Смерть по вызову

ПО ВЫЗОВУ

Андрей ТРОИЦКИЙ

Анонс

Происходит серия жестоких убийств на квартирах больных, вызывавших `Скорую помощь`. Подозрение падает на молодого врача Антона Ирошникова, и следователи не сомневаются в его виновности. Его может спасти только чудо или помощь профессионала. И вот к расследованию приступает опер в отставке Егоров…

Пролог

По дороге с работы домой в холодном вагоне пригородной электрички врач «скорой помощи» Антон Ирошников размышлял о событиях последних дней своей жизни. Было о чем подумать. Сегодня, едва Ирошников закончил суточное дежурство, во дворе подстанции «скорой» к нему подошли двое в штатском, предъявили документы и попросили проехать с ними в межрайонную прокуратуру. Там Ирошникова продержали там весь день, и спасибо ещё отпустили. Допрашивали в качестве свидетеля по делу об убийстве. Обстоятельства этого дела в общих чертах объяснили. В прошлое суточное дежурство Ирошникова около часа дня от диспетчера направления поступил вызов, плохо стало с одной старушкой. Врач с водителем приехали на место. Ирошников, работавший один, без фельдшера, неделю как заболевшего, поднялся в квартиру. Дверь старушка сама открыла, провела врача в комнату. Коммунальная берлога, с соседями. У бабушки ишемическая болезнь сердца, стенокардия, в просторечье грудная жаба. К приезду «скорой» ей уже стало лучше. Ирошников снял кардиограмму, поставил горчичник на сердце, сделал укол папаверина и посоветовал вызвать участкового врача. Эта Анна Петровна принимала нитроглицерин, а он действует всего три минуты. Ирошников посоветовал попросить участкового врача выписать нитросарбит, эта штука помогает лучше. С Анной Петровной они посидели, поговорили минут десять-пятнадцать, пока Ирошников заполнял выездную карточку. Интеллигентная такая бабулька, с манерами. Раньше преподавала в институте сопромат. В комнате много дорогих вещей, мебель ручной работы, старинная. А спальное место только одно, диван. Видимо, жила старушка одиноко. Ирошников позвонил диспетчеру, сказал, что показаний к госпитализации нет, спросил, можно ли я пообедать. Диспетчер ответил, что вызовов пока не поступало. Рядом с домом этой бабушки троллейбусный парк, там столовая приличная и дешевая. Старушка задала ещё какие-то вопросы, говорила, что вечерами низ спины побаливает, предложила врачу чаю. За стеной Ирошников слышал мужской кашель. Анна Петровна сказала, что сосед кашляет, сейчас он дома, болеет. На том все и кончилось. Перед уходом Ирошников заметил, что в углу комнаты стоят лыжи, и палки. Кольца с палок были сняты, почему-то эта деталь запомнилась. И лыжам в комнате не мместо. Такие вещи обычно оставляют в прихожей или на балконе. Еще он подумал: чьи это лыжи? Не сама же старуха с больным сердцем катается? Ирошников откланялся и ушел. Потом врач с водителем пообедали в столовой троллейбусного парка. Когда обед заканчивали, мультитон, биппер размером с сигаретную пачку, запищал, загорелась лампочка. Значит, нужно связаться с диспетчером, есть работа. Ирошников допил компот, вернулся к машине и по рации переговорил с подстанцией. Подошел водитель, и они поехали на следующий вызов. Через час Ирошников забыл, что эта Анна Петровна живет на свете. Пока в прокуратуре не напомнили. Да, напомнили… Анна Петровна лежала спиной на диване. Может, думала о чем-то приятном, может, молодость вспоминала, может, решала, идти в булочную прямо сейчас или отложить поход до вечера. Это доподлинно не известно, то есть о чем она думала. Возможно ни о чем, просто забылась дремотой. Известно только, что она лежала спиной на диване. И тут кто-то подошел к бывшей преподавательнице сопромата. Подошел и проткнул ей печень лыжной палкой: острие палки вышло у Анны Петровны из спины. А потом этот человек вырвал из её ушей сережки. Старуха осталась жива. Лежала с палкой в животе и смотрела, что вокруг неё происходит. С такой раной она могла прожить ещё часа четыре. Молодые дольше живут. Но этот человек вытащил палку из печени и ударил снова. Второй раз он воткнул палку чуть выше лобка, на уровне двенадцатого грудного позвонка, и повредил брюшную артерию. Это уже верный конец. Артерия толщиной с большой палец, можно истечь кровью всего за несколько минут. Профессиональный удар, в яблочко. Убийца взял какие-то вещи и ушел из квартиры. Но старушка оказалась довольно крепкой, даром что сердечница. У неё хватило сил вытащить лыжную палку из собственного живота. Она скатилась с дивана и даже доползла до двери своей комнаты. Там, прямо под дверью, и умерла, Богу душу отдала. Печальный факт. Царство ей небесное. А тот мужик, что в присутствие Ирошникова все кашлял в соседней комнате, сосед, отправился в туалет. Шел по коридору, впотьмах