев я провел на борту монитора «Уверенный», главным образом выполняя задания по обстрелу гельголандского побережья. Друзей в столице у меня было немного, да и те, по большей части офицеры Королевского флота, находились в море. Посему мне предстояло ужинать в одиночестве. В обычных условиях я нашел бы какой-нибудь тихий ресторанчик, скорее всего в Сохо, однако в тот вечер мне захотелось развлечься. Поэтому я решил отправиться в театр «Гейети», а потом где-нибудь спокойно поужинать. Однако, как это чаще всего и бывает, если хочешь поднять себе настроение, достигаешь обратного. Средь шумной музыки, ярких красок, натужного веселья мое расположение духа и вовсе испортилось; при первой же возможности я ретировался в театральный бар. В одиночестве я пробыл там всего несколько минут, чувствуя себя среди всеобщего веселья заброшенным и никому не нужным. Затем на мое плечо опустилась чья-то рука. Я обернулся и увидел знакомого офицера, его звали Джеймсон. – Развлекаетесь, Дайкстон? – Не особенно. – Я вообще-то тоже. Слишком уж резкий контраст. Мы постояли молча, глядя на переливающиеся шелка и яркие огни. Мы смотрели на это беззаботное веселье и думали о том, что в эту самую ночь на Северном море царят холод и смерть, там сражаются и погибают люди. – Как вы отнесетесь к идее поужинать в моем клубе и немножко выпить? – спросил Джеймсон. Я тут же согласился. Гораздо приятнее провести вечер с человеком, отлично понимающим и разделяющим твое настроение, чем гнаться за преходящим и ускользающим весельем. Мы надели шинели и фуражки, свернули на Стрэнд и зашагали в западном направлении. На улице было людно: множество военных, девушек и та же самая неестественно оживленная атмосфера, которая так удручающе подействовала на меня в театре. Дошли до ворот, на которых было написано «Выезд», после чего свернули во двор. Джеймсон был членом Военно-Морского клуба в Пикадилли, располагавшегося в бывшем доме покойного лорда Палмерстона. Клуб был известен в Лондоне под названием «Въезд и выезд», потому что именно эти слова были написаны огромными белыми буквами на въездных и выездных воротах этого заведения. Предназначались они, разумеется, для кебменов и таксистов. Примерно час мы провели в дружеской беседе, удобно расположившись в глубоких креслах и потягивая напитки. Разговор был немногословным. Затем к Джеймсону склонился один из стюардов. Мой знакомый подумал, что стюард хочет принять заказ на ужин, и взмахом руки отослал слугу прочь, но тот не уходил. – Прошу прощения, сэр, но, если я не ошибаюсь, ваш гость – мистер Дайкстон. – Стюард взглянул на обшлаг моего кителя, где красовались две широкие нашивки и одна узкая. – Вы капитан Дайкстон, сэр? – Допустим, – ответил я. – Капитан Г. Дж. Дайкстон? – Он самый. – Тогда, сэр, должен сказать, что у столика портье вас ожидает некий джентльмен. – Кто он? – Он не назвался, сэр. Сказал лишь, что прислан из Адмиралтейства. Я извинился перед Джеймсоном и направился к стойке портье. Ожидавший меня мужчина оказался в штатском – в темном твидовом пальто широкого покроя и довольно щегольском котелке. Когда я приблизился, он сказал: – Меня зовут Стотт. Я из Адмиралтейства. Наденьте шинель и фуражку, капитан, и следуйте за мной. Помнится, я внимательно рассмотрел незнакомца и остался недоволен увиденным. Это очень символично, потому что все последующие события мне тоже крайне не понравились. – Почему я должен вам верить? – спросил я. Стотт раздраженно извлек из кармана пальто удостоверение. Подобный документ я видел впервые, однако там красовался герб Адмиралтейства, было написано имя владельца и стояла чья-то подпись. – Хорошо, я только предупрежу своего товарища. Но Стотт остановил меня: – На это нет времени. Ему скажет портье, что вас срочно вызвали. Надевайте шинель, пожалуйста. Нас ждет автомобиль. Мы сошли вниз по ступенькам и сели в ожидавший «даймлер» с включенным мотором. Автомобиль сразу же тронулся с места; шофер явно знал, куда нужно ехать. – А что, собственно, стряслось? – спросил я Стотта. Он ответил лишь: – Вы