Пир во время войны

ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ

Елена МИРОНОВА

Анонс

Говорят, сын за отца не отвечает. А дочь? В этой семейной саге вы не найдете банальных ответов на сложные вопросы. Наоборот, именно Жанне, дочери азербайджанского криминального авторитета, приходится платить по счетам своего отца. Мало этого, она влюбляется в сына русского олигарха, который пребывает в состоянии войны с ее Семьей! И оба клана, русский и азербайджанский, всеми силами препятствуют их браку… На этом, однако, кончается сходство с веронской историей Ромео и Джульетты… Нет жениха — нет проблемы, так считают родственники невесты! Но убийство — это всегда задача со многими неизвестными… Тем более, если киллер — член Семьи…

КНИГА ПЕРВАЯ

Двадцать второго июня, аккурат около четырёх часов утра, сонного и безмятежного, возле дома № 19 по улице Усиевича, раздался страшный грохот. Что-то полыхнуло и взорвалось. В соседних домах задрожали окна, правда, стёкла не вылетели. Анна Михайловна вздрогнула, проснулась окончательно и, увидев всполохи огня за окном, заголосила. — Война! Петя, война! Старичок, тоже проснувшийся от взрыва, зашевелился и поднялся с кровати, кряхтя и кашляя. — Анюта, война началась шестьдесят два года назад, — он назидательно поднял палец. — И успела закончиться. У тебя уже склероз, моя старушка! В комнату ворвался внук. У него был выпускной вечер, и он только что вернулся, даже не успел принять душ. — Теракт! — завопил он. — Вы слышали? Слышали, как взорвалось?! Антошка рванулся к окну и отдёрнул штору. Старички тоже быстро оказались у окна, и наконец-то увидели то, что произошло. Напротив дома полыхала автозаправка, принадлежащая холдингу « Терра — нефть». Неоновые буквы плавились и отваливались одна за другой под действием огня. Зрелище было впечатляющим. — Опять разборки, — разочарованно произнёс Антон. — Это не теракт… — Эх, молодость, — покачал головой дед. — И слава Богу, что не теракт! Мало их было, что ли? Они замолчали. Сосед этой семьи погиб при штурме захваченного чеченцами здания на Дубровке, в котором проходил мюзикл «Норд — ост»… — Это уже третья, — зевнул дед. — Заправки «Терра — нефть» горят одна за другой. Наверное, чего — то не поделили с конкурентами… Он взял трубку телефона и кратко сообщил в милицию о случившемся. Анна Михайловна с уважением взглянула на мужа. В отличие от него она не читала газет, чтобы не расстраиваться под воздействием негативной информации, которая бросалась в глаза прямо с заголовков. — Давайте спать, — предложила бабуля, — мы же в их войнах не участвуем! А мне завтра с правнуками сидеть, Танюшка попросила…

Двумя месяцами ранее.

Жанна была вне себя от злости. Надо же, эти англичашки не понимают ни слова по-русски! Мало того, они даже не потрудились пригласить переводчика, хотя прекрасно видят, что перед ними представительницы иной державы! Но нет, этот кретин в чалме, натуральный индус, засыпал её вопросами. И откуда он такой взялся, ведь Индия — это тоже не член Евросоюза. Откуда в Лондоне, на паспортном контроле — индус из иммиграционной службы? И как он смеет так грубо разговаривать? Эта ситуация так повлияла на девушку, что она даже не замечала великолепной погоды, солнца, заливающего аэропорт тёплым светом и заставляющего пассажиров жмуриться и чуть ли не мурлыкать. Ведь всех их пугали серой и промозглой английской действительностью. — Деточка, не злись так, — Камилла Аскеровна поправила платок из тончайшего шёлка от Ив Сен Лорана, и преданно улыбнулась индусу. — Когда ты сердишься, то покрываешься красными пятнами, а это нехорошо для молодой девушки! Она с любопытством оглядывалась, стараясь запечатлеть в памяти аэропорт Хитроу, в котором не была никогда в жизни. Камиллу Аскеровну абсолютно не смущал тот факт, что, совершив перелёт из Москвы в Лондон, они отстояли в очереди минут сорок, в то время как граждане Евросоюза, как белые люди, просто проходили мимо таможенной стойки и показывали паспорта. Всем остальным представителям стран бывшего соцлагеря и Латинской Америки приходилось толпиться в длиннющей, похожей на змею, очереди, и с замиранием сердца ждать. За свои 83 года Камилла Аскеровна научилась ждать, поэтому её ни капли не волновала унизительность положения, в которое попали они с внучкой. Когда, наконец, подошёл их черёд, индус долго пялился в их документы, а потом принялся задавать вопросы. И всё бы ничего — а вдруг он задавал обычные, стандартные вопросы, но задавал — то он их на английском языке! А, как оказалось, зря Малик-оглы, сын Камиллы Аскеровны и по совместительству отец Жанны, приглашал в своё время к дочери репетитора. Жанна так и не смогла выучить даже программу для туриста, оказавшись абсолютно не способна к усвоению чужой речи. И это было удивительно и непостижимо для Малика, привыкшего считать свою дочь — вундеркиндом, гением. Тем более если учесть, что в свои двадцать лет Жанна в совершенстве знала компьютер, легко ломала любые программы и скачивала недоступную для простых смертных информацию. Самое уникальное в этой ситуации было то, что сложные английские слова и выражения, связанные с компьютером или «крэком» — взломом, Жанна запоминала с первого раза… — Почему он не говорит по-русски? — бушевала она. — Это же отвратительно — торчать в очереди почти час, а потом подвергаться допросу… — Девушка, не волнуйтесь так, — раздался голос сзади, из очереди, — лучше вести себя спокойно, иначе он может доставить вам массу неприятностей! — Да как я могу вести себя спокойно? — взорвалась Жанна. — Я же не понимаю, о чём он меня спрашивает! — Он должен знать русский, — удивился тот же голос, и из толпы показался симпатичный парень. Он протиснулся ближе к Жанне и, подозрительно уставившись на индуса, задал ему вопрос на английском. Тот быстро ответил. — Его коллега, знающий русский, отошёл на полчаса. Вы можете подождать… Он извиняется… — Ещё полчаса? — перебила его Жанна. — Ну уж нет! Я лучше вернусь домой! Жанна была очень вспыльчивой и резкой девушкой, несмотря на юный возраст. Из-за трудного характера у неё не было подруг, и вообще в общении её сложно было назвать приятной особой. Она обычно рубила сплеча, говорила откровенно обо всём на свете, не страшась ранить собеседника и забывая о таких понятиях, как женская хитрость и гибкость. Тем более что со своей яркой, привлекательной внешностью она могла добиться гораздо большего с помощью улыбки, нежели вопя на весь зал. Но, кроме бабушки, ей некому было об этом сказать, а бабушку Жанна не очень — то слушала. Индус, видимо, потерял терпение, и, схватив девушку за локоть, указал ей на какую-то дверь. Парень, быстро сориентировавшись в ситуации, затарахтел на иностранном языке. Индус нехотя отпустил руку девушки. Молодой человек скороговоркой стал задавать ей вопросы, и переводить их индусу. Зачем она прилетела в Лондон? Чем она занимается в России? Где она остановится в Лондоне? Кто оплатил эту поездку? Жанна отвечала, крепко сжав кулаки и впившись ногтями в кожу, чтобы не броситься на этого сукиного сына, и не расцарапать ему лицо и не сорвать жуткую чалму. Лишь, отвечая на последний вопрос, она немного расслабилась. Кем приходится ей эта пожилая женщина? Камилла Аскеровна от негодования открыла рот. Её назвали пожилой женщиной? Её? В то время как ей всего лишь 83 года? — Какой негодяй, — громко заявила она, и в очереди стали улыбаться. — Так оскорбить женщину! Неизвестно, до чего бы дошло, но тут индус, насупясь, отпустил их. Жанна, забыв поблагодарить практически спасшего их парня, ринулась вперёд, схватив бабулю за руку. Они выскочили, наконец, из аэропорта и вздохнули спокойнее. Камилла Аскеровна тоже была возмущена не меньше Жанны, но вовсе не тем затруднительным положением, в которое они чуть не попали. — Какая наглость, — бормотала женщина. — Какая невоспитанность! Жанна сдержанно улыбнулась. Ну конечно, бабуля — милейший человек, пока не затрагиваешь вопрос её возраста. На этом месте она жеманно улыбается и произносит банальную фразу о том, что неприлично спрашивать возраст у женщины. Собеседники обычно теряются, ведь неприлично спрашивать возраст у женщины, а не у бабушки… — В метро я не поеду, — Камилла Аскеровна обиженно поджала губы, увидев указатель со словом «Андеграунд». Это было одно из пятнадцати слов, которые она знала на английском языке. — Ладно, — пожала плечами Жанна. — Багажа у нас немного, так что могли бы проехаться и в метро, но, если ты не хочешь, поедем на автобусе! — Ну нет, — бабуля вырвала руку из ладони внучки, — ещё чего не хватало! Бери такси! — А куда вам? — раздался мужской голос. Возле них стоял тот самый парень, с помощью которого они всё же прошли паспортный контроль. — В гостиницу, — бесхитростно пояснила старушка. — Надо бы отдохнуть после перелёта, принять ванну… — Ну, более-менее приличную гостиницу можно найти в Паддингтоне, — начал парень. — Нам не надо более-менее, — сухо отрезала пожилая дама, — нам надо самую лучшую! Она всё ещё была под воздействием некорректного поведения служащего аэропорта, поэтому по-детски злилась.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Мила, уставившись в зеркало, тупо смотрела на своё отражение. Откуда-то уже появились первые морщины, и глаза — тусклые, как у дохлой рыбы. Уголки губ тягостно опустились вниз, словно она играет роль вечного плакальщика Пьеро. И кожа какая-то несвежая, хотя она только вчера была у косметолога. Впрочем, что тут удивительного, она уже и не девочка, тридцать лет ей исполнилось на прошлой неделе. Кроме того, приходится накладывать на себя столько грима, что не справляются даже самые лучшие косметические средства. А мимика! Без неё на сцене — никуда, вот и приходится Миле наблюдать процесс появления морщин в таком, совсем « не морщинистом» возрасте. Как же ей надоело гримироваться чуть ли не каждый день, выходить на сцену и корчиться под дурацкую музыку, активно под неё подвывая! Но никуда не денешься — такая у неё работа, чёрт бы её побрал! Девять лет назад, когда Мила начинала петь, ей этого страстно хотелось — и кривляния на сцене, и вокальных уроков у маститых преподавателей, и даже мучительный процесс гримирования не доставлял ей неприятных ощущений. Но прошло девять лет, и всё это ей осточертело. Теперь Миле хотелось бы приезжать на тусовки только в качестве почётного гостя, а не для увеселения публики. Хотелось бы бывать в казино, только чтобы развеяться, и потратить кучу денег, а не для того, чтобы строить глазки со сцены подвыпившим гулякам. Хотелось бы позволить себе иногда спать по ночам, но ведь концерты в основном проходят за полночь. В общем, ощущение у Милы было двойственное. С одной стороны, она бы хотела оставить всю эту полуночную жизнь, но частично, тогда, когда ей хочется, а не когда позовут на концерт, а с другой — она ей уже порядком надоела. Миле хотелось новшества. Мало того, она даже знала, какого именно. Людмила Ковалёва, сценический псевдоним которой звучал: Мила Илиади, хотела выйти замуж. И только в этом случае она одним ударом убивала двух зайцев. Её жених, сын известного олигарха, не стал бы заставлять её отрабатывать концерты. Она бы перестала петь, но не потеряла то, что имеет. И тусовки, и знакомства — всё осталось бы при ней. Только теперь она участвовала бы в них с другой, противоположной стороны, нежели ранее: со стороны зрителя — обывателя. Она бы отдыхала, потягивала текилу, и наблюдала, как на сцене корчатся в причудливых танцах всё новые и новые певицы, старательно развлекая публику и отрабатывая свой гонорар. Кстати, это тоже один из моментов, по которым ей требуется скоропостижный отдых на всю оставшуюся жизнь: новые певички наступают ей на пятки. Их развелось так много, и все они — едва успели оторвать аппетитные попки от школьной скамьи. Так что Миле с ними не тягаться. У них, надо признать, и голоса несравненно лучше, и хватка жёстче, юность позволяет плясать и петь всю ночь, и принципов — полный ноль. Через постели продюсеров и пожилых бойфрендов эти девочки оказываются на вершине горы, тогда как Мила постепенно скатывается к подножию. Пару лет как её перестали приглашать в крупные, элитные клубы. Сцены последних плотно заняты всё теми же девочками. Теперь она работает в основном в небольших клубах и казино. Ни тебе сольников, ни концертного зала «Россия», ни гастролей… За последние пять лет — ни одного хита. «Так чего же ты хочешь, спросил продюсер, — радуйся, что ещё хоть куда-то приглашают.» Мила бы давно поменяла продюсера, да вся беда в том, что он по совместительству — её отец. А отца-то не поменяешь! Всё равно он будет напутствовать её, заваливать нудными советами, упорно лезть в её жизнь и так далее. И, потом, её отец — неудачник. Он пытается что-то делать, но всё у него выходит наперекосяк. И вдобавок, если смотреть в глаза правде, ни один стоящий продюсер не предлагает ей свои услуги. Видимо, считают её бесперспективной. Но она отнюдь не такая! Мила решительно откинула с лица пергидрольный завиток, выбившийся из-под полиэтиленовой шапочки, и ещё раз прошлась тампоном, наполненным косметическим молочком, по лицу. Она и так сумела продержаться долгих девять лет! А сейчас просто устала. Ей требуется отпуск — долгий — долгий, чтобы нежиться под ласковым солнышком, глотать коктейли и ни о чём не думать, кроме меню на обед, ничего не видеть, кроме тропических растений, ничего не слышать, кроме прибоя. Но — вот беда, если она уедет на пару месяцев, даже то небольшое количество предложений, поступающих от администраторов клубов, иссякнет. В шоу-бизнесе можно отдыхать только на заслуженной пенсии. Мила вздохнула и с трудом поднялась. Всё тело болело — она только что целый час лихо отплясывала на одиннадцатисантиметровых шпильках, принимала шикарные позы, необходимые для каждой из песен, и пыталась вытянуть себя за волосы из болота, как Мюнхгаузен. Посетители клуба «Сова» сидели за столиками, вяло жевали, и никто не подхватил её призыва танцевать под её песни. Никто, кроме одной пьяной девицы, которую, впрочем, с танцпола тут же забрал парень бандитского вида. — Ну и отстой, — услышала она от двух девчонок, сидящих прямо возле сцены. Эти проститутки стреляли глазками по сторонам в надежде выцепить очередных денежных мешков, и даже они не вышли на площадку для танцев, чтобы показать себя во всей красе. Значит, кривляния и старания Милы никого не вводят в заблуждение. Песни её — на самом деле полное дерьмо. Только вдуматься: « Я тебя целую, и иду танцую. Ты меня целуешь, и идёшь танцуешь…» Но ведь дело не в словах, если на то пошло! Вон « Пальцы веером», мальчиковая группа, тоже поют: « Поцелуй меня везде, ведь шестнадцать мне уже…» И ничего, между прочим, прокатывает. И концерты у них, и аншлаги, и гастроли… Может, дело вовсе не в словах? А в чём тогда? Мила отбросила тампон, сняла шапочку, защищающую волосы во время косметических процедур, и затрясла головой. Разве она дурна собой? Нет, имидж типичной певицы — осветлённые до белизны волосы, тонкое лицо, почти прозрачная кожа, синие глаза, по-кукольному широко распахнутые… Так в чём же дело? В дверь гримёрки постучали. Ну конечно, это принесли гонорар! Мила быстро приняла эффектную позу. — Войдите, — томным сопрано почти пропела она. В дверь протиснулся маленький лысый человечек. Он действительно держал в руках конверт. Мила ловко выхватила его и по привычке пересчитала купюры. Певица нахмурилась, не досчитавшись двухсот долларов, и пересчитала ещё раз. Так и есть, вместо пятисот долларов, которые она получала за часовое выступление в этом клубе, в конверте лежало триста. — Я чего-то не понимаю, — медленно произнесла Мила совсем другим голосом. — Простите, это не я решаю, — вспотел толстяк, — если бы я, то мы бы платили вам гораздо больше… Мила брезгливо уставилась на него. — Передай своему управляющему, что он урод. Понял? Лысый кивнул. Дрожащими пальцами он вытащил из кармана визитку и протянул её певице. Мила откинула голову назад и расхохоталась во всю великолепную, свежепоставленную челюсть. — Засунь себе её в ж…. понял? Я ещё не настолько вышла в тираж, чтобы прыгать в постель к первому встречному, пусть даже и такому красавчику. Она вновь окинула взглядом толстяка и покатилась со смеху ещё больше. Теперь её мало интересовали управляющие ночных клубов и их «шестёрки». Хватит уже плясать под их дудку и унижаться, соглашаясь принимать «копейки» за выступления. Ей надоело зависеть от этой шушеры. Она приняла решение, и точка. Она должна выйти замуж, и она выйдет, за Павлика, друга детства. Он на следующей неделе как раз прилетает из Англии, и остаётся в России. А если учесть, что пять лет назад у них был бурный роман, то ей будет совсем нетрудно заманить Павлушу в свою койку. Он и опомниться не успеет, как вылезет оттуда с обручальным кольцом на руке. Кстати, об обручальном кольце… Мила вспомнила, что недавно она гуляла по торговому центру на Манежной площади и видела там отличные ювелирные изделия. Павлик не жадный, выложит и пару десятков тысяч баксов за обручальное колечко с бриллиантом. Он, мягкий, тонкий и деликатный, не станет ограничивать общение жены, и не будет протестовать, если она будет веселиться по клубам со своей компанией заядлых тусовщиков. Павлик не будет скаредничать, и выделять ей мизерную сумму на недельные расходы, как это делает её отец. Если сказать по правде, сумма вовсе не была мизерной, но это для обычной женщины. Певица же отнюдь не считала себя обычной. Мила повеселела. Она больше не казалась себе усталой, морщинистой девушкой неопределённого возраста. Она была красавицей, яркой, умной и дальновидной. И эта её дальновидность подсказывала ей, что на сей раз Мила приняла верное решение. Она выйдет замуж за Павлика! Только надо не забыть известить его об этом…