поскользнулся в луже крови и шлепнулся на пол. Можно представить его физиономию. Сидит в этой луже, пучит глаза и никак не может понять, что произошло. Если он в крови испачкан и рассказывает в прокуратуре, что якобы поскользнулся и упал в лужу — его рук дело, тут и гадать нечего. Сосед старуху порешил. Скорее всего, прокурор уже ордер выписал на этого гаврика. Ирошников даже поделился своей догадкой со следователем. Но следователь лишь отрицательно покачал гловой. Следователь сказал, что этот мужик инвалид доходной, после прободения язвы ему полжелудка оттяпали. Значит, весит он немного, и силы большой у него нет. А тут человека дважды насквозь палкой проткнули. Для такого дела нужно или вес иметь соответствующий, чтобы его в удар вложить, или большую физическую силу. Он, Ирошников, старуху не убивал, значит, действовало третье, пока не установленное лицо, или сосед. Математика простая. По идее, на прицеле у следствия остается Ирошников или ещё кто-то, неизвестный. Неизвестного могут вообще не искать, а полностью сосредоточиться на враче «скорой». Слава Богу, Ирошников не прикасался руками к этим лыжным палкам. Если бы на ней остались пальцы, возможно, он уже привыкал к баланде в СИЗО. Если бы нашли пальцы, от него уже не отмотались. Хотя и сейчас не отмотаются. Милиция сработала четко, быстро вычислила Ирошникова. Сколько в Москве бригад «скорой», а его на третьи сутки нашли. Видимо, милиционеры опросили жильцов и выяснили это обстоятельство, что врачи приезжали. Потом составили письменный запрос на имя Генерального директора объединения «Скорая помощь». Запрос с печатью и подписью прокурора, потому что такие справки просто так не дают. Есть такой отдел статистики «Скорой помощи», там фамилию Анны Петровны внесли в компьютер. Через час можно справку в дело подшивать, уже известно, кто выезжал на вызов покойницы. И мышеловка захлопнулась. Во время разговора в прокуратуре на столе у следователя уже лежала копия выездной карты, той самой, что Ирошников заполнял на Анну Петровну. Значит, прокуратуре знают абсолютно все. Кроме одного: имени убийца. Впрочем, можно и самому построить некоторые версии происшедшего. Может, внук у старухи какой-нибудь лыжник, спортсмен, ведет здоровый образ жизни, следит за фигурой, как это сейчас модно. Оставляет у неё спортинвентарь. И захотел, скажем, парнишка своей девушке или невесте бабкины сережки подарить. А бабка не дает, говорит, помру — все ваше будет. Мол, ждите, терпения наберитесь. А парень молодой, горячий, одно слово — физкультурник. Кровь закипела: не отдашь по- хорошему, тогда получи, старая крыса, ведьма… Люди ведь разные, случится, и за копейку удавят. А может, внучка пристала к старушке: бабуля, милая, подари сережки, они мне под цвет глаз подходят. А Анна Петровна ни в какую: это память сердца, последнее, что от дедушки покойного у меня осталось. Внучка тоже горячая, кипяток… Хвать за палку. А может, из-за жилплощади сыр-бор, а сережки из ушей вырвали, чтобы инсценировать ограбление. Версий может быть вагон с тележкой. Тут и думать нечего, прокурорская машина пришла в действие, образно говоря, крутятся шестерни, и валы. Ее не остановишь, пока не закончится производственный цикл. От воли и желания отдельно взятого человека теперь ничего не зависит. Опусти голову и подчиняйся. Только не вздумай выкинуть какую глупость, податься в бега, например. Вешаться и топиться, тоже не следует. Разберутся, в конце концов… Но если поразмыслить, у Ирошникова нет мотивов. Впрочем, мотивы и всю прочую лирику можно оставить киношникам. Такие убийства происходят спонтанно, совершаются под влиянием настроения, минутного затменья. Если бы убийца готовился к преступлению тщательно, все высчитал и взвесил, то наверняка не воспользовался бы какой-то дурацкой лыжной палкой. Эта палка просто ему под руку подвернулась. Не стояли бы в комнате лыжи, может, старуха осталась жива. Это обстоятельство следствие должно обязательно учесть. А пока нет других кандидатов, следователь будет плотно работать с Ирошниковым. Вот в кармане повестка на послезавтра. Ирошников похлопал себя ладонью по груди. За него взялись основательно. А если ещё не взялись, то обязательно возьмутся. Все ещё впереди. …Ирошников очнулся от тяжелых мыслей, тряхнул головой, почувствовав, что электричка замедляет ход, уставился в темное окно, но ничего не увидел за грязными, схваченными морозным узором стеклами, только несколько расплывчатых огоньков вдалеке. Осмотрев почти пустой вагон, освещенный горящими в полнакала лампами, Ирошников обернулся к женщине на заднем сиденье и спросил, что за остановка. Услышав ответ, он подхватил в руки портфель и бросился сперва в тамбур, потом к дверям, уже готовым захлопнуться.