военный человек, капитан. Не задавайте лишних вопросов. Я, естественно, был озадачен. Мой корабль стоял у причала в Харвиче, заправляясь топливом и обновляя боекомплект. Раньше понедельника выйти в море мы не могли. Монитор не зависел от приливов и отливов, ибо имел очень низкую осадку по сравнению с другими кораблями, но на дозаправку, подготовку к походу уйдет по меньшей мере двое суток. Вот почему я получил отпуск на сорок восемь часов и теперь не мог понять, чем вызвана такая спешка. Стотт довольно сварливо заметил: – Вы сказали своему капитану, что остановитесь в отеле «Рассел». – Там я и остановился. – Но вас там не было. Нам пришлось вас разыскивать, капитан Дайкстон. Признаюсь, я оставил это глупое замечание без ответа. Неужели этот болван думал, что офицер в отпуске будет сидеть в одиночестве в своем гостиничном номере? Я то и дело поглядывал в окно, пытаясь понять, куда мы едем. Автомобиль остановился в начале улицы Сент-Джеймс, дожидаясь просвета в сплошном потоке автомоторов, кебов и автобусов, чтобы сделать поворот. На улочке, куда мы свернули, находились только клубы. Неужели меня вытащили из «Въезда и выезда» только для того, чтобы отвезти в другое такое же заведение? Но квартал Сент-Джеймс остался позади, и я перестал ломать голову. Впереди лежала улица Пелл-Мелл, а от нее до Адмиралтейства рукой подать. Стало быть, туда меня и везли. Довольно странно, если учесть, что был субботний вечер, да и мой корабль наверняка успел загрузиться всем необходимым лишь наполовину. Впрочем, «даймлер» не доехал до Пелл-Мелл, а неожиданно затормозил. Выглянув в окно, я увидел ворота Сент-Джеймсского дворца, где застыли часовые. Я пожалел бедолаг, потому что дул холодный пронизывающий ветер. Тут автомобиль внезапно повернул направо, въехал в ворота, и мы оказались на территории королевского дворца! – Следуйте за мной, – приказал Стотт, проворно вылезая из машины. Мы пересекли двор и остановились перед какой-то дверью. Стотт нетерпеливо постучал, и на пороге появился лакей в ливрее. Я едва поспевал за шустрым чиновником из Адмиралтейства – так тот торопился. Он оглянулся на меня через плечо, бросил: «Быстрее, пожалуйста!» – и вприпрыжку понесся вверх по лестнице. Мы оказались в старинной приемной весьма чопорного вида, сплошь увешанной портретами королей Ганноверской династии – один уродливей другого. – Подождите здесь, капитан Дайкстон, – рявкнул Стотт и оставил меня в одиночестве. Тут мое любопытство разыгралось с новой силой. Не каждый день тебя сажают в автомобиль и столь таинственным образом доставляют в королевский дворец. Повинуясь инстинкту, я наскоро проверил, достаточно ли начищены сапоги и есть ли складка на брюках. С сапогами все было в порядке, потому что у меня отличный денщик, но со складкой на брюках дела обстояли хуже, да и на коленях наметились пузыри. Я нервно принялся приводить форму в порядок: подтягивать брюки, отряхивать китель и так далее. Не успел я покончить с этой процедурой, как дверь распахнулась и в приемную выглянул капитан первого ранга. – Сюда, капитан, – позвал он. Пропустив меня вперед, он закрыл дверь и остался снаружи, но я заметил это не сразу, ибо внимание мое было всецело поглощено новым и неожиданным обстоятельством: в дальнем углу гостиной, рядом с письменным столом, стоял мужчина в темном костюме, глядя прямо на меня. – Дайкстон? – спросил он. Я вытянулся по стойке «смирно». – Так точно, ваше величество!"

* * *

Мэлори почесал переносицу, в которую врезались очки, и вспомнил пренебрежительный отзыв Пилгрима: «древняя история». Ничего себе «древняя история»! Всего несколько страниц прочитано, а этот Дайкстон уже угодил на тайную встречу с самим королем! Неужели Пилгрим не понимает, что это поистине невероятный случай – тем более в 1918 году, когда недоступный и богоподобный король-император правил четвертью планеты… Теперь и в самом деле сэр Хорейс ощутил пресловутый frisson. В груди шевельнулось очень нехорошее предчувствие. Со вздохом Мэлори вновь нацепил очки, хлебнул виски и продолжил чтение.