***

— Толик, милый, пора спать, — Любовь Андреевна заглянула в кабинет мужа. Тот нехотя оторвался от ноутбука и покосился на дверь. Приход жены означает, что работа на сегодня закончена. Так повелось с самого начала их супружеской жизни, а стаж, слава Богу, почти тридцать лет. И Анатолий Максимович не видел смысла менять этот раз и навсегда установленный порядок. Хотя, признаться, порою его так и подмывало схитрить: к примеру, когда Люба уснёт, он может потихонечку встать, надеть халат и на цыпочках прошествовать в кабинет. От этого шага его удерживало только одно: возможная расплата. Он знал, что Люба не будет кричать, она в жизни не повысила голос ни на него, ни на сына. Она вообще ничего не скажет, только заплачет. Тихо, без надрыва и показухи, так, чтобы он не увидел. Но он будет знать, что она плачет. И это рвёт ему сердце гораздо сильнее, нежели бы она кричала и ругалась и стучала кулаком по столу. Анатолий Максимович вздохнул, потянулся и, наконец, поднялся из-за стола. Работа осталась незаконченной, значит, завтра предстоит встать пораньше. Ведь с самого утра — важное совещание по слиянию двух крупных нефтяных компаний. Пока что совещание предварительное, но всё равно следует хорошенько к нему подготовиться. Анатолий Максимович Резник, руководитель нефтяной компании «Терра — нефть», был скромен до неприличия. Так уж повелось с самого его детства, и продолжалось до сих пор. А, так как в следующем году ему должно было стукнуть пятьдесят, то, следовательно, нечего было и предполагать, что в жизни Резника что-то изменится. Жена это поняла уже давно, и смирилась. Хотя поначалу и противилась: ей было непонятно, как, имея миллионы долларов на счетах, не пользоваться теми благами, которые даёт богатство? Или пользоваться так, чтобы об этом никто не знал? Но, прожив почти тридцать лет с этим человеком, она настолько впитала в себя его образ жизни, что с некоторых пор подобные мысли попросту не приходили ей в голову. Она уже много лет не спрашивала мужа, отчего он работает по ночам, почему вынужден принимать антидепрессанты и добавки, способствующие появлению жизненной энергии. Отчего ему не отдыхается на островах, куда она обожала летать вместе с мужем? Отчего он если и уезжает из России, то только по делам, как, к примеру, в конце марта, когда он улетел в Вену на международную конференцию «Нефть и безопасность»? Он даже не взял с собой жену, хотя она обожает этот чудный город с его волшебной атмосферой сказки и вкуснейшими кондитерскими пирожными! Чего стоит один фирменный торт «Захер»! Отчего, имея столько денег, он всё работает и работает, словно робот, в то время как может позволить себе вообще не работать ни дня, плюнуть на всё, уехать в приличную, цивилизованную страну с хорошим климатом и жить там припеваючи. Любовь Андреевна уже давно не задавала таких вопросов ни мужу, ни себе. Она приняла его образ жизни вместе с ним, и была удовлетворена той жизнью, которую они вели. Она постаралась понять мужа, и была за это вознаграждена удивительной атмосферой, царящей в семье. Только благодаря её стараниям муж не изменял ей с молоденькими девочками, как это делает большинство состоявшихся мужчин среднего возраста. Только благодаря этой атмосфере сын напрочь отказался учиться за границей, чтобы не расставаться с родителями, предпочтя МГУ Йеллю, Гарварду, Оксфорду и Кембриджу. Впрочем, всё-таки в Кембридж Павлик попал — на курсы совершенствования английского. Язык Павел Резник знает отлично, у него здесь были лучшие преподаватели и репетиторы, но всё-же Любовь Андреевна смогла убедить его закончить и курсы. Сказать по правде, она просто надеялась, что, посетив Англию и проведя там год, Павлик будет очарован, и останется в этой милой чопорной цивилизованной стране с её традиционными пятичасовыми чаями и другими традициями, которых англичане строго придерживались. Но её чаяния не оправдались: Павел стремился домой. Конечно, сердце матери исполнено радости от предстоящего возвращения единственного сыночка, и всё-же она была бы спокойна, если бы Павлик жил в другой стране. Россия — дикая, населённая невоспитанными людьми, стремящимися получить мгновенную наживу, опасна для детей богатых родителей. Любовь Андреевна и сама давно бы переехала куда-нибудь, но муж категорически против. Он — патриот… Наблюдая, как муж неуклюже укладывается в постель, женщина с грустной улыбкой подумала, что это слово — патриот — в последние годы стало носить негативный оттенок. Кто может остаться патриотом в стране, в которой безумствуют террористы, в которой погибают ни в чём не повинные люди, в стране, которая не может много лет решить проблему с Чечнёй в то время как чеченцы приезжают в Москву, строят рестораны и богатеют за счёт русских. А потом на эти деньги покупают оружие и воюют против наших мальчиков?! Если бы Анатолий Максимович узнал, о чём думает жена, то безумно бы удивился. Он всегда считал её разумной и спокойной женщиной, не стремящейся к каким-либо высотам или несбыточным желаниям. Люба не была мечтательницей — никогда в жизни! Но на данный момент Резнику было не до жены. Он переживал за собственное детище — свою компанию. Если всё пройдёт удачно, то уже осенью «Терра — нефть» исчезнет, а вместо неё появится « ТерраСик» — крупнейший нефтяной холдинг страны. К слиянию «Терра — нефть» и нефтехимической компании « Сикбур» он готовился давно, но до конца так и не верил, что его планы осуществятся. И вот, поди ж ты, практически всё на мази. Осталось ещё два — три штриха, и дело можно назвать завершённым. А ведь именно «Сикбур» совсем недавно получил лицензию на разработку очень крупного месторождения! Единственное, что смущало Резника — это название новой, полученной в результате слияния, компании. «ТерраСик» — как-то несолидно, по-детски. Напоминает слова «терраса» и «карасик». Но делать нечего — почему-то акционеры «Сикбура» поставили такое название во главе угла. Уже засыпая, Анатолий Максимович подумал, что, в конце концов, не название определяет работу холдинга, а активы. А активы были, прямо скажем, очень даже ничего…