Глава 1

Крупный московский бизнесмен, хозяин казино и ресторана «Золотой тюлень» Юрий Сергеевич Романов нарисовал кружок на чистом листе бумаги, склонился над письменным столом, покусывая кончик ручки. Потратив пару минут на разглядывание нарисованного круга, он, чтобы чем-то занять беспокойные руки, раскрыл картонную коробочку, высыпал пригоршню конторских скрепок и принялся мастерить из них цепь, цепляя одну скрепку за другую. Отложив это быстро надоевшие занятие, Романов снова взял ручку, поставив в центре круга буквы. А. Р., инициалы главного бухгалтера ресторана «Золотой тюлень» Аркадия Семеновича Розова. Неплохо бы восстановить, хотя бы приблизительно, очередность, порядок событий. Романов тронул пальцем сплетенную из скрепок цепь. Последовательность событий… Итак, второго числа нынешнего месяца бухгалтер Розов весь день находился на рабочем месте, в тесной комнатке на втором административном этаже здания ресторана. В углу листка Романов начертал цифру два. Розов даже пообедать с сотрудниками не вышел, попросил, чтобы второе блюдо и кофе принесли ему в кабинет. В пятом часу вечера у Розова был посетитель, никому незнакомый мужчина. Этот мужик вошел со служебного входа, сказав дежурному охраннику, к кому направляется. Тот позвонил бухгалтеру, убедившись, что посетитель действительно к Розову, пропустил. Мужчина средних лет, без шапки, в сером ратиновом пальто, в руках портфель. Посетитель покинул кабинет бухгалтера тем же маршрутом минут через сорок. Так утверждает охранник. Все, другие посетители в тот день не появлялись. Сам Аркадий Семенович, обычно засиживающийся на работе допоздна, ушел в семь вечера, может, чуть раньше. Другой охранник, сменивший первого, рассказывает, что в руках Розова ничего не было, ни папки, ни портфеля. Аркадий Семенович, как всегда отменно любезный, приподнял шляпу, попрощался и исчез. На следующий день, когда он не вышел на работу, Розова никто не хватился. Кому нужен бухгалтер в самом начале месяца? И на следующий день, хотя кабинет Розова оставался на замке, никто всерьез не побеспокоился. Только директор ресторана Пименов позвонил бухгалтеру домой в середине дня, но услышал лишь длинные гудки на другом конце провода. Так, это четвертое число, Романов сделал пометку на листке бумаги. Если Розов вздумал бежать, то время выбрал удачное. Следом подошли выходные, и о бухгалтере забыли до понедельника. И только во вторник зачесались по-настоящему. Но Розова уже нигде не было, ни в его двухкомнатной квартире в районе Таганской площади, ни у брата, живущего где-то в районе новостроек. Да что там Розов, тут и жалеть не о чем, обычный бухгалтер, каких много. Плохо другое: вместе с Розовым исчезли учредительные документы частного предприятия «Золотой тюлень». Но и документов не сразу хватились… — Скотина, тварь поганая этот Розов. Романов встал с кресла, прошелся по кабинету. Продался, как Иуда. И чего только человеку не хватало? Хорошее жалование, устроенный быт, спокойная жизнь. Конечно, Ему хорошо заплатили. Но что деньги в сравнении с теми неприятностями, которые он навлек на свою плешивую безмозглую башку? Он и тратить свои деньги станет с опаской, оглядкой, станет трястись от каждого шороха, звонка в дверь, где бы ни жил, где бы ни прятался. И во имя чего обрекать себя на такие муки? Деньги того страха не стоят. И, тем не менее, Розов пошел на эту крайность. Украл документы и скрылся. Но это ещё далеко не все. Оказалось, за месяц до своего бегства сукин сын подал в Московскую регистрационную палату заявку о внесении изменений в устав «Золотого тюленя». Предварительно отнес документы на подпись партнеру Романова и совладельцу ресторана американцу Майклу Волкеру, знающему по-русски полтора десятка слов, половину из которых — матерные. А тот завизировал бумаги, даже не поинтересовавшись их содержанием. Через неделю после исчезновения Розова в «Золотой тюлень» пришли двое сумеречных мужиков, предъявили адвокатские удостоверения и доверенность от фирмы «Моя малая родина». Директор ресторана Пименов принял посетителей в своем кабинете, где адвокаты ознакомили его с новым уставом ресторана «Золотой Тюлень». Если бы Пименов не сидел в кресле, он наверняка бы рухнул на пол. По новому уставу «Золотой тюлень» больше не принадлежит ни Романову, ни Майклу Волкеру, а является собственностью «Моей малой родины». Смысл бумаги дошел до Пименова лишь после её третьего прочтения. Посетители предложили директору вместе с персоналом ресторана немедленно покинуть помещение, в противном случае обещали вернуться вместе с милицией и очистить ресторан силой. Только тогда кинулись искать учредительные документы «Золотого тюленя». Но не нашли даже копий. У Пименова хватило ума вызвать адвоката Максименкова. После пустых длительных переговоров представители «Моей малой родины» ушли, но свое обещание сдержали. Милиция появилась уже на следующий день, в административном помещении провели обыск, видимо, искали наркотики или оружие, но так ничего и не обнаружили. Милиционеры выслушали объяснения Пименова и удалились. Ресторан пришлось закрыть до того времени, когда конфликт будет как-то разрешен.