* * *

"Король сделал несколько шагов мне навстречу и очень серьезно сказал: – Спасибо, что пришли. Рассмотрев его как следует, я увидел, что вид у монарха весьма озабоченный. Лоб его величества был покрыт морщинами, глаза смотрели устало, в бородке проступила седина. Я подумал, что и ему война дается нелегко, как всем нам. Затем король обратил мое внимание на прочих присутствующих. Сначала на высокого мужчину с пронзительным, властным взором, седыми усами щеточкой и старомодной французской бородкой. – Это мистер Захаров, – сказал король. – Директор концерна «Викерс, Максим и К°». Я слегка поклонился. Имя этого человека, а также его пикантная и грозная репутация были мне известны. Захаров выглядел не менее величественно, чем сам король: такой же холодный, стальной и грозный, как оружие, производимое его концерном. На мой поклон он не ответил, лишь чуть-чуть двинул бровями. Король указал на второго из присутствующих: – Мистер Кларк. Его величество явно не считал нужным объяснять, почему здесь находится Захаров, однако присутствие мистера Кларка, по мнению короля, явно нуждалось в комментариях. И в самом деле, Кларк выглядел весьма невзрачно, несмотря на старательно выглаженный выходной костюм. По-моему, ему было за семьдесят – маленький, сутулый старичок. Он был похож на мелкого клерка, так что фамилия «Кларк» подходила ему как нельзя лучше. – Мистер Кларк работает в библиотеке Британского музея, – сообщил король. – Он служит там, если не ошибаюсь, очень давно. Брови короля вопросительно приподнялись. Старик открыл рот, но голос у него сорвался. Мистер Кларк явно нервничал, так что пришлось ему предпринять вторую попытку: – Сорок семь лет, ваше величество. С 1861 года. Давно надо было на пенсию… – Дребезжащий голос дрогнул и стих. Король кивнул и опустился в кресло. – Прошу, джентльмены, садитесь. Мы устроились вокруг низкого столика: король в кресле, остальные на маленьких позолоченных стульчиках с высокими спинками, надо сказать, весьма хлипких и неудобных. – Расскажите мне о себе, капитан, – приказал король. Я откашлялся. – Что именно, ваше величество?.. – Никаких «величеств», – сказал он. – Называйте меня просто «сэр»! Я хочу, чтобы вы коротко изложили свою биографию. Изложить биографию не такое простое дело, как кажется. – С самого рождения? Он кивнул. – Я родился, – начал я, – в России, в Санкт-Петербурге, в 1892 году. Мой покойный отец торговал мехами и лесом, а моя покойная мать была дочерью офицера Королевского флота. – У вас есть братья и сестры? – Нет, сэр. Он кивнул, и я продолжил: – Когда я был еще ребенком, наша семья переехала из Санкт-Петербурга в город Пермь, где мои отец в течение ряда лет исполнял обязанности британского консула. В Перми я получил образование, главным образом домашнее, а потом мы вернулись в Великобританию, и я поступил в Королевский Озборнский военно-морской колледж. Его величество улыбнулся. Как известно, Озборн всегда был близок его сердцу. – В 1909 году я был выпущен мичманом, сэр. В следующем году произведен в младшие лейтенанты, лейтенантом стал… Король поднял руку, останавливая мой рассказ. – Насколько хорошо вы владеете русским языком? – Это мой второй родной язык, сэр. – Вы говорите на нем так же хорошо, как по-английски? – Я бы даже сказал, что лучше, – осторожно ответил я, внутренне недоумевая: к чему весь этот разговор? Меня начинали одолевать нехорошие предчувствия. – Бывали ли вы в России с тех пор? – Да, сэр. Я два года служил в аппарате военно-морского атташе в Санкт-Петербурге. Король оценивающе посмотрел на меня, а потом внезапно спросил посуровевшим тоном: – Известно ли вам о беде, в которую попал мой кузен? – Так точно. Кто же этого не знает, подумал я. – Известно ли вам, где сейчас находится императорская фамилия? – Только то, что пишут в газетах, сэр. Георг V тяжело вздохнул. – В газетах пишут правду. К сожалению. И нам мало что известно, кроме этого. Скажите, капитан, случалось ли вам в Санкт-Петербурге или где-либо еще входить в контакт с кем-нибудь из вождей этих самых… большевиков? Последнее слово король произнес так, словно это было грязное ругательство. Полагаю, у его величества были на то все основания. – Никак нет, сэр. Георг V задумался, и я воспользовался паузой, чтобы взглянуть на остальных. Захаров сидел неподвижно, напряженный, как ястреб; пронзительные глаза были полуприкрыты веками. Зато бедный Кларк явно чувствовал себя не в своей тарелке – он сосредоточенно вертел в руках свою трость, выказывая все признаки нервозности. Наконец король нарушил молчание: – Могу ли я доверять вам, капитан? – Моя жизнь принадлежит вам, сэр. – Хорошо. – Тон короля стал резким. – Вам, должно быть, хорошо известно – об этом писали все газеты, – что арест моего кузена, императора, является не просто актом несправедливости, это еще и важное государственное дело. В настоящее время большевистское руководство ведет переговоры с немцами, в результате чего германские армии будут переброшены с Восточного фронта на Западный. – Так точно. – Прошу прощения, сэр, – вмешался в разговор Захаров. Я впервые услышал его голос. Поскольку король