***

Мила припарковала свою «ауди» у дома Валерия. Она не предупредила его о приезде, но, в конце концов, имеет же она право на отдых! А сейчас ей, как никогда, требовалась релаксация. Ей хотелось пожаловаться на менеджеров клуба, в котором она выступала в последнее время, на постоянную усталость и вообще, на всю свою паршивую жизнь. Конечно, она понимала, что Валерик не слишком подходил на роль слушателя. Но уж, во всяком случае, он мог бы её утешить — по- мужски. А это то, чего ей так хотелось сегодня. Мила щёлкнула сигнализацией, и вошла в подъезд. Привычно кивнула консьержке, вошла в лифт и поднялась на двенадцатый этаж. Сначала хотела позвонить в дверь, потому что копаться в сумочке, и искать ключи было лень, но потом она передумала, решив устроить любовнику сюрприз. Мила вошла в холл, повесила кожаный пиджачок от Дольче и Габбаны на вешалку, и крикнула: — Зайчик, ты где? В квартире царил полумрак, наверное, Валерик дремлет под телевизор. Она сама недавно купила ему тарелку НТВ+. Так что теперь телевизор у парня работает круглосуточно. — Валерик, — пропела Мила, — это я, просыпайся! Она вошла в спальню, и действительно в тусклом свете светящегося экрана увидела лежащую на огромной кровати фигуру. Услышав голос подруги, парень вскочил: — Это ты? Почему не позвонила? — У меня есть ключи, зачем же звонить в дверь? — удивилась Мила. — Да нет, — досадливо отмахнулся он, — почему ты не позвонила по телефону, не предупредила? — Я заехала к тебе спонтанно, — пояснила певица и приблизилась к нему. — Моё солнышко, я так соскучилась… Она обняла его и приготовилась было поцеловать, как вдруг краем глаза уловила лёгкое движение на кровати. Она резко отодвинулась от парня. Сразу же стало понятным недовольство Валерия. Мила щёлкнула выключателем и повернулась к неверному возлюбленному. — Ну ты и козёл! Тебе меня было мало, завёл себе потаскушку? А кто будет оплачивать твои счета, Казанова? — Да уж как-нибудь разберёмся, — раздалось с кровати хрипловатое меццо — сопрано. Мила, не поверив своим ушам, подошла поближе. Уставившись на шикарную блондинку, вольготно раскинувшуюся на чёрных шёлковых простынях, купленных Милой в прошлом месяце, теперь она не могла поверить своим глазам. — Мама! — воскликнула она. — Это ты?!