***

Романов прошелся по кабинету в десятый раз, снова занял место за столом, скомкал лист бумаги и бросил белый шар в мусорную корзину. Свинство, глупость, какая. И виновного, как всегда, не найти. Ну, Розов — это стрелочник несчастный, исполнитель. Ну, Майкл Волкер, матерщину он сумел выучить, а двух приличных слов не свяжет. Господи, с какими дураками приходится работать. Романов потер виски кончиками пальцев. И ещё эта «Моя малая родина». Откуда только взялись эти аферисты? Романов нажал кнопку селекторной связи с секретарем. — Волкер в приемной? — Да, мистер Волкер ждут вас, — чуть дребезжащий голос секретаря казался слишком возбужденным. — Мистер Волкер волнуются. — Раньше надо было волноваться, когда подписывал всю эту, — Романов выругался. — А Максименков там? — Ждет, уже давно, — в селекторном устройстве что-то щелкнуло. — Можно их приглашать? — Приглашайте, — сказал Романов. Меньше всего сейчас хотелось видеть самодовольную физиономию Волкера. Этот болван даже не чувствует собственной вины. Романов встал из-за стола, чтобы встретить гостей. Первой вошла переводчица Волкера Катя, кажется, имевшая серьезные виды на своего патрона. За ней проследовал сам Волкер. Последним в кабинет вошел адвокат Максименков, хозяин основанной на деньги Романова юридической конторы «Максименков и компаньоны». Волкер с переводчицей заняли двухместный диванчик у стены. Максименков, тяжело переваливаясь на ходу, добрался до кресла за журнальным столиком, засопел, устраиваясь в нем. Романов, всегда начинавший разговор с юристом вопросом, на сколько грамм тому удалось похудеть за последнюю неделю, на этот раз от старой шутки воздержался. В борьбе с собственным весом Максименков давно потерпел поражение, но капитулировать окончательно не хотел и все мучил себя какими-то диетами. Романов сел в кресло напротив Максименкова, расстегнувшего на коленях тонкую папку и выудившего из неё какие-то бумаги. — Что-то у вас, Юрий Сергеевич, вид усталый, больной какой-то вид, — Максименков внимательно посмотрел на Романова. — Спасибо за комплимент. Романов подумал, что у адвоката вид такой, будто он только что съел мешок зефира. Днями на людях себя голодом морит, а ночами, небось, опустошает трех камерный холодильник, — решил Романов, — рубает впотьмах все подряд, все, что ни попади. Сейчас спроси его, чем порадует, так он ответит, что радовать особенно нечем. — Ну, так чем вы меня порадуете? — спросил Романов и предложил юристу сигарету. Максименков отрицательно покачал головой. — Нечем вас сегодня порадовать, — сказал он. Романову стало скучно. То ли от Максименкова флюиды исходят, то ли словарный запас юриста весьма ограничен, и наперед всегда известно, что он скажет. Вот и сейчас заглянет в свои бумаги, достанет ручку и нарисует в документе какую- нибудь козявку, а потом с умным видом заявит, что он обратился в арбитраж. Спрашивается, куда ему ещё обращаться? Только в арбитраж, туда он дорогу знает. Романов перестал слушать адвоката, загородив пол-лица ладонью, стал украдкой разглядывать коленки переводчицы, похожие на два билиардных шара, отливающих под тонкими капроновыми чулочками благородной старинной желтизной. — Само собой, я составил заявление в Московский арбитражный суд, — сказал Максименков. — Нужно это завизировать, — он ткнул пальцем в бумагу. — Это иск к Московской регистрационной палате. Мы требуем признать новый устав «Золотого тюленя» недействительным. Романов решил, что коленки у переводчицы хотя и круглые, вообщем симпатичные, но слишком уж желтые, костяные какие-то. А Максименков, как всегда, в своем репертуаре, он слишком предсказуем, не по-человечески деловит и сух. Однажды в доверительной беседе Романов рассказал Максименкову о том, что дочь Лена сожгла свои юношеские стихи в камине на даче. Сперва изорвала тетрадку в мелкую лапшу, а потом вывалила бумажные ошметки из корзины в огонь. Когда Романов спросил Лену, что та бросила в камин, она просто ответила: свои