к нему не обращался, можете судить сами, насколько уверенно держался этот человек. – На русской территории пока находится достаточное количество германских войск, чтобы держать большевиков под угрозой. Как вы помните, сэр, именно это обстоятельство является основанием… Король поднял руку, призывая его замолчать. – Я как раз собирался сказать капитану, что вопрос об освобождении императорской семьи осложняется многочисленными чисто политическими и военными обстоятельствами. Захаров слегка наклонил голову. У меня было ощущение, что даже такой небольшой поклон дается ему с трудом. Очевидно, король тоже это почувствовал, потому что поспешил продолжить: – Я не хочу и не имею права вмешиваться в планы и решения военного министерства, хотя, надеюсь, вы понимаете, насколько меня тревожит безопасность царя, царицы и их детей. Судя по всему, у нас сейчас появилась возможность провести неофициальные переговоры об их освобождении. Прежде чем я продолжу, вы должны дать мне слово, что сказанное останется между нами. – Клянусь, сэр. (Я отлично понимаю, что сейчас нарушаю клятву, данную своему государю, однако я иду на это лишь потому, что никакого ущерба королевской фамилии мое предательство нанести уже не может. К тому же меня самого постоянно предавали, так что вряд ли моя клятва имеет какую-нибудь моральную силу. Есть и еще одна клятва, которую я дал сам себе. Ее я и выполняю, записывая эту историю.) – Очень хорошо, – продолжил король. – Обстоятельства складываются так, что для спасения императорской семьи необходимо вступить в переговоры с этим большевиком Лениным, хоть мне подобные действия глубоко отвратительны. Действовать придется конфиденциально. Я уставился на короля в полнейшем изумлении. Представить себе, что английский моряк вступит в тайные переговоры с кровавым вожаком взбунтовавшейся черни, было просто невозможно. Я не поверил своим ушам. – К счастью, у нас есть способ связаться с Лениным неформальным образом. К тому же, кажется, нам есть что предложить взамен… – Король внезапно замолчал, и я увидел, что он глубоко взволнован. Когда Георг V продолжил, голос его звучал тихо, почти шепотом. – Нам есть что предложить Ленину в обмен на жизнь и свободу императорской фамилии. – Он откашлялся и охрипшим голосом спросил: – Вы сделаете все возможное для достижения этой цели? – Конечно, сэр. Король встал, и мы, остальные, тоже. – Мне не пристало знать подробности, – произнес король. – Могу лишь дать свое благословение храбрым и великодушным людям, которые попытаются спасти царскую семью. – Он направился к двери. – Благодарю вас, джентльмены. Да хранит вас Бог.

* * *

Едва закрылась дверь, как Захаров взял ситуацию под собственный контроль. Он извлек из-под стула маленький портфель, отнес его к письменному столу, придвинул кресло и достал из портфеля чернильницу, ручку и стопку бумаги. – Садитесь, Кларк, и пишите под мою диктовку. Это письмо… – Но я не представляю себе, что я могу сделать! – визгливым и дрожащим голосом запротестовал Кларк. Захаров, не обращая на него внимания, обернулся ко мне: – Кларк сейчас напишет письмо своему приятелю Ленину, а вы… – Приятелю?! Захаров ровным голосом пояснил: – За полвека, проведенные в читальном зале Британского музея, Кларк познакомился с разными людьми: немецким евреем Марксом, с его приспешником Энгельсом, посеявшими зловредные семена, а позднее с их последователем Ульяновым, он же Ленин, который применил теорию на практике. – Но я не могу, разве вы не понимаете?! – в отчаянии и ярости воскликнул старичок. Я увидел, что в его глазах показались слезы. – Последний раз говорю, Кларк, – сказал Захаров. – Подумайте о вашей жене! Кларк затрепетал. Честно говоря, мне тоже стало не по себе, ибо в тихом голосе Захарова звучала такая властность, такой заряд силы и угрозы, что словами это не передать. Затем магнат очень мягко сказал мне: – Кларк находится полностью под влиянием этой троицы. Но у него есть жена, она тяжело больна, а я могу ей помочь. И все равно наш мистер Кларк никак не может ради страдающей жены пойти наперекор своему большевистскому делу. Все же письмо он напишет – не правда ли, Кларк? А вы, Дайкстон, отвезете послание в Россию, Ленину. Мне показалось, что меня стукнули пыльным мешком по голове. Сначала я был представлен его величеству, затем стал участником важнейшей беседы, а стоило королю выйти из комнаты, как там разыгралась сцена грубейшего шантажа! А теперь еще выясняется, что мне суждено стать посланцем к Ленину! Я уже догадывался, что мне придется так или иначе отправляться в Россию, но и помыслить не мог, к кому именно меня собираются отправить. – Итак, Кларк, – тихим, но угрожающим голосом произнес Захаров. – Вы ведь называете его по отчеству, не так ли? Кларк кивнул. – Вы уверены? Старик снова кивнул. Я смотрел на него с жалостью. Большевик он был или нет, ему сейчас явно было не до хитростей. Но Захаров предпочел проверить. Он достал из портфеля какую-то бумагу и взглянул на нее. – Да, совершенно верно. Тогда начинайте так: «Дорогой Владимир Ильич!» Да-да, правильно. – Он смотрел через плечо бедного библиотекаря. – «Рекомендую