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Вот это — Харродс? — Жанна была разочарована. Она столько читала о знаменитом, крупнейшем и самом дорогом магазине Европы, что представляла его себе совсем иначе. А этот шестиэтажный комплекс, выполненный в неоклассическом стиле с элементами раннего модерна, отделанный красной терракотовой плиткой, не внушил ей тех особых чувств, которые, по её мнению, должен был бы вызывать. — И подумать только, — продолжала она, — что этот магазин — собственность Аль Файеда! — Видишь башенку с куполом? — подхватил Павел. — За ней прячется вертолётная площадка, на которую прилетает вертолёт Аль Файеда рано утром. Все жители окрестных домов постоянно жалуются на шум. — Заплатил бы им, — пожала плечами девушка, — и дело с концом! — Если бы он платил всем желающим, — возразил Павел, — то вряд ли стал бы одним из самых богатых людей в мире! Он с удовольствием разглядывал свою новую знакомую. Она была похожа на принцессу из восточных сказок: длинные чёрные шёлковистые волосы были небрежно переброшены на одно плечо, тонкий профиль с горбинкой на носу горделиво сидел на тонкой, изящной шее, а глаза — миндалевидные, чуть раскосые, иссиня-чёрные, как спелые смородины, с интересом взирали на мир. Павел мгновенно увлёкся этой Шахерезадой, в тот самый момент, как только её увидел. А теперь, по прошествию двух дней с момента знакомства, был просто покорён ею. Несмотря на кажущуюся хрупкость, в этой юной девушке чувствовалась сила. В ней был стержень, тот самый, которого не имел Павел. И это было для него внове — хрупкая, и одновременно сильная девушка. Он никогда не встречал таких, в его мире все девушки были слабые и женственные, или казались таковыми. Так уж было принято: мужчина должен быть сильным, женщина — слабой. А Жанна не боялась показаться сильной и уверенной, она была естественной. Именно на это клюнул Павел. Очарованный, он помог им с бабушкой подобрать гостиницу. Камилла Аскеровна рвалась в «Хилтон», но этот отель, что в Грин Парке, что в Гайд парке, оказались четырёхзвёздочными, что показалось Камилле Аскеровне недостойным. Перед поездкой она много читала об Англии, и выяснила, что в четырёх звёздах может не быть ванны. Так что старушка сочла Гросвенор Хауз Меридиен более приемлемым вариантом. Так что вся компания, включая Павла, поселилась в элегантном здании на Парк Лейн. По правде сказать, Павлу срочно требовалось вернуться в Кембридж, но он не мог заставить себя оторваться от Жанны. Может быть, ему удастся уговорить её съездить вместе с ним, в конце концов, это не так далеко, не более двух часов езды! — Мы так и будем стоять перед входом в магазин? — Жанна скорчила недовольную рожицу. Павел опомнился и галантно уступил ей дорогу в «Харродс». — А знаешь, как звучит его девиз? — заторопился он. — «Всем, каждому, и абсолютно всё!» — И за очень большие деньги, — добавила Жанна. Павел расхохотался. Он уже знал, что не захочет расстаться с этой девушкой ни здесь, в Лондоне, ни в Москве, куда они тоже вернутся вместе. Как ему повезло, что эта красавица живёт в Москве, а не в другом российском городе! Жанна тревожно поглядывала на бабушку. Та с упоением разглядывала вещи, ахая при взгляде на ценники. В принципе, Жанна не была большой любительницей шопинга, и в «Харродс» согласилась пойти только из-за Камиллы Аскеровны. Конечно, бабуля и сама бы прочесала все триста тридцать отделов универмага, но Жанна боялась неприятностей. Вернее, опасалась. Перед этим всё утро она вправляла мозги шустрой родственнице и рассказывала о правилах поведения в подобных местах. В конце концов пожилая женщина рассерженно воскликнула: — Яйца курицу не учат! Чего ты кудахчешь с утра пораньше, словно я в первый раз в жизни иду в магазин?! — Ну, смотри, — пригрозила внучка, и бабушка отвернулась, словно не поняла, о чём идёт речь. Теперь же Камилла Аскеровна копошилась среди вешалок с одеждой и бормотала: — Ах, какая жалость, что здесь нет Тофика! Даже не знаю, подойдут ли ему эти джинсы, он такой модник! Жанна, как ты думаешь, мне купить Малику вон ту толстовочку? Жанна разъясняла Павлику, кто есть кто в её огромной семье, и он честно пытался запомнить, что Малик Гусейнов — это отец Жанны, Тофик и Рафат — её двоюродные братья, сыновья её дяди с неприятным для русского человека именем Шахид. А Шахид, стало быть, родной брат Малика, и сын Камиллы Аскеровны, так же как и сам Малик. Но, как ни силился Павлик, азербайджанские имена тут же повылетали из его головы. К тому же по большому счёту его мало интересовали родственники этой восточной красавицы. Главное — что у неё самой привычное для уха русского имя. — А что ты делал в аэропорту? — вдруг спросила Жанна. — Ну, когда мы встретились? Я тебя в самолёте не видела! — А я прилетел не из Москвы, — признался Павлик, — а из Парижа. Обожаю Францию! Всегда, когда выдаётся свободная минута, летаю туда. Хочешь, как-нибудь побываем там вместе? — вырвалось у него. — Посмотрим, — лаконично ответила Жанна. Она не была любительницей загадывать на будущее. Девушка, несмотря на инфантильную внешность, крепко стояла на ногах, и была реалисткой. Внезапно какой-то шум привлёк их внимание. В отделе женской одежды, на расстоянии десятка метров от них, гневалась Камилла Аскеровна, топая по викторианской напольной плитке. — Да как вы можете? — кричала она. — Я подам на вас в суд! Слово не воробей, вылетит — не поймаешь! Извинения не приму! — Что случилось? — Жанна и Павел поспешили на помощь к пожилой мадам. Продавец, хорошенькая молодая девушка, быстро защебетала на английском. Павел изумлённо выслушал и повернулся к Жанне: — Она говорит, что твоя бабушка…ммм… забыла заплатить за покупку! Жанна покраснела и кинула на бабулю испепеляющий взгляд, под которым женщина съёжилась и, кажется, даже уменьшилась в размерах. — Я же тебя предупреждала, — вырвалось у девушки. — Всё, мы едем домой! Бороться с тобой бесполезно! — Жанночка, — залебезила Камилла Аскеровна, — только не говори Малику! Она стащила с головы ярко — рыжий парик, в котором была похожа на Красную шапочку, и умоляюще уставилась на внучку. Павлик едва сдерживал смех. Ай да бабушка, ай да Камилла Аскеровна! Теперь ему стал понятен смысл нравоучений и жёстких взглядов, которыми Жанна постоянно одаривала бабулю. Оказывается, пожилая дама нечиста на руку! Впрочем, на обычную воровку она не похожа… Павлу вдруг захотелось помочь ей. Он обратился к продавцам. — Что ты им сказал? — недовольно держа бабушку за руку, словно ребёнка, поинтересовалась Жанна. — Что у неё старческий склероз, уж простите, Камилла Аскеровна, — Павел чуть поклонился. — У неё не склероз, — процедила сквозь зубы Жанна, — это клептомания. — Ну, если ты настаиваешь на такой трактовке данной темы, я могу сказать и менеджеру, вон он уже спешит… Но не советую. — Говори, что хочешь, — отмахнулась Жанна, и вновь кинула уничижительный взгляд на родственницу. Та делала вид, будто вся эта шумиха её не касается, и надела на себя маску обиженного достоинства. Камилла Аскеровна походила на взъерошенного воробья, но очень трогательного воробья, надо сказать. Вечером того же дня они Жанна и Павел сидели в пабе и пили классический английский эль. Музыка играла так громко, что они уже не пытались разговаривать. Но Жанна не испытывала дискомфорта. Почему-то даже молчать с Павлом ей было интересно. Она никогда не знала таких мужчин — милых, интересных, забавных, услужливых и очень, очень доброжелательных. В её кругу все мужчины были сильными, вспыльчивыми и горячими, как и она сама. И никогда не шли на уступки — женщине. Вернее, на уступки шли и охотно, но только не на те, которые касались работы. Павлик пил уже вторую пинту пива и ласково ей улыбался. А потом вообще пригласил танцевать под какую-то весёлую музыку. Они прыгали и дурачились, как дети. И это было самым необычным, потому что двадцатилетняя Жанна давно не чувствовала себя ребёнком. Сказать по правде, она вообще не помнила, чтобы когда-то чувствовала себя им. Она всегда была взрослой — сколько себя помнит. Когда они вышли на улицу, было уже темно. — Ты решительно настроена уехать? — задал Павел вопрос, который мучил его весь вечер. — Не хочу больше никаких проблем с бабулей, — призналась девушка. — Слушай, а погода-то какая чудная! Я-то думала, Англия — страна дождей и туманов. — Ошибочное мнение. Конечно, здесь в определённое время года бывают туманы и дожди, но не так часто, как об этом говорят, — машинально ответил он. — Слушай, не уезжай, а? Ты ведь толком ещё ничего не видела — ни Вестминстерского аббатства, ни Тауэра, ни дворца, ни Траффальгарской площади, даже Биг — Бена… — Я могу приехать в другой раз, — пожала плечами Жанна. Ей почему-то было приятно, что Павел не хочет оставаться без неё. — И, потом, — добавил он, — в этом случае мне тоже придётся возвращаться в Москву, а я ещё не забрал свои документы из Кембриджа… — Но ведь я же не заставляю тебя уезжать вместе со мной, — поразилась Жанна. — Заставляешь, — серьёзно ответил Павел и остановился. Эта странная девушка поразила его воображение и заставила забыть обо всём на свете. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что странности её проявлялись только в несвойственной молодым девушкам манере одеваться. И, пожалуй, ещё внешность. За год учёбы в Кембридже Павел привык к тому, что студентки могут выглядеть как угодно. Кто-то приходил на занятия даже в мятых футболках и плохо выстиранных брюках, и на это никто не обращал внимания. Но чтобы молоденькая девушка из России не красилась, и одевалась весьма консервативно, не имела на теле никаких тату и в носу у неё не было пирсинга — это что-то новенькое. Во всяком случае, Павел таких россиянок не знал. Ему тут же пришло в голову, что он слишком много на себя берёт, потому что не может судить о наличии тату или пирсинга на закрытых стороннему взгляду частях её тела. В конце концов, кто знает, может быть, у Жанны кольцо в пупке, и какая-нибудь выколотая пантера на бёдрах?! Он сдавленно хихикнул, представив, что спокойно интересуется у неё наличием татуировок и посторонних предметов на теле. Хотя вряд ли, уж слишком она серьёзна. И это, кстати, тоже необычное явление для молодых девушек: Жанна даже шутит с серьёзным лицом. И улыбается очень редко. Да и вообще, что это за девушка, которая в знаменитом «Харродсе», шикарном универмаге, состоящем из более трёхсот отделов, не сделала ни одной покупки! Может быть, она ограничена в средствах? Вроде бы не похоже! Пальто у неё — из первоклассного кашемира, обувь тоже великолепна. Вещи сдержанные, строгие, но сразу в глаза бросается качество. К тому же ограниченные в средствах люди не будут селиться в дорогом отеле, и приезжать на неопределённый срок в одну из самых дорогих столиц мира. Но, может быть, у неё есть на это причины? Они стояли на тёмной улице, и губы Жанны были так близко от него, что он не мог сдержаться. Павел наклонился, и очень ласково, бережно поцеловал её. Внезапно он почувствовал толчок в спину, и сзади по-английски сказали: — Гони кошелёк, быстро… — Кто это? — удивилась Жанна, отстранившись от него. — Грабители, — дрогнувшим голосом ответил Павел. — Мы же в Сохо, самом разгульном районе. — Лучше я действительно отдам им деньги, иначе это может быть опасно… Он полез в карман и протянул двум молодым мужчинам портмоне. В тусклом свете блеснули его часы. — О, «Радо», — уважительно произнёс один из воров, и ловко щёлкнул браслетом, стаскивая часы с запястья Павла. — Только не часы, — испугался парень, — это подарок отца. Там гравировка… От расстройства он говорил на русском. — Верните часы! Но воришки уже увидели в ушах Жанны серьги с бриллиантами. Один из них подошёл к девушке и протянул руку. Этого Павел уже стерпеть не мог. Он изо всех сил ударил по этой руке и толкнул нахала. В руке последнего блеснул нож. Жанна вздохнула. Вот они, современные мужчины, даже драться по-человечески не умеют, все проблемы решают при помощи ножей и пистолетов. Она расстегнула пальто и сбросила его прямо на землю. Взмахнула рукой, и один из негодяев неожиданно для себя упал. Второй оказался там же ещё через пару секунд. Павел даже не успел понять, что происходит. — Забирай свой кошелёк и часы, и пошли отсюда, — велела Жанна. — Вот это да, — Павел семенил рядом и восхищённо смотрел на новую знакомую. — Ты владеешь карате? — Немного, — уклончиво ответила она. Жанне вдруг, впервые в жизни, захотелось выглядеть более женственной, и она не стала признаваться, что владеет не только карате, но и почти всеми восточными единоборствами. А также отлично стреляет, водит машину в любых, самых экстремальных условиях, прыгает с парашютом, имеет разряд по плаванию, может взломать почти любую компьютерную базу данных, и умеет много чего ещё. Но пугать Павлика раньше времени она не стала. Её тоже неудержимо влекло к нему, и она боялась — тоже впервые в жизни — сделать неверный шаг и оттолкнуть его от себя. Эту ночь они провели в его номере отеля Гросвенор Хауз Меридиен.