стихи. Романов только руками всплеснул, стихи дочери ему нравились. Когда Романов поведал грустную историю юристу, Максименков несколько раз взмахнул длинными ресницами, посмотрел на Романова с грустным, коровьим выражением лица. «А вы знаете, — изрек Максименков, — ведь рукописи не горят». И что возьмешь с человека, голова которого плотно забита словесными штампами на все случаи жизни? — Одновременно следует направить в милицию заявление о возбуждении уголовного дела по факту мошенничества, а также хищения учредительных документов, — продолжал Максименков ровным голосом. Переводчица Катя, поднеся губы к самому уху Волкера, шептала слова юриста по-английски. Со стороны казалось, Катя шепчет в ухо милому уверения в своей любви и преданности. — Тут усматриваются признаки статьи сто пятьдесят девятой части третьей — гудел Максименков. — Мошенничество, причинившее значительный ущерб потерпевшему. Санкция — от пяти до десяти лет с конфискацией имущества. А также признаки статьи сто шестьдесят пятой части третьей. Санкция — лишение свободы от двух до пяти лет. Можно также… — Ладно, Лев Петрович, лучше все это не разжевывать, — махнул рукой Романов. — Заявления составил? Давай я подпишу, и мистер Волкер тоже. Он любит всякие бумаги подписывать, — Романов посмотрел на Волкера тяжелым мутным взглядом. — Хлебом его не корми, дай только где-нибудь расписаться. Это можно не переводить, — обратился он к переводчице. Романов подвинул к себе бумаги, прочитал и подписал заявления, передал их американцу. — Сколько времени уйдет на рассмотрении иска в арбитражном суде? — Трудно сказать, — адвокат пожал круглыми плечами. — Суды завалены всякой макулатурой. Думаю, месяца два, это в лучшем случае. — Значит, ресторан придется все это время не открывать, — подумал вслух Романов, быстро подсчитав приблизительные убытки, огласил сумму. — Это только прямые издержки. Будут и косвенные, клиенты разбегутся. Значит, умножаем на три. Переведи, пусть Майкл знает. Катя перевела дословно. — Мать-перемать, — сказал Волкер по-русски и захлопал глазами. — Вот именно, мать-перемать, — согласился Романов. — Пусть подписывает бумаги. Переведи ему заявления и пусть подписывает. Разорюсь я с такими компаньонами. Это не переводи. — Постараемся как-то поторопить события, — сказал Максименков. — Но к арбитражам сложно найти подход, чтобы попросить о маленькой услуге, вполне законной. Там такие люди работают, специфические, честные до неприличия. Настоящие динозавры. — В любом деле, даже таком тухлом, как наше дело, нужны, простите за банальность, нетрадиционные подходы, — Романов взял со столика пачку сигарет. — Собственно, как и в любом другом деле. Вот дочь моя учат английский язык. Хотела съездить в Штаты на пару месяцев, поэтому учит язык. Переведи это Майклу. Могла бы запросто разговорником обойтись, но она учит язык. Хотя в институте у неё французский, — Романов подумал, что съездить этим летом в Америку дочь не сможет, и на минуту замолчал. — И что английский, дается ей? — прервал молчание Максименков. — Дается, не в этом дело, — Романов вытащил из пачки сигарету. — Лена записалась в экспериментальную группу изучения английского языка под водой. Приходят они в одно заведение, так, бассейн, похожий на колодец. На них надевают водолазные костюмы, тяжелые, настоящие, и опускают на глубину десять метров. Говорят: отрешитесь от всего земного, оставьте все ваши проблемы на поверхности, есть только вы и английский язык. Опускают их на глубину, а там темнотища, никакой подсветки, ничего человеческое не отвлекает. Я сам спустился из интереса. Инструктор там приятный мужик, все мне показал. Опустил меня вниз, а из наушников, вмонтированных в скафандр, — Романов постучал себя костяшками пальцев по голове, — идет английская речь и перевод. И все это дело сопровождает тихая музыка. И так сорок пять минут. — Чего удумали, — Максименков выпятил нижнюю губу. Романов, увлеченный собственным рассказом, замахал в воздухе