вам капитан-лейтенанта Королевского флота Г. Дж. Дайкстона, который отправляется к вам с моего ведома и согласия». – Захаров подождал, пока несчастный старик запишет сказанное. – Теперь дальше. «Я знаю, как заняты вы сейчас важными государственными делами, но ради нашей старой дружбы прошу отнестись к поручению капитана Дайкстона с вниманием. Он имеет при себе документ огромной важности, который должен попасть только в ваши руки. Моя жена в последнее время хворает, но теперь я могу обеспечить ей уход и лечение. Она посылает вам горячий привет, и мы оба поздравляем от всей души того, кто сделал первый шаг к осуществлению нашей общей мечты». Та-ак. А теперь посмотрим, как вы подписываете свои письма. Замечательно. «С братским приветом». Очень уместно. Пишите, Кларк, и подписывайтесь. Библиотекарь сделал, как было ведено. Он писал старомодным каллиграфическим почерком. Письмо получилось чистеньким и аккуратным, несмотря на все терзания человека, его писавшего. – Теперь конверт, – сказал Захаров. – Сверху написано: «От Вильяма Кларка, Британский музей, Лондон». Ниже припишите: «В.И. Ленину». Вот так, отлично. Захаров осторожно промокнул письмо и конверт. – Вы можете идти, Кларк. Ваш чемодан в автомобиле, не правда ли? – Да. Кларк поднялся из кресла с видом побитой собаки, а Захаров взял колокольчик и позвонил. В дверях немедленно появился лакей, а я мысленно отметил, что этот властный джентльмен распоряжается в королевском дворце как у себя дома. – Проводите мистера Кларка к моему авто, – приказал он. Когда дверь закрылась, я спросил: – Куда его везут? – В Испанию, – ответил Захаров, – у меня там есть дом. Жене Кларка пойдет на пользу уединение и солнечный свет. Ему тоже не помешает, хотя сейчас он так, кажется, не думает. И кроме того, – в странных глазах на миг мелькнуло нечто похожее на веселье, – я думаю, что и нам уединение мистера Кларка пойдет на пользу. Затем Бэзил Захаров достал из портфеля два пакета. – Вы передадите их, причем нераспечатанными, тем людям, чьи имена здесь указаны. Вот ваш паспорт, все прочие документы. Я получил от Захарова два тяжелых пакета, каждый запечатанный красным сургучом. Первый был адресован Ленину. Учитывая содержание предшествующего разговора, я ничуть этому не удивился. Но при виде второго имени по моему телу прошла дрожь. – Но каким образом… – заикаясь, спросил я, – смогу я передать этот пакет? – Вы должны убедить Ленина, чтобы он позволил вам передать послание адресату, – мрачно заявил Захаров. – Причем адресат должен получить пакет нераспечатанным, а затем поставить свою подпись там, где следует. Я уставился на магната в полнейшем недоумении. Дело в том, что на конверте значилось: «Его Императорскому Величеству Николаю II, Российскому Императору». Захаров смотрел мне прямо в глаза. Я буквально чувствовал на себе исходящую от него энергию, как человек чувствует свет солнца. Но в отличие от солнца, тепла от Захарова не исходило – совсем наоборот. У меня по спине пробежали мурашки, и я опустил глаза. Потом раздалось шуршание, я поднял глаза и увидел, что Захаров держит в руках листок бумаги. – Ваш маршрут, – сказал он. С Октябрьской революции прошло полгода, и бескрайние просторы России стали полем битвы между враждующими группировками. Мне предстояло отправиться в этот ад по воле стоявшего рядом со мной человека. Я уже догадался, что вдохновитель моей миссии – не кто иной, как Захаров, великий торговец войной и смертью. Совсем недавно я сказал, что моя жизнь принадлежит государю, на самом же деле распоряжаться ею будет Бэзил Захаров. – Немедленно отправляйтесь в путь, – значительно сказал он, – и тогда, возможно, вам удастся спасти царя и его семейство. Шансы ваши я оцениваю не слишком высоко. Учтите, что возможность выручить его величество из беды появится лишь тогда, когда царь подпишет документ. – Так точно, сэр, – кивнул я, хотя не понял ни единого слова. Затем сделал поворот кругом и вышел из гостиной. Не скоро суждено было мне вернуться в Англию. К тому времени Бэзил Захаров получил звание рыцаря. Все считали, что это сделано по воле благодарного монарха, но теперь мне известно, что высокую честь Захарову оказал коварный кельт, Дэвид Ллойд-Джордж. Так всегда и бывает: за каждым человеком стоит другой человек и дергает за ниточки, ибо обладает более сокровенным знанием. Но все это будет еще нескоро. Пока же, имея на руках предписание, я отправился полночным поездом на дальний север Шотландии, в Терсо. Предварительно мне пришлось заняться экипировкой. У меня не было одежды, подходящей для российских условий. По правде говоря, в отеле «Рассел» у меня имелась лишь смена белья на выходные. Таким образом мне представилась возможность поближе познакомиться с методами работы Захарова. «Даймлер» ждал во дворе. Несимпатичный Стотт исчез, однако шофер явно знал, куда меня нужно отвезти. – Первым делом в универмаг «Гивз», – объявил он. – И поспешите, сэр, пожалуйста. У нас мало времени. На сей раз мы поехали по улице Сент-Джеймс в противоположную сторону. На моих часах было без двадцати одиннадцать. Наверняка «Гивз» давно закрыт! Однако, когда