***

— Толик, там Джонни опять дурит, — Любовь Андреевна показалась в ванной мужа, где Анатолий Максимович совершал утренний моцион. — Сейчас подойду, — откликнулся он и обильно смочил лицо лосьоном после бритья. Жена принюхалась и блаженно улыбнулась. Ей очень нравился этот запах. Любовь Андреевна подошла ближе и поцеловала мужа в ароматную гладкую щёку. Джонни был головной болью этой семьи. «Джонни опять дурит» — так в их семье называли бившегося головой об эвкалипт ветеринара. Этот дурачок мог разбить голову очень сильно, если его вовремя не оттащить от дерева. В прошлом году Анатолий Максимович Резник выписал себе из Австралии трёх коал. Естественно, пришлось так же обзаводиться ветеринаром — специалистом по коалам, и завозить в свой зимний сад эвкалипты. Кроме того, два раза в неделю личный самолёт Резника садился в Австралии, откуда привозились свежие листья эвкалиптов для питания коал. В зимнем саду Резника росли эвкалипты, как оказалось, непригодные для питания австралийских медведей. Требовался иной сорт листьев, поэтому и гонялся самолёт в Австралию. А с ветеринаром вышла уж вовсе забавная история. Когда Анатолий Максимович договорился с администрацией австралийского городка Ганеда, называющего себя «Столицей коал», и купил у них трёх медвежат, его практически насильно заставили взять с собой ветеринара. Когда Резник увидел этого человека, то понял, что, скорее всего, власти просто решили избавиться от него. Рыжий, с вечно всклокоченными волосами, в очках с треснувшими стёклами, Джонни был просто одержим коалами. Наверное, он даже не заметил, когда его привезли в дом Резника. Имя у ветеринара было труднопроизносимым, поэтому всеми членами семьи единогласно было принято предложение горничной Светочки звать ветеринара просто Джоном. Потом Джона переименовали в уменьшительное Джонни. Впрочем, он откликался бы и на любое другое имя. С утра до вечера он наблюдал за своими подопечными, и потребовал, чтобы его кровать стояла в зимнем саду. Этот человек был до смешного неприхотлив, и страстно обожал своих питомцев. Анатолию Максимовичу импонировала такая любовь к коалам, но порою и доводила до раздражения. Это случалось периодически, примерно раз в два месяца, иногда чаще. Когда это случилось в первый раз, после появления в доме коал, в кабинет к Анатолию Максимовичу постучалась испуганная Светочка, горничная. — Анатолий Максимович, — сбившимся голосом начала она, — там Джонни бьётся головой о дерево, весь в крови… — Кто в крови — Джонни или эвкалипт? — неуклюже пошутил Резник. Он не поверил горничной. Но сам убедился в том, что это правда. Придурочный ветеринар, приговаривая что-то, равномерно долбился головой о ствол дерева. Оказалось, что у одного из коал что-то не то с пищеварением. — Кал, кал, кал, — приговаривал Джонни в такт ударам. Тогда Анатолию Максимовичу еле удалось оторвать его от дерева и сдать приехавшим санитарам из «Скорой помощи». Хотя он подозревал, что пора сдать Джонни не в обычную больницу, а в психиатрическую лечебницу. Но этой же ночью Джонни, оборванный, полуголый, появился в доме. Для Резника осталось загадкой, каким образом иностранец, плохо знающий русский язык, сумел добраться до загородного дома. Как потом на полном серьёзе объяснил ветеринар, «по запаху». В любом случае, такая привязанность к коалам делала честь Джонни. Хотя Резник и предпочёл бы, чтобы любовь ветеринара к млекопитающим обрела бы более спокойные формы. После этого выражение «Джонни опять дурит» прочно вошло в их лексикон. Все — и родственники, и штат прислуги, и домашние, и знакомые, с удовольствием приходили посмотреть не столько на коал, сколько на «придурочного Джонни». Поэтому в зимнем саду всегда на видном месте хранилась аптечка — на всякий случай. Анатолий Максимович покачал головой, и направился в зимний сад, посмотреть, что же произошло на этот раз. Он уже остерегался вызывать «скорую», и раны на многострадальной голове Джонни промывал сам. Горничная кричала, что боится крови. Однажды даже пришлось зашивать ему голову, но этим занялась Любовь Андреевна — дипломированный врач, хотя и терапевт. Резник прошествовал по красивейшей оранжерее, и ступил в зимний сад. Там было тепло — чтобы коалы, привыкшие к определённому микроклимату, чувствовали себя, как дома. — Ну, что тут опять? — грозно спросил он. — Он слез, — взвыл Джонни, более — менее научившийся изъясняться по-русски. — Он слезал пол!!! — Ну и что? — несказанно удивился хозяин. — Естественно, он будет слазить и залазить, это ведь не игрушка, а живой медведь! Он с удовольствием оглядел плюшевую ушастую фигурку, вцепившуюся в ветку дерева. Вторая фигура покачивалась чуть ниже, из-за листьев был виден только блестящий кожаный нос. — Нет, — заорал ветеринар, — он не может лазить пол! Это плохо, очень, очень! Это — смерть! — Тьфу, дурак, — Резник суеверно сплюнул через левое плечо. — Что ты несёшь, какая смерть? — Коал умирает только земля, — плакал навзрыд Джонни, размазывая слёзы по некрасивому веснусчатому лицу. — Он умирает не дерево, земля! Резнику стало не по себе. Он вспомнил, что действительно читал о том, что коалы, чувствуя приближение смерти, слезают на землю. — Но они совсем молоденькие, — вскричал он, перекрикивая всхлипывания Джонни. — Им только два года! Ветеринар затих, и закивал головой, как китайский болванчик. — Да, да, он молодой, — согласился он, — наверное, лазил пол хотеть лезть другая дерево! — Вот-вот, хотел залезть на другое дерево, — с облегчением вздохнул хозяин. — Ну и дурак же ты, Джонни, опять перепугал меня! Да и я тоже дурак, ведь отлично знаю, что ты всегда нагоняешь страху! — Дурак, — опять согласно закивал Джонни, — дурак! Резник внимательно посмотрел в искристые глаза ветеринара. У него возникло странное чувство, что Джонни издевается над ним.

***

— Нет, ну ты прикинь! — взбешённая Мила сидела на кухне у своего дяди, знаменитого стилиста Саши Кравчука. — Эта старая дрянь трахалась с моим любовником! С моим! — И что, ты так сильно переживаешь, мамочка? — лукаво поинтересовался Саша. — Да я вообще не переживаю, этот козёл мне и даром не нужен! В нём только и хорошего, что огромный член, — взорвалась девушка. — Но какова ситуация! Я столько бабок вложила в этого урода, а он — пожалуйста, изменяет мне направо и налево, да ещё и с моей собственной мамашей! — Курва старая, — педик Саша Кравчук был лаконичен. Он женственным движением поправил обесцвеченную чёлку, падающую на лоб, и поставил на стол бутылку водки — для Милы. А для себя открыл мартини и плеснул в бокал немного жидкости, кинув туда обязательную оливку. Мила положила на кусочек чёрного бородинского хлеба (Саша заботился о своём весе) кусок буженины, и опрокинула в рот стопку водки совсем не женским движением. Саша неодобрительно наблюдал за ней. По его мнению, женщина должна следить за тем, как она выглядит со стороны. И уж совсем недопустимо ругаться матом и пить, как сапожник, как это делает Мила. Впрочем, Мила — его племянница, родная душа, единственная, кстати, которая от него не отвернулась в то тяжёлое время, когда он понял, что его влечёт к мужчинам. Поэтому к ней можно относиться более лояльно. Тем более она только что испытала настоящий шок, увидев собственную мать в постели собственного же любовника. Так что можно и выпить по такому поводу. А мать Милы, свою же сестру, Галку, он всегда терпеть не мог, даже в детстве. — Бедняжка, — он сочувственно потрепал певицу по щеке. Мила укусила маринованный огурчик и запихнула в рот бутерброд с бужениной. Саша вновь отвёл глаза. Миле не хватает утончённости, манерности. А в шоу — бизнесе без этих качеств — никуда. Перефразируя поэта, можно сказать: певицей можешь ты не быть, манерами владеть обязан. Ну, что-то в этом духе. Именно поэтому все начинания Милы проваливаются, именно поэтому её отец — продюсер, по совместительству то ли шурин, то ли деверь Кравчука, не может заставить известных поэтов и музыкантов написать песню специально для неё. Ну не потянет Мила хит, провалит только, лажанёт даже самую великолепную песню. — Знаешь что, — внезапно озарённый идеей, произнёс дядька, — твой отец должен вложить деньги в раскрутку группы, а не твоего сольника. Если ты будешь петь в группе, то быстро станешь популярной. — Здрасте, я ваша тётя, — Мила отстранилась и уставилась на Сашу. — Да нет, мамочка, ты путаешь, — пошутил он, — пока что это я — твой дядя! Впрочем, можешь считать меня и за тётю… Мила расхохоталась. Вот что ей нравилось в дядьке — это абсолютная искренность и самоирония. Он знает, что голубой, и знает, что все остальные тоже знают. И ничуть этого не стыдится, хотя и не выставляет на показ, само собой. — Ну что ты смеёшься? — обиделся он. — Я ведь серьёзно говорю. Помнишь, лет пять назад на эстраде выступала эта… как её… Артемида? Ну, помнишь? Такие песенки слащаво — плаксивые… — Ты с Булановой спутал, — отмахнулась Мила. — Нет, я про Артемиду. Так вот, она поняла, что уходит в тираж, и быстренько вышла замуж, уехала за границу и несколько лет оттуда носа не показывала. А потом вернулась, и поёт уже в составе новой группы. «Импульс». Да ты слышала, конечно же, эти песенки по всем радиостанциям крутят! Так что тебе пора, мамочка, менять приоритеты! — Я так и собираюсь делать, — уверила его Мила и опрокинула очередную рюмку «Гжелки». — Будешь выступать в группе? — обрадовался стилист. — Я тебе и имидж новый сооружу… Он сделал глоток мартини, отставив мизинчик с длинным ногтём в сторону. — Я собираюсь выйти замуж, балда, — Мила ласково посмотрела на Кравчука, — тоже, между прочим, как Артемида…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Малик сидел в своей роскошной джакузи и недовольно смотрел на пузырьки пены. В первый раз в жизни он позаимствовал из ванной дочери этот нежно-розовый флакон, чтобы узнать, почему Жанна тратит так много денег на эту мыльную добавку к ванне. Не в том смысле, естественно, что он хотел запретить ей покупать пену для ванны известных мировых брендов, а затем, чтобы убедиться, что эти средства и в самом деле так божественны. Ну и что?! Ничего особенного! Такое чувство, будто ты лежишь в мыльных пузырях, и сам ты — один из них. Сильный сладковатый аромат не давал ему покоя, беспокоил его очень сильно, будил какие-то давние воспоминания. Малик хотел выйти из пены, но почему-то не мог себя заставить, словно прирос к чёртовой джакузи. Ему очень не хватало дочери. Без неё он чувствовал себя незащищённым, хотя никогда не признался бы ей в этом. Ему срочно понадобились базы данных по нефтяным месторождениям — Малик решил заняться добычей нефти, и ему срочно требовалось обсудить это с Жанной. Лишь она одна могла найти доступ к этим базам, и согласиться с отцом, что пора им выходить на другой уровень. Сколько можно контролировать рынки и торговлю наркотиками! Давно пора снимать сливки и с самого прибыльного бизнеса в истории человечества — нефтяного! Но без Жанны он не хотел начинать, Малик давно привык обсуждать все свои дела с дочерью. С малых лет она заменила ему сына, он обучил её всему, что знал сам. Но компьютер Жанна знала в совершенстве, тогда как Малик мог едва ли набить небольшой текст на клавиатуре, и всё. Тем более он привык доверять дочери, она была не по годам умной и сообразительной, деловое чутьё у неё было развито великолепно. Жанна не раз давала отцу мудрый совет, который действительно помогал ему. Поэтому он лучше дождётся дочь из Лондона, и потом обсудит с ней свой план. Жанна обязательно внесёт дельное предложение, в этом он уверен. Дочь не станет противиться, ведь нефть — это очень перспективное направление. И кому как не Жанне понимать это! Она вообще очень умная девочка, в него пошла… Малик самодовольно ухмыльнулся, и наконец вспомнил, откуда ему знаком этот запах, исходящий от пены. Когда — то духами с очень похожим на запах пены ароматом пользовалась его жена — единственная женщина, которую он когда-то любил, кроме дочери, конечно…