не зажженной сигаретой, как дирижер палочкой. — Позже к ним на глубину станет и преподаватель спускаться. Будут там, в воде, беседовать, даже писать на специальной доске. Грандиозно, гениально. Вот до чего люди додумались. Вот это я и называю нетрадиционным подходом. Лена, которую на обычные занятия палкой нужно гнать, туда летает птичкой. А мы к каким-то арбитражам подход не можем найти. Да и инструктор этот, бывший водолаз, очень приятный мужик. Проводит с девочками разминку, инструктаж перед погружением. Опытный человек, — Романов остановил рассказ Сигарета в его руке так и осталась не прикуренной. Да, интересно, почему это к институтским занятиям почти полная индифирентность, а на эти дурацкие подводные занятия она птичкой, птичкой. И этот подозрительный инструктор, как там его, Артем, кажется. Романов постарался хорошенько вспомнить инструктора. Вертлявый мелкий мужичонка с угодливой улыбочкой в серебристом космическом трико, плотно облегающем короткие кривые ноги. Неужели это он? Неужели Лена забеременела от него? Романов порывисто поднялся с кресла, отошел к окну и сел на подоконник. Точно, инструктор. Иначе чего это он вдруг перед Романовым на цирлах бегал? Точно, он. Сука, тварь. Но что же Лена нашла в этом ничтожестве? Утопить его в этом бассейне — и точка. Романов смотрел на свои длинные ухоженные пальцы, непроизвольно сжавшиеся в тяжелые кулаки. Изучение языка под водой… Другие науки они там, в этом грязном отстойнике, проходили, совсем другие. Ведь он, отец, сам советовал: изучай язык, дочка. И вот они, цветочки. Боже, этот комик, клоун несчастный, водолаз. Что же женщина может разглядеть в этом ничтожестве, какую изюминку? Сними с этого Ихтиандра его блестящее трико, на кого, спрашивается, он будет похож? Обезьяна, мелкая, похотливая обезьяна. Персонаж из зоопарка. Ленка, она совсем ещё ребенок. Видимо, ни она одна стала добычей водолаза. Романов тряхнул головой. Конечно, эту догадку нужно ещё проверить. Может, не все так плохо. К тому же у Ленки врожденное чувство брезгливости. Не станет она с этим… Романов отошел к письменному столу, взял зажигалку, собираясь прикурить, но тут заметил, что сигарета сломана пополам. Он бросил сигарету в корзину, вернулся к журнальному столику и сел напротив Максименкова. В глазах адвоката читалось недоумение и легкая тревога. — Я чувствую, что зверею, — ответил Романов то ли адвокату, то ли самому себе. — Сатанею просто. Одно свинство вокруг, сволочизм один, — он посмотрел на переводчицу. — Это ему не переводи, не так поймет. Хотя пусть понимает, как хочет. Романов взял из рук переводчицы подписанные Волкером бумаги, передал их Максименкову. — Наведите, Лев Петрович, справки, — сказал Романов. — Постарайтесь узнать, что это за «Моя малая родина», откуда это дерьмо всплыло. Да, а наш бухгалтер Розов оказался малый не промах. Никогда бы не подумал, что он на такое способен. Тишайший человек. Замкнутый, весь в себе. И непьющий к тому же — вот это настораживает, должно было насторожить. Одно только это. — Действительно, это подозрительно, — согласился Максименков. — Поймите правильно, я не за пьянство. Если человек пьет горькую, ну, какой из него работник, бухгалтер тем более? Но выпить в родном коллективе сто пятьдесят наркомовских — святое дело. Не люблю таких людей. Первосортная сволочюга. Максименков спрятал бумаги в папку. — Да, вот и пойми, чего ждать от людей, — сказал Романов. — Боюсь, Розова искать уже бесполезно. Торчит он сейчас где- нибудь в кабаке на Брайтон-Бич, пьет минералку и посмеивается. — Скорее всего, этот Розов не на Брайтон-Бич сидит, а кверху брюхом в какой-нибудь речке плавает, — веско заявил Максименков и покосился на иностранца. Волкер заулыбался, что-то сказал переводчице. — Мистер Волкер спрашивает, может, у этого бухгалтера не все дома? — Катя нарисовала на своей мордашке извинительную улыбку. — Так что же, выходит, самого мистера Волкера любой дурак способен обмануть? — съязвил Романов.