через пару минут автомобиль остановился у номера 27 по Нью-Бонд-стрит, я увидел, что в магазине горел свет, а у порога стоял человек в нарукавниках и с сантиметром на шее. К своему изумлению, я обнаружил, что ателье по пошиву одежды набито людьми! Клянусь вам, мерку с меня сняли всего за несколько минут. Тем временем откуда-то появился огромный чемодан, куда обрушился целый водопад носков, трусов, платков, причем все самого лучшего качества. В чемодан загрузили рубашки из шерстяной тафты, мягкой, как лен, и в то же время очень теплой. Туда же последовали три костюма. Портной извиняющимся тоном сказал: – К сожалению, костюмы готовые, но можете положиться на нас, сэр, мы выбрали самые наилучшие. На всякий случай я примерил пиджаки, проворные руки нарисовали на них мелом какие-то иероглифы, и пиджаки на время исчезли – пока я примерял брюки. Длину мне подогнали с той же невероятной скоростью. В длинном галстучном ряду я выбрал шесть шелковых галстуков, а также воротнички своего размера. Не могу даже предположить, сколько человек работало на меня в этот поздний час. Пиджаки вернулись буквально через несколько секунд, и их снова пришлось примерить. Тем временем уже несли толстую шинель мягкой шерсти – гвардейского покроя, длиной чуть не до земли. Наконец, я получил и сапоги из мягкой кожи, сшитые в русском стиле. Это поразило меня больше всего, и я поинтересовался у закройщика, откуда они взялись. Тот лишь улыбнулся: – У нас на складах есть все что угодно, сэр. Наши клиенты обладают самыми разнообразными вкусами, и мы всегда готовы пойти им навстречу. Вы не поверите, но через каких-нибудь четверть часа я уже выходил из универмага, полностью экипированный и к тому же не подписав никакого счета! Автомобиль покатил по Пикадилли, а я тем временем размышлял, что ни адмирал Битти, ни сам Джеллико не смогли бы добиться от универмага «Гивз» такой оперативности. У входа в отель «Рассел» нас тоже ждали. Едва «даймлер» приблизился к тротуару, человек бросился к автомобилю и передал мне мой чемоданчик с туалетными принадлежностями. – Остальное побудет у нас, сэр, до вашего возвращения. Может быть, мы что-то забыли? – Как быть со счетом? – поинтересовался я. – Об этом позаботились, не беспокойтесь. Служащий показал мне квитанцию, и я увидел, что за мое проживание в отеле действительно заплачено. Напоследок человек вручил мне корзинку с провизией, сказав: – Это на тот случай, если вам в поезде захочется перекусить, сэр. Надо сказать, что я и в самом деле умирал с голоду. Стотт оставил меня без ужина, а в последовавшей затем горячке мне было не до притязаний желудка. Зато теперь я был голоден как волк. «Даймлер» снова отправился в путь, не соблюдая ограничений скорости. Мы покатили по Гилфорд-стрит, затем по Грейвз-Инн-роуд и выехали к вокзалу Кингс-Кросс. На вокзале было сущее столпотворение, да и мой поезд брали чуть ли не штурмом, однако нас встретил наряд военной полиции, который расчистил путь для меня и моего багажа. Повсюду толпились солдаты и моряки всех званий, прощавшиеся с женами, возлюбленными и детьми. Каждый, кому доводилось путешествовать в военное время по железной дороге, наверняка помнит, что творилось в те годы на станциях. Шагая по платформе, я увидел сквозь окна вагонов, что даже в тамбурах толпятся люди. – Сюда, сэр, – сказал шофер, беря меня за руку. Мы остановились возле вагона первого класса – третьего по счету от паровоза. Распахнулась дверь, и я оказался в салоне, похожем на настоящую каюту люкс: постель, два роскошных кресла, туалет и маленькая ванная. Шофер задвинул жалюзи на окнах. – Никто не побеспокоит вас здесь. – Но это несправедливо! – запротестовал я. В этом поезде было множество офицеров, моих товарищей по оружию, направлявшихся к театру военных действий, навстречу тяготам и опасностям. Этим людям предстояло провести целые сутки в переполненных вагонах, пока я тут наслаждаюсь комфортом. – Вы должны быть один, сэр, – покачал головой шофер. – Таков приказ. – Чей? Мистера Захарова? Шофер не ответил. Он уже выходил из салона. – Благополучного путешествия, сэр, – сказал он, откозыряв, и исчез. Буквально через минуту раздался свисток, паровоз запыхтел и колеса заскрежетали по рельсам. Поезд тронулся в путь. Я снял шляпу и пальто, повесил их в гардероб и опустился в одно из кресел. За короткий срок со мной произошло столько удивительных событий, что мысли совершенно перемешались. Мне хотелось лишь одного – спокойно посидеть и разобраться в произошедшем со мной поразительном превращении: за один вечер из офицера-отпускника, предвкушавшего день отдыха на берегу, я стал эмиссаром короля, отправленным к самому кровожадному из революционеров всего мира, и мало того, мне еще предстояло спасти некогда всемогущего самодержца огромной империи! Тщетно пытаясь разобраться в пестром калейдоскопе мыслей и фантазий, я сунул руку в карман за сигаретами и выругался, ибо карман оказался пуст. Пачка так и осталась на столе в клубе Джеймсона, когда меня вызвали к Стотту. Я затосковал: предстояла ночь без табака, который очень бы мне понадобился – ведь так о многом предстояло подумать".