***

Он снова потянулся и почувствовал лёгкое движение за спиной. Жена внесла поднос, на котором стояла чашка лиможского фарфора, фарфоровая сахарница, и на фарфором же блюдце лежал ломтик лимона и расплывалось ярко-жёлтое пятно от мёда. — Спасибо, Люба, — поблагодарил Анатолий Максимович и тепло взглянул на неё. Подумать только, они прожили вместе двадцать семь лет, у них сын, а он до сих пор любит жену, и не смотрит на других женщин. Наверное, именно это и называется семейным счастьем: когда двое, вне зависимости от времени и обстоятельств, не скучают в обществе друг друга и не надоедают друг другу. Ему вдруг захотелось совершить какой-нибудь мальчишеский поступок, прыгнуть, закричать от радости, побежать в оранжерею и сорвать орхидею, чтобы подарить её жене… Резник рассмеялся, представляя, как будет выглядеть в глазах жены, если принесёт ей варварски сорванную любимую орхидею… — Ты чего? — забеспокоилась супруга. Она нервно запахнула халатик из тончайшего натурального шёлка, больше похожий на кимоно, и поправила волосы, уложенные в безупречную причёску. Любовь Андреевна всегда была безупречна — даже когда ложилась спать. Наверное, это немудрено, когда в доме проживает твой личный косметолог и парикмахер, но всё-же довольно приятно. — Совсем забыла, — ахнула жена и вернулась от двери, в которую уже собиралась выйти. — Звонила Тася, она приедет завтра… — Завтра? — забеспокоился Анатолий Максимович, — а почему так сразу, без приглашения? — Настенька будет поступать в институт, и на это время они остановятся у нас, — пояснила жена. — Но сейчас только конец апреля, — удивился хозяин, — Настенька ещё и школу не закончила! — Она закончила школу с золотой медалью, поэтому её отпустили пораньше, — сухо объяснила Любовь Андреевна. Супруг недовольно засопел. Конечно, он терпеть не может ни Тасю, ни Настеньку, но, в конце концов, они — сестра и племянница Любови Андреевны. И, если им понадобится приехать в Москву — она не будет протестовать. И, если им понадобится прожить здесь несколько месяцев, пока с Настей будут возиться репетиторы, и та будет сдавать вступительные экзамены, она с удовольствием будет терпеть их присутствие. Потому что они — родная кровь, её кровь. И пусть он не любит крикливую Тасю, пусть едва терпит Настеньку, которая в свои неполные семнадцать сделала три аборта. Пусть. Но она, Люба, создаст все условия своей семье, и Толику придётся смириться. В конце концов, когда она выходила за него замуж, он был нищим студентом. И после всего, что она вынесла, она заслуживает хотя бы такой малости! Тем более что дом — огромный, и Толик может не встречаться с родственницами, если не захочет. Люба поселит их в дальних гостевых комнатах, чтобы они не мозолили глаза супругу. Он может месяцами не видеть их, особенно если учесть, что работает с утра до ночи. Это слияние двух крупных компаний в одну корпорацию подкосит его здоровье — он спит по три часа в сутки! И это в лучшем случае! Люба покачала головой, и подумала, что, после того, как две компании объединятся и у мужа появится больше свободного времени, они обязательно слетают куда-нибудь отдохнуть. На Сейшелы, к примеру. Нет, лучше на Багамы — там у них вилла. Или Гавайи. Понежиться на тёплом солнышке, искупаться в океане, и отдыхать. Самое то, что доктор прописал!

***

— Твоя бабушка — просто чудо, — простодушно высказался Павлик. — Удивляюсь, что продавцы попросту не подарили ей тот парик! Она так очаровательна, что на неё невозможно сердиться! — Ты её просто не знаешь, — Жанна не была удивлена этими словами Павла. Она тоже считала, что бабушка очаровательна и мила, но только в те моменты, когда не давала себе труда позаимствовать что — либо из магазина. Они сидели в кафе отеля, и пили чай с молоком. Жанна бы предпочла пиво, но только что пробило пять часов вечера, а это священный для англичан момент чаепития — файф о клок. Во всех кафе и ресторанах подают чай с молоком, сливками, лимоном, и множество печёных изделий — булочки, тарталетки с различными начинками, вафли и пр. В Москве Жанне было бы безразличны определённые традиции, но здесь, в чужой стране, а, главное, в присутствии мужчины, который заинтересовал её, она вдруг захотела выглядеть настоящей английской леди. Жанна ни секунды не сомневалась в том, что бабуля не просто забыла снять с головы дорогущий парик из натуральных волос, прекрасно выполненный и, безусловно, подходящий ей. Камилла Аскеровна попросту не желала мириться с четырёхзначной суммой на ценнике. И, сколько бы её внучка Жанна или сын Малик не уверяли в своей стабильной платежеспособности, Камилла Аскеровна упорно продолжала уносить обновки на себе. Много раз её уже ловили в московских магазинах, ещё чаще — нет. Продавцы то ли не замечали, то ли просто пожилая женщина благопристойного вида была вне подозрений, как жена Цезаря. Жанна, неизменно сопровождавшая бабулю по бутикам, уже и ругалась, и запрещала ей совершать подобные поступки, и жаловалась отцу, Малику. Бабуля обычно побаивалась своего сына, но только не в этой ситуации. Каждый раз она клялась и божилась, что больше не притронется ни к одной вещи в магазине, но не проходило и месяца, как Жанна обнаруживала у неё очередную дорогую безделушку или новую одежду. Не смогла она удержаться от соблазна и в «Харродсе», хотя перед этим Жанна провела с ней специальную беседу, после которой почувствовала себя выжатой и усталой. И вот надо же — бабуля, оказывается, в очередной раз не послушала её, и, если бы не Павлик, снова выполнивший роль переводчика, неизвестно, чем бы это закончилось… Жанна поймала себя на том, что она не отрываясь смотрит на этого молодого человека. В первый раз в жизни ей понравилось в мужчине всё: и светлые, аккуратно подстриженные волосы, и серые глаза, и слегка выступающие скулы, а ямочки на щеках ей неудержимо хотелось поцеловать. Когда Павел улыбался, то был похож на ангела, и это покорило Жанну. Она никогда не видела, что мужчины ТАК улыбались. И никогда не видела ТАКИХ мужчин — небрежно — элегантных, не нарочитых, мягких, добрых, чутких, не стесняющихся своей доброты. Казалось, что Павлик может решить все свои проблемы только лишь с помощью улыбки. Раз — и все вокруг тают. А Жанна привыкла совсем к другому оружию: она вооружалась резкостью и агрессивностью, и это всегда срабатывало. Оказывается, она даже не знала, что, помимо этого, существуют и другие методы. Павлик что-то рассказывал, ямочки на его щеках появлялись и исчезали, а Жанне казалось, что это всё происходит во сне. Прошедшая ночь только подтвердила догадки девушки о том, что Павлик — это её принц на белом коне. Обычно Жанна, резкая и сильная в жизни, предпочитала такой же секс — резкий, даже агрессивный. Но сегодня ночью она вдруг поняла, что просто не знала другого — нежного, трепетного, когда партнёр изо всех сил стремится доставить тебе бездну наслаждения, и ты уносишься в эту бездну, не думая ни о чём. Бабушка, конечно же, обо всём догадалась, но предпочла молчать, чтобы захваченная страстью внучка не обрушила на неё свой гнев, ещё не выветрившийся после вчерашних событий в «Харродсе». — Так мы договорились, ты не уедешь? — волновался Павлик. Он держал её за руку, и боялся отпустить. Жанна представлялась ему чудом, и он боялся, что, если отпустит её, волшебство может рассеяться. — Не уеду, — улыбнулась она. — Бабушка хочет развеяться, она любит Европу. Одну её оставлять нелогично и даже опасно, хотя и очень выгодно в материальном плане: сам видел, как она бережёт деньги! Павлик захохотал. Его умиляла манера Жанны рубить сплеча. Так обычно делал только его отец, и то далеко не всегда. А сам Павлик старался обходить деликатные и щекотливые темы стороной. И обычно предпочитал таких же деликатных и беспроблемных девушек. Но Жанна — это было нечто. Павел понял, что впервые за свои двадцать семь лет влюбился — так, что потерял голову. Он смотрел только на неё, и видел только её. И, самое главное, он ХОТЕЛ видеть только её, и никого больше! — Ты уже была в Англии раньше? Жанна отрицательно качнула головой, и перевела разговор на другую тему. Не рассказывать же ей, ПОЧЕМУ она никогда не была за границей. Она даже развеселилась, представив себе округлившиеся глаза этого светловолосого нежного парня в тот момент, когда она будет рассказывать о себе. Незачем ему знать это! Во всяком случае, пока. И так он был поражён, увидев, как легко она расправилась с грабителями. — Ну, какие у нас планы, мой путеводитель? — Как скажешь, — переключился Павлик, — куда хочешь: в Вестминстерский дворец? Здание Парламента хочешь посмотреть? А пройтись по Пикадилли? — Это та улица, о которой поёт Вайкуле? — приободрилась Жанна. — Знаешь что, я хочу посмотреть всё! — О кей, — ответил ничуть не удивлённый Павел. — Тогда мы сначала пройдём по Пикадилли, затем выйдем на Трафальгарскую площадь — там очень красивые фонтаны, затем по набережной дойдём до Парламента и Вестминстерского аббатства, заодно посмотрим на Биг Бен, всё это располагается рядом. Ну а потом перейдём на другой берег Темзы по Вестминстерскому мосту, и окажемся у Лондонского глаза, это огромное колесо обозрения… Покатаемся, и, пожалуй, зайдём в ресторан. Ну, как тебе программа? — Чудненько! Только, пожалуйста, не в традиционный английский ресторан, — взмолилась Жанна. — Меня от одного вида не прожаренного бифштекса в дрожь бросает! — А ещё у английской говядины, когда она гуляет по пастбищам, случается ящур, — подхватил Павел. — Не волнуйся, я поведу тебя в Меззо! Жалко, что столик раньше не заказали, но попробуем уладить этот вопрос! Там работает мой знакомый метрдотель, его сын тоже учился в Кембридже…