***

— Я бы хотел уволить этих людей. Новый начальник службы безопасности Игорь Егоров вытащил из внутреннего кармана пиджака и передал Романову сложенный вдвое листок с десятком фамилий. — Я хотел бы уволить ещё столько же. Но пока не могу, заменить некем. Романов взял листок, пробежал глазами список и отложил бумагу в сторону. — Мне фамилии охранников мало что говорят. Но я не из тех руководителей, что помнят по имени отчеству каждую уборщицу и со всеми здороваются за руку. Сотрудников службы безопасности нанимал ваш предшественник. Ясно, как на такую работу люди попадают. С кем-то в милиции вместе служили, с кем-то водку пили. — Так я могу уволить хотя бы этих? — спросил Егоров. — Безусловно, — кивнул Романов. — Выгоняйте кого хотите. Подбирайте себе толковых парней. Теперь, что с этим чертовым бухгалтером, с Розовым этим? — Пока устанавливаем его связи, — ответил Егоров. — Но пока у нас слишком мало данных, чтобы начать его активные поиски, — Егоров раскрыл лежавшую перед ним на столе тонкую папочку. — Родители Розова умерли, последним отец. Еще пять лет назад. Из близких родственников только брат и сестра. Брат старше на два года, живет и работает в Москве. Заместитель директора крупного продовольственного магазина, в настоящее время разведен. Сейчас наши люди за Розовым- старшим присматривают. Сестра же проживает под Москвой. В настоящее время не работает, уволена по сокращению штатов с аккумуляторного завода. По моим данным, Розов не объявлялся ни у сестры, ни у брата. Понимает, что может причинить неприятности родственникам, не хочет их подставлять. — «Золотой тюлень» потерял свою репутацию. Идут разговоры, что я работаю под криминальной крышей, а теперь у меня конфликт с бандитами, за долги они требуют ресторан. Вот, что про меня говорят. Какой уважающий себя человек пойдет в кабак с такой репутацией? — спросил Романов Егорова, но ответил сам. — Никто не пойдет. Я убытки прикинул, волосы на ногах дыбом встали. И не только на ногах. Но деньги дело наживное. Вот репутация, да, её за неделю-другую не восстановишь. Как только речь заходила о Розове, Романов начинал злиться, не мог, и уже не хотел сдерживать себя. Конечно, Егоров мужик дельный, всего-то десять дней назад принял запущенные дела, и пока нового начальника службы безопасности не в чем упрекнуть. Он не Бог, а человек, ему нужно время, чтобы разобраться, найти концы и выйти на след Розова. На все нужно время, на любой плевок, а Егоров уже успел кое-что накопать. Есть с чего начать. — Сеть должна быть закинутой, а уж кто попадется, время покажет, — Романов откашлялся, сплюнул табачную мокроту в корзину для бумаг. — Верю, что дела у нас пойдут, то есть, что Розова, тварь эту, суку, вы вычислите, — тут Романов не ко времени вспомнил самодовольную физиономию своего компаньона по ресторану «Золотой тюлень» Майкла Волкера и оборвал свою речь. — Волкера вы, конечно, знаете? — Видел в вашей приемной. — До Волкера нужно довести такую мысль, — Романов допил кофе и отодвинул пустую чашку на угол стола. — Он должен понять, что Москва опасный город. Во всех отношениях. Если ты ставишь свою подпись под документом, должен хотя бы соображать, что подписываешь. А то так можно смертный приговор себе подписать и не заметить. Но если не соображаешь, а переводчицу используешь по другому назначению — это твои проблемы. А то насрал на голову себе и, главное, мне — и ничего. Как с гуся вода. В свое время Волкер крупно вложился в этот ресторан, но больше участвовать в прибыли он не будет. Так я решил. А Москва — опасный город, и таких вещей здесь не прощают. После скандала с Розовым я потребовал от Волкера, чтобы он переуступил мне свою долю. За хорошие деньги. Он не хочет. Егоров молча кивнул головой. — Если человек не понимает язык слов, — Романов поднял вверх ладонь и, держа её перед глазами, пошевелил пальцами. — Значит, нужны иные аргументы. Волкера охраняют двое таких дурковатых парней из вашей службы. Положим, они задержались с обеда или торопились вечером и не проводили Волкера до квартиры, короче, облажались. А с фирмачом случились неприятности, ну, скажем, хулиганы на него напали. Какие-то отбросы общества попытались ограбить иностранца. Очень даже распространенное явление. Он, правда, переводчицу везде с собой таскает. Но может так случиться, что на них двоих нападут. Охранников после этого инцидента сразу с работы уволить, — Романов подмигнул Егорову. — А Волкера хулиганы могут отделать по полной программе, но не увечить. — Понял вас. — Теперь о моей дочери. Лена — девочка своеобразная. Ее мать умерла, когда Лене только двенадцать исполнилось. Может, я её избаловал. Она рано узнала, что такое самостоятельность, независимость, купленная на отцовские деньги. И не любит, когда близкие вмешиваются в её