* * *

Фраза о табаке напомнила Хорейсу Мэлори, что его собственная сигара давно погасла. Сэр Хорейс тоже выругался – очень тихо, вполголоса. Он терпеть не мог расточительства, но зажигать потухшие сигары тоже не любил, поэтому раздраженно ткнул незадачливую «Ромео № 3» в большую серебряную пепельницу. Пепельница была напоминанием о победе его первого жеребца, Сэра Бэзила, на скачках в Ньюбери, много лет назад. Мэлори извлек из алюминиевого футляра еще одну сигару, зажег ее, минуту просидел с закрытыми глазами, чтобы дать им отдохнуть, и возобновил чтение.

* * *

"Не знаю, каким образом они предвосхитили мою проблему, но когда я открыл корзинку, на которой красовалась эмблема королевских поставщиков Фортрама и Мейсона, внутри оказался изрядный запас моих любимых сигарет «Нэви Кат», а также несколько коробков спичек. С огромным облегчением я закурил и развернул один из свертков, где нашел холодные цыплячьи ножки. Весьма аппетитно выглядели и две бутылки лучшего мозельского. Я решил, что сначала поужинаю, а о сложившейся ситуации буду думать потом. Через двадцать минут, покончив с изысканным клубничным десертом (интересно, где они взяли свежую клубнику в марте?), я закурил еще одну сигарету и углубился в изучение выданных мне документов. В руках у меня оказался первый в моей жизни заграничный паспорт (напомню, что до начала первой мировой войны путешествующие англичане не нуждались в подобных глупостях). В паспорте была моя фотография. Интересно, откуда они ее взяли? Наверное, из Адмиралтейства, хоть, сколько мне помнится, я уже несколько лет не фотографировался, не считая случайных любительских снимков. Тем не менее фотокарточку они где-то нашли. «Мы, Артур Бальфур, министр иностранных дел в Кабинете Его Величества, сим свидетельствуем, что…» Вряд ли свидетельство Бальфура могло многого стоить в России, где охотились друг на друга белые, красные, чешские легионы, да еще и немецкие войска! Письма я отложил в сторону, поскольку, согласно инструкции, должен был вручить их нераспечатанными. Уже тогда мне казалось маловероятным, что эти бумажки могут спасти семью кузена Георга V. Но я рассудил, что жалкому капитан-лейтенанту не пристало умничать в столь важных государственных вопросах. Я сосредоточился на бумаге, которую Захаров назвал «моим маршрутом». Ничего особенно неожиданного я там не обнаружил, за исключением разве что последней фразы: «В пути старайтесь не привлекать к себе внимания». Потом я допил мозельское, разделся и лег спать. Поезд прибыл в Терсо вечером следующего дня. Согласно инструкции, я явился в военно-транспортное управление, после чего был немедленно переправлен на катер, перевезший меня на противоположную сторону Пентлендского пролива. Бушевал шторм. Я плохо запомнил это короткое путешествие, большую часть которого провел у борта, изрыгая из себя цыплячьи ножки, клубнику, вино и прочие деликатесы. Маленькое суденышко тошнотворно зарывалось в волны, направляясь к Оркнейским островам. К счастью, поездка заняла немногим более двух часов. На морской базе Скапа-Флоу я доложил о своем прибытии дежурному, который посадил меня на катер, принадлежавший самому адмиралу. Катер в два счета доставил меня на эсминец «Эрдейл», уже стоявший под парами. Меня отвели в каюту первого помощника, и стремительный, низко сидевший в воде эсминец поднял якорь. На следующий день я вышел на берег в Бергене и сел на поезд, доставивший меня в Осло по одной из живописнейших железнодорожных магистралей планеты. Поездом же я попал в Стокгольм. В шведской столице у меня хватило времени лишь на хороший обед. В «Гранд-отеле» я устроил себе настоящий пир, справедливо полагая, что в следующий раз хорошо отобедать мне удастся нескоро. Паром доставил меня в Хельсинки. Настроение мое постепенно менялось. Я приближался к стране, которую горячо люблю с детских лет, стране с непостоянным, переменчивым нравом, которая в считанные мгновения способна от доброты и щедрости переходить к