***

Мила с ненавистью смотрела на своего отца. Ну, где это видано, чтобы родной отец, особенно если он ещё и твой продюсер, был так холоден и равнодушен к тебе — и как к дочери, и как к певице. Она только что пыталась выдать ему идею Саши Кравчука, о том, что на Миле Илиади как на певице следует поставить крест — уж слишком долго она держится за эстраду. И то не держится, а цепляется за её край, словно сорвавшийся с горы альпинист. Пора уже организовать новую группу — и Мила будет там солировать вместе с другими девушками. Этим можно убить сразу двух зайцев: новые группы очень нравятся зрителям, это — во первых, ведь можно рассматривать сразу нескольких хорошеньких девушек или юношей, а во-вторых, вдвоём или втроём вытянуть песню гораздо проще. И песня звучит уже по-новому! Правда, все певцы, наоборот, стараются уйти из групп, чтобы начать сольные карьеры, а у Милы получается всё наоборот. Впрочем, не только у неё. Говорил же Саша Кравчук, её дядька, про Артемиду. Вон она-то теперь вся в шоколаде, хотя и организовала группу «Импульс». Этот «Импульс», состоящий из двух худосочных крашеных блондинок, сейчас ездит по гастролям, выступает в модных клубах и гребёт бешеные бабки за выступление. Это именно то, чего так не хватает Миле. Но отец, глупый — глупый, равнодушный Владимир Ильич Ковалёв, воспринял её предложение о создании группы в штыки. Мол, Милу — то все знают, а группу ещё раскручивать нужно, денежки вкладывать. — Как ты мне надоел, — вырвалось у певицы, — я же не просто артистка, я ещё и твоя дочь! Забыл? — Ну что ты начинаешь, — раздосадовано потянулся Владимир Ильич, — я же говорю, нет у меня таких денег! — Так займи, — заорала дочь, — делай, что хочешь, укради, убей, наконец, но сделай что-нибудь! — Что, например? — инертно поинтересовался отец. Он сидел в любимом, изрядно потрёпанном кожаном кресле, и раскуривал трубку. Мила в сердцах выбила у него трубку изо рта и выскочила из комнаты, хлопнув дверью. Как же она ненавидит его, родного отца, да и мать тоже! Была бы у неё такая возможность — она давным — давно ушла бы из дома. Но для этого нужно снимать квартиру. А такой довольно известной личности, как Миле Илиади, не пристало снимать хибару на окраине столицы. Ей понадобится как минимум «двушка», и притом в центре, с хорошим ремонтом и мебелью. Иначе вся тусовка потом будет говорить, что Мила настолько вышла в тираж, что ей не хватает денег даже на то, чтобы снять жить в приличном месте. Её «однушку» на окраине тут же обзовут конурой, и слух об этом разнесётся далеко за пределы её круга общения. В гости, естественно, к ней никто не придёт, и, если вдруг она кого и пригласит, будут отмахиваться и в притворном ужасе заявлять, что не поедут в бомжатник на «край земли». Вот такая уж московская тусовка. А снимать приличную квартиру в центре — это тратить на неё ежемесячно долларов шестьсот как минимум. Плюс еда, одежда, машина… Всё это выльется в — три — четыре тысячи долларов. Нет, Миле не по плечу такие расходы. Особенно если учесть, что с некоторых пор за выступление ей стали платить всего триста баксов. В принципе, она могла бы жить у Валеры, но после того, что отчебучила её мамаша, это было невозможно. Всё-таки у Милы была гордость, а к Валерке, этому мудаку, она больше ни за что не сунется. И пусть катится к чертям со своим огромным членом! Хлопнула дверь, в квартиру вошла Галина. «Появилась, шлюха, — злобно подумала девушка, — от очередного любовника!» Отец давно знал о похождениях жены, но отчего-то не пресекал их. Вернее, ему не удавалось этого сделать. Для Милы же стал большой неожиданностью тот факт, что отец знает, и терпит. Он даже не позволял себе сказать хотя бы слово в адрес жены — плохое слово. Наверное, он до сих пор был без ума от Галины, и жутко боялся, что она когда-нибудь просто не придёт. Мила же цинично считала это наилучшим выходом из сложившейся ситуации. Во всяком случае, в этой квартире на одну ненавистную рожу станет меньше. Скорее бы приехал Павлик! Она тут же заставит его сделать ей предложение, и переедет в шикарный особняк Резников. Вот там люди действительно живут, по-настоящему! Это же надо — на крыше дома у них специальная вертолётная площадка. А в аэропорту у Анатолия Максимовича в ангаре стоит собственный самолёт, который два раза в неделю гоняют за свежими листьями эвкалипта для этих придурочных коал. А ветеринар чего стоит! Глупый, чрезвычайно щедрый Резник платит ему бешеные тысячи, годовое содержание этого идиота составляет порядка восьмидесяти тысяч долларов. И за что? Этот Джонни одевается, как бомж, думает и говорит только о своих коалах, и ни на что другое больше не способен. Зачем ему эти деньги? Другое дело Любовь Андреевна! Она не перетруждается, руководит каким-то благотворительным фондом, то ли для детей — сирот, то ли для инвалидов. Она специально пригласила на постоянное проживание в свой дом личного парикмахера, косметолога, массажиста. В доме у них есть специальный тренажёрный зал, где она отрабатывает свои упражнения с личным тренером. Когда Мила будет её невесткой, она тоже станет пользоваться всеми благами этого дома. Вернее, не дома, а настоящего дворца. Это она живёт в жуткой, пусть и трёхкомнатной, с евроремонтом, конуре. А Резники живут в пятиэтажном особняке. Шикарное, в классическом стиле, с белыми колоннами, зелёными лужайками, роскошными клумбами, с бассейном под стеклянным куполом, сооружение похоже на Белый дом. Даже не скажешь сразу, что в нём живёт одна семья. На первом этаже у них тренажёрный зал, подсобные помещения, и громадная, оборудованная современной бытовой техникой кухня. Ещё там располагается прачечная и винный погребок. На втором этаже — столовая, в которой можно принять сотню гостей, гостиная с камином и кинозал. И, кажется, гардеробная комната. На третьем — спальни хозяев и Павлика, и комнаты для гостей. И, конечно же, каждая комната оборудована своей ванной и туалетом. На четвёртом — рабочие кабинеты и оборудованные места для парикмахера, массажиста и косметолога. А на пятом — оранжерея, зимний сад и огромная веранда с балконом, на которой летом все собираются и пьют чай. Ну и, конечно, на многокилометровой территории находится ещё один дом — для прислуги и обслуживающего персонала. Кухарки, охранники, горничные, садовники, водители, телохранители, штат помощников и прочие и прочие — все они живут гораздо лучше Милы. Уж, во всяком случае, получают они приличное жалованье, плюс бесплатное жильё и еда. Мила взволнованно поднялась с дивана и заходила по комнате. Подумать только, скоро всё это будет принадлежать и ей тоже! Какая же она была дура, когда пять лет назад отвергла предложение юного Паши Резника. Но тогда она была исполнена сумасшедших надежд и радужных планов по части сольной карьеры, она тогда была чуть ли не на вершине Олимпа, и предложение друга детства Павлика прошло мимо её ушей. Она тогда, кажется, даже высмеяла его. Мол, кто ты такой — сынок олигарха? А я — знаменитость, причём карьера моя сделана мною самой, а ты есть только за счёт своего папочки! Эх, подсказал бы кто-то ей, молодой и наивной, что карьера карьерой, а тыл должен быть надёжно обеспечен! Ну кто мешал тогда Миле Илиади выйти замуж, и продолжать петь? Робкий, деликатный Павлуша ни за что не стал бы вставлять ей палки в колёса! Но зато теперь, когда её сольная карьера провалилась, она жила бы спокойно, и в ус не дула. Даже не так! Её карьера бы никогда не провалилась с денежками Резника. Уж тот-то не пожалел бы, отстегнул щедрую сумму на новый альбом для невестки. Миле внезапно пришла в голову идея, и она выскочила в зал, где отец продолжал дымить своей трубкой. — Слушай, — начала она, — а почему бы тебе не обратиться к Резнику? Вы же с ним друзья, и он может дать тебе денег на мою раскрутку! — Когда в дружбу вмешиваются деньги, это уже перестаёт быть дружбой, и становится деловым сотрудничеством, — попыхивая трубкой, как Шерлок Холмс, сказал Владимир Ильич. — Вообще-то смею напомнить, — ехидно начала Мила, — что я — твоя дочь! А близкородственные связи всегда выше дружеских! — Толик прежде всего бизнесмен, — спокойно ответил отец, — и не даст денег на заведомо проигрышный вариант, устаревший проект! — Это я — устаревший проект? От обиды на глаза у Милы навернулись слёзы. Она схватила одну из китайских ваз семнадцатого века, которые собирал Владимир Ильич, и с удовольствием грохнула ею о паркет. Ей доставило несказанную радость видеть боль и отчаяние в глазах отца — те же самые чувства, которые он не желал разглядеть в глазах дочери.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