проблемы. — Понимаю, — на лице Егорова появилось некое подобие улыбки. — Вечный конфликт. — Как мне стало известно, Лена на четвертом месяце беременности и твердо намерена рожать. Но имя отца она раскрывать мне не хочет. Короче, попытайтесь очень осторожно узнать, кто же станет отцом моего внука или внучки. Только не засветитесь. Я обещал Лене, что ничего не стану выяснять. С будущем отцом я хочу поговорить по-хорошему, один на один. Лена живет одна уже три года. Такой у нас был давнишний уговор: как только ей исполнится восемнадцать, мы станем жить отдельно друга от друга. На совершеннолетие я подарил дочери однокомнатную квартиру. Еще в начале прошлого года она романилась с одним парнем из своего института, позже они побили горшки. На смену студенту появился начинающий исполнитель эстрадных песен, который возомнил себя вторым Элвисом. Не парень, а настоящий кусок дерьма, отрыжка отечественной эстрады. С ним у Лены, к счастью, все быстро кончилось. Романов потушил короткий окурок в пепельнице. Выдвинув ящик письменного стола, он пошарил рукой в его чреве, вытащил связку ключей, надел на палец стальное колечко, сделал кистью несколько круговых движений. На отрывном листочке Романов чирикнул несколько строк, перегнувшись через стол, передал бумажку и ключи Егорову. — Это адрес Лены и ключи от её квартиры, — сказал он. — Возможно, какие-то концы вы найдете именно там. Возможно, следует послушать её телефонные разговоры. Решать вам. Обычно Лена выходит из дома около девяти утра. Институт, библиотека, занятия на этих подводных курсах через день, обедает в городе, где придется. А вечера проводит по своему усмотрению. И так почти каждый день. Домработница появляется в Лениной квартире по понедельникам и четвергам с утра. — О существовании этого экземпляра ключей ваша дочь, разумеется, не знает? — Егоров сунул бумажку в карман, ключи тоже убрал с глаз долой. — Разумеется, — улыбнулся Романов. — Вы облегчили мою задачу, — Егоров улыбнулся в ответ.

Глава 2

В тесном кабинете старшего следователя межрайонной прокуратуры Геннадия Ивановича Владыкина было так жарко, что у вошедшего с мороза Ирошникова маковым цветом расцвели щеки и уши. Пристроив на вешалке свою куртку и заметив приглашающий жест Владыкина, Ирошников присел на жесткий стул с прямой спинкой и осмотрел убогую обстановку уже знакомого кабинета. Пара конторских столов с облезшей по углам полировкой, сейф в человеческий рост, застекленный шкаф с занавешенными шторками. Сказав «минуточку», Владыкин продолжил писать какую-то бумажку, низко склонившись над столом. От нечего делать Ирошников поднял голову, стал разглядывать высокий сводчатый потолок, покрытый ржавыми пятнами протечек, похожими на старинные географические карты. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь пыльные окна, выходившие на проезжую улицу, падал на письменный стол, на седые, коротко стриженые волосы Владыкина, но, похоже, слишком яркое освещение ничуть не мешало старшему следователю. Наконец, Владыкин поставил точку, облегченно вздохнул и, сложив бумажку вдвое, запечатал в конверт, промокнув кончиком языка клеевую полосу. — Что, много бумажной работы? — сочувственно спросил Ирошников, которому на своей работе тяжко приходилось от лишней писанины. — Это не работа, — Владыкин корявым размашистым подчерком стал надписывать конверт. — Письмо жене написал, Любаше. Она в деревне у стариков своих, а телефонной связи с ними нет. Вот пишу письма, хотя не мастак по этой лирической части. Жив, здоров и точка. Ирошников хотел спросить, по какой части Владыкин мастак, но ничего не спросил, решив, что острить здесь положено только следователю, вынул из кармана паспорт и повестку протянул их Владыкину. Тот убрал повестку в ящик стола, а паспорт, не раскрывая, вернул владельцу. — Жара у нас, топят прямо страсть, — Владыкин вытащил из папки бланк дополнительного допроса свидетеля, положил перед собой и снял волосок, прилипший к кончику перьевой ручки. — Всю зиму так мучаемся с этим отоплением, прямо чистая баня. Радиаторы как огонь. Ладно, давайте к делу, — лицо Владыкина сделалось скучным, он снова близко склонился над бумагой. — Так, данные о личности свидетеля в деле имеются. Теперь разъясняю вам, что согласно статьей 73-74 УПК вы можете быть допрошены о любых обстоятельствах, подлежащих установлению по делу, и обязаны давать правдивые показания. То есть сообщать все, известное по делу, и отвечать на поставленные вопросы. Предупреждаю вас также об ответственности по соответствующей статье за дачу заведомо ложных показаний. Номера статей я называю старые, поскольку новых протокольных бланков не напечатали. Вот здесь распишитесь. Владыкин передвинул бланк протокола ближе к Ирошникову, протянул ручку. — Меня уже предупреждали об ответственности