холодному и грубому насилию. В Хельсинки я вновь сел на поезд. Теперь повсюду слышался характерный говор жителей балтийских земель и северной России. Трудно было поверить, что всего пару дней назад я наслаждался мозельским, цыплячьими ножками и отдельным вагоном-салоном. Теперь мне пришлось спать скрюченным в три погибели на деревянной полке. Пообедал я краюхой черного хлеба с ломтиком сыра и запил эту трапезу чаем без лимона из самовара. Когда я проснулся, поезд прибывал на Финляндский вокзал в Санкт-Петербурге. Однако оказалось, что слова «Санкт-Петербург» уже не существует. Я увидел написанное белой краской новое название города: «Петроград». Незнакомое название показалось мне символом этого непонятного мира, которым стала теперь для меня Россия. Город жил суетливой жизнью, полной страха и смятения. Первым делом я отправился пешком (чтобы привлекать к себе поменьше внимания) в Смольный институт, который в прежние годы считался лучшим столичным заведением для девочек из благородных семей. После Октябрьской революции здесь находился штаб вновь созданного Совета Народных Комиссаров. На фоне его величественного, украшенного колоннадой фасада я увидел пулеметы и множество революционеров, выглядевших довольно свирепо, но явно чем-то недовольных. Побеседовав с людьми, я понял причину всеобщего уныния. Дело в том, что большевистское правительство недавно перебралось в Москву, и Санкт-Петербург, колыбель большевистской революции, чувствовал себя покинутым. Надо сказать, что две российские столицы всегда недолюбливали друг друга. Троцкий задержатся в Санкт-Петербурге на две недели дольше остальных, но и он в конце концов уехал. Часовым Смольного было уже некого охранять. «Разве что нас самих», – кисло пожаловался мне один из них. Меня эта весть, естественно, не обрадовала, ибо теперь я должен был отправляться в Москву. Я уже имел возможность убедиться в том, что поезда переполнены, а пропуск на проезд по железной дороге получить практически невозможно. В старые времена маленькая взятка моментально решила бы эту проблему, но я чувствовал, что попытка подкупа должностного лица может закончиться арестом, а то кое-чем и похуже. Тут я вспомнил о британском посольстве и отправился туда со своим тяжелым чемоданом, сел на улице напротив и стал ждать, надеясь встретить кого-нибудь из знакомых. Я хотел во что бы то ни стало избежать необходимости действовать по официальным каналам, раскрывая свое имя и суть полученного мной поручения. Тем не менее, помощь кого-нибудь из дипломатических сотрудников пришлась бы как нельзя более кстати. Но никого из знакомых, во всяком случае относящихся к британскому персоналу, я не увидел. Вечерело, холод усиливался. В это время внезапно кто-то с силой хлопнул меня по спине, я вскочил, обернулся и увидел Ворожина. Рот его был широко разинут, лицо сияло радостью, руки разведены и готовы стиснуть меня в объятиях. – Я не ошибся, это Дайкстон! Я тоже засмеялся, обрадованный встречей со старым знакомцем. – Василий Александрович! Ворожин в течение долгих лет поставлял фураж в посольскую конюшню. Это был здоровенный жизнерадостный мужчина, по происхождению из казаков, отличный наездник. – Что это вы сидите тут так печально на этой штуковине? – ткнул он ногой в мой чемоданище. – А мне некуда идти. – Как так? А эти? – презрительно указал он пальцем в сторону посольства. – Неужто они так заняты, что не могут вами заняться? – Так оно и есть, – солгал я. – Мне нужно отправиться в Москву, а судя по всему… Ворожин расхохотался. – Что, задачка не из простых? Да, дружище, это действительно трудно. А что сейчас не трудно? – Он наклонил ко мне свою лохматую голову и, не переставая смеяться, прошептал: – И в то же время на свете нет ничего невозможного, а? – Вы можете мне помочь? Он подцепил чемодан своей огромной лапой и взял меня за руку. – Выпьем, дружище. Поедим, поболтаем. А там будет видно! Ему оставили лишь треть его прекрасного особняка, но и этого было