— Здравствуй, Тася, здравствуй, Настенька, — скороговоркой поздоровался с родственницами жены Анатолий Максимович Резник. Когда он вышел к ужину, приехав с работы пораньше, то застал обеих родственниц уже поглощающими пищу. Он досадливо обругал себя, что забыл про приезд дам с Украины, и специально торопился домой, чтобы побыть с женой. Ведь за последние месяцы, когда готовилось слияние двух компаний, он почти не видел её. И, в кои-то веки решив оправдаться ранним возвращением домой, встретил Настеньку и Тасю — племянницу и сестру Любы. Почему он не любил ни ту, ни другую, он уже точно не помнил. Просто где-то в голове отложилось, что был какой-то негативный случай, связанный с этими женщинами. А вот какой… Но теперь ассоциативная память услужливо напоминала ему, что этих дам он только терпит. Резник положил льняную салфетку на колени, и позволил прислуге обслужить себя. Ирина, работающая в его доме много лет, положила ему в тарелку кусок нежно-розовой, с хрустящей корочкой, свинины, и придвинула поближе тарелку с греческим салатом. С некоторых пор Анатолий Максимович стал замечать, что у него появляется брюшко, поэтому ему пришлось отказаться от гарниров и десертов. Он заметил, что перед упитанными родственницами стоят тарелки, полные всякой снеди — женщины активно поглощали пирожки с мясом, свинину, бутерброды с красной и чёрной икрой, калорийный салат из копчёной курицы с ананасами, и многое другое, что в изобилии стояло на столе. — Ну, как доехали? — обратился он к здоровой, похожей на гренадёра Тасе. Над верхней губой у неё торчали жёсткие усики. — Та мы летели, на самолёте, — с непередаваемым хохляцким говором ответила та. — На поезде долго и муторно… Та вы кушайте, кушайте… Резник принялся за еду. Такое чувство, будто это он в гостях у них, а не они сидят за его столом. Это фрикативное «г» его просто убивало. Он вовсе не был против украинцев, и обычно никогда не раздражался, слыша чужую речь. Но только не в этом случае. Отчего — то и Тася, и Настенька так выговаривали букву «г», что казалось, будто они говорят её в последний раз в своей жизни — слишком громко, с надрывом, словно издеваясь над ним. — Мы не на долго, — начала Настенька, умильно глядя на него маленькими поросячьими глазками, — на три чи четыре мисяца… Резник чуть не поперхнулся маслиной из салата. Целый квартал — разве это считается недолго? И вообще, почему эту дебелую, с рыхлым телом перезревшую девицу называют Настенькой? По мнению Анатолия Максимовича, имя Настенька подходит хрупкой, очаровательной девушке с большими глазами, а не этому свиноподобному существу с вытравленными перекисью, жёсткими волосами. Ей бы тоже не помешало сесть на диету, для такой молодой особы, только что закончившей школу, она непомерно толста. Но ей, кажется, было наплевать на это. Девица с удовольствием уписывала вкуснейшие, калорийные пирожки с печенью трески, и в ус не дула. Хотя нет, в ус не дула её мамаша, у Настеньки усов не было… Резник хохотнул. Люба, питавшаяся преимущественно салатами из овощей, подозрительно взглянула на него. Он отвёл взгляд и, стараясь быть гостеприимным, снова спросил: — А в какой институт ты будешь поступать? — В институт? — удивилась Настя. — Та ни, в колледж… Резник удивлённо поднял взгляд на жену, и та, опустив глаза, поспешно стала ковырять вилкой в своей тарелке. Вот, значит, как… Люба утверждала, что умная, закончившая школу с золотой медалью Настенька будет поступать в институт, а она, значит, решила не тратить пять лет, и пойти учиться в колледж. Который, собственно, можно считать обычным ПТУ. — А что, на Украине колледжей мало? — не вытерпел он. Ведь если институт — то московский, понятное дело, престижнее. Но уж училище — извините, подвиньтесь, их и в бывшей социалистической республике хватает! — Злой ты какой, Толя, — выговорила Тася. — Тоби жалко, что ли? Хай живе девка…Не объист… — Хай, — согласился он. — Мени ни жалко, повирь…Хай ист, скильки влезет… На него напало безудержное веселье. Тася приехала на Украину лет пятнадцать назад, и не могла разговаривать на чистом украинском языке, отчего коверкала слова, путая их и смешивая украинский язык с русским. Анатолий Максимович прекрасно понимал всю эту кухню: созревшую девицу, сделавшую как минимум три аборта, мать решила сбыть с рук. И, так как они живут в какой-то станице, где нет других учебных заведений, кроме школы, Настеньку надо везти в город. Значит, Тасе придётся платить за её обучение, содержать её на это время, кормить, одевать, оплачивать квартиру. Но самое главное — следить за распутной девкой. А, притащив её в Москву, хитрюга сразу убивает всех зайцев: девка будет под присмотром, это раз, во-вторых, ни за что платить не надо, и в-третьих, глядишь, она подцепит себе московского кавалера, и останется жить в Москве. Конечно, Резник понимал материнские чаяния, но ему было что возразить. Что касается содержания — без проблем, он не жадный. Сколько понадобится Насте на период обучения — он даст. И не станет жалеть денег на вещи и, естественно, питание для неё. Но, что касается присмотра… Пардон, кто же будет этим заниматься? Он с утра до ночи на работе, да и не нанимался нянькой, Люба тоже занята в своём благотворительном фонде. И жениха для Настеньки они подыскивать не будут — в их кругу общения сплошь нефтяники да газовики, политики, да ещё, пожалуй, несколько семей из мира искусства. Вряд ли кто- то из высокопоставленных чиновников согласится женить сына на этой девушке. Так что с кавалерами ей придётся разбираться самой. И это самое опасное. Бедовая девка влетит в какую-нибудь неприятную историю, как пить даст, влетит. А ему вовсе не хочется разбираться с её женихами. Лишние проблемы ему ни к чему. — А Павлушко когда прииде? — ласково пропела Настенька. Резник сглотнул. Неужели она метит на его сына? Но ведь они двоюродные брат и сестра. А у нас — не Европа, среди кузенов не принято жениться. И слава Богу! — Мы сами ждём со дня на день, — радушно ответила Любовь Андреевна и подложила племяннице щедрую порцию свинины. — Та ну шо вы, я же не лошадь, стильки не зъим, — жеманно протянула Настенька. — Зъишь, зъишь, — пробормотала Тася, — чоловик — не свинья, усё зъист! Они с дочкой громко расхохотались, сверкая одинаковыми золотыми зубами. Резник вздохнул и отодвинул тарелку. У него начисто пропал аппетит.

***

Малик рвал и метал. Сейчас ему как никогда нужна была дочь, ему требовалось посоветоваться с ней немедленно. Но, как назло, её мобильный телефон был отключён, и, по всей видимости, она не собиралась возвращаться из Англии. Загуляла она там, что ли, до такой степени, что забыла позвонить отцу? Перед её отъездом Малик договорился и с матерью Камиллой Аскеровной, и с Жанной, о том, что они будут созваниваться каждый день. Отдых отдыхом, но Жанне нельзя отключаться от работы надолго. Малик настолько привык полагаться на дочь в своих делах, что не решался обойтись без неё и принять важное решение. А принять его требовалось немедленно. На одном из подконтрольных ему рынков случилось ЧП. Пятеро азербайджанцев избили трёх курсантов военного института. Те, конечно, сами виноваты, в драку полезли первые, но в силу численного неравенства их увезла «Скорая помощь». Вернее, увезла двоих. Третий курсант, в рваном кителе, с разбитым лицом, доковылял до расположения своего батальона, и оповестил своих криком «Чурки наших бьют». Это случилось вчера, и Малику об этом никто не доложил. Видимо, сочли мелочью. Зато сегодня, примерно в обед, к рынку подъехали «Икарусы», оттуда, как горох, посыпались курсанты — порядка четырёхсот человек, не меньше, и принялись крушить рынок и избивать торговцев. Малику уже доложили, что армейское братство, потрясённое вчерашними событиями, сегодня, с самого утра отправило гонцов в автопарк, где они заказали два автобуса — гармошки. Отсидели первую пару на лекциях, и во главе с сержантами выдвинулись в автобусах на рынок. По всем правилам военного искусства оцепили рынок и начали натуральную зачистку. Взволнованный Тофик, смотрящий рынка, родной племянник, позвонил ему с места событий. Малик, разумеется, не поехал сам, а послал своего человека проверить. Человек вернулся и чётко объяснил, что рынок не сможет функционировать в нормальном режиме по меньшей мере пару недель. А это колоссальные убытки! Продукты испорчены, лотки с фруктами перевёрнуты, торговцы избиты — многие до травматичного состояния. Большая часть торговцев попала в больницу: курсанты били их намотанными на руку ремнями с бляхами, основным оружием военнослужащих. Торговцы и охранники пытались откупиться и совали парням пачки денег. Но те со смехом бросали их в воздух, словно конфетти. В арьергарде курсантов шли мародёры — пенсионерки. Они, пользуясь моментом, хватали продукты, уцелевшие под натиском и сапогами курсантов, и набивали ими полные сумки, радуясь сложившейся ситуации и неожиданной халяве. Торговцы пытались бежать, но рынок находится возле дороги с интенсивным движением, что делало попытки торговцев практически невозможными. Курсанты догоняли их, сбивали с ног и били сапогами. Один из торговцев пытался спрятаться на крыше собственной палатки, но был атакован курсантами, которые с помощью ремней сделали своеобразное лассо и сбросили его с крыши на землю. Но и это ещё не всё! Разгорячённые курсанты, почувствовавшие запах крови, уселись в автобусы и поехали к другому рынку, находящемуся в нескольких километрах от этого. Они успели разбить стёкла в маленькой гостинице на территории рынка, тоже принадлежащей Малику, когда приехал ОМОН и СОБР. Курсанты были блокированы отрядами, с помощью проведённых переговоров они пришли к общему консенсусу — так, кажется, говорят русские, и наконец убрались с территории Малика. Самое неприятное, что никто и не подумал наказать курсантов: бойцы отрядов ОМОНа и СОБРа тоже в своём роде армейцы, так что у них с курсантами возникло полное взаимопонимание. Как же, ведь они выступали против чурок! Спасибо Рафату, он отреагировал оперативно. Это не Тофик, щёголь и Казанова, любимчик девушек, член КВН-овской бригады «Парни из Баку». Тьфу ты, какой бригады, команды… Малик покачал головой. Зря Шахид поставил Тофика смотрящим на этот рынок. Не тянет он, красавчик, совсем не тянет. Жаль, конечно, ведь родной племянник, своя кровь. Но Рафат — тоже племянник, оба они сыновья брата, Шахида. Но Рафат — умный, жестокий, сообразительный, ловкий, весь в Шахида. А Тофик — прямо, тьфу, размазня. Но нужно что-то решать, причём срочно. Нужно раз и навсегда положить конец подобным мероприятиям. Это очень сильно подрывает положение азербайджанцев — и финансовое в том числе. Обидно, что, если бы рынок контролировали русские, то курсанты не стали бы затевать подобную расправу. У русских с русскими всё решается иначе. Придёт человек от курсантов к русскому смотрящему, они посидят, выпьют водки, и договорятся между собой спокойно — без кровопролития и огромного ущерба. Смотрящий даст курсанту денег — на лечение для пострадавших, и отвезёт в их военное училище машину с продуктами. На этом и кончатся их разногласия. И он, Малик, тоже сделал бы так, кабы к нему обратились сначала. Но не обратились ведь… Русские хотят войны, они не любят жителей Кавказских республик. И почему, спрашивается, особенно если учесть, что азербайджанцы — вторая по численности национальность в Москве, после русских? В столице их около полутора миллионов, так давно пора бы привыкнуть и жить, не трогая друг друга. Так нет же, русские постоянно унижают азеров, стремятся показать тем, что они — люди второго сорта. А это очень плохо, потому что даже правительство России приняло азербайджанцев и их культуру. Открыты азербайджанские школы, существуют азербайджанские культурно — развлекательные центры, а ансамбль « Соловьи Азербайджана», наверное, знают почти все русские! А чего стоит Кара Караев! Этот великий композитор не только был ректором консерватории им. Чайковского, но и руководителем Союза композиторов, несмотря на азербайджанское происхождение! Так уж повелось, что азербайджанцы контролируют многие овощные рынки и оптовые базы Москвы. Ну и что, надо же и им как-то жить! И у них свои семьи, которые надо кормить! Кроме того, русские, особенно москвичи, не хотят работать, пачкать свои руки на рынках. Русские ленивы и недальновидны, они не видят возможности заработать деньги, хотя те валяются у них под ногами. И, раз они не собирают денежный урожай, почему не собрать его азербайджанцам? Кто же будет торговать, кто будет поставлять овощи и фрукты? Без азербайджанцев не обойтись. Не они — так другая бы нация торговала! Так почему русские так агрессивно настроены против азербайджанцев? Малик покачал головой. Он жил в столице около семнадцати лет, но каждый год исправно ездил в родную Ленкорань — на мартовский новруз — байрам, праздник прихода весны. Это один из главных и любимых азербайджанских праздников, наряду с Новым годом и религиозным Рамазаном. В советское время новруз байрам праздновался неофициально, так как советская власть запрещала это делать и даже подвергала наказанию ослушавшихся мусульман. Но даже тогда в каждой азербайджанской семье отмечали этот праздник, подтверждая многовековые традиции. А уж сейчас, при нынешней демократии и свободе, было бы вовсе глупо сидеть в эти праздничные дни в Москве, тогда как родственники, оставшиеся в Ленкорани, готовятся к празднику за месяц и насыщают его различными обрядовыми действиями. Малик отдыхал, общался с многочисленной роднёй, слушал звуки, издаваемые народными инструментами — сазом, таром, кеманчой, ел гутаб и плов, пил айран и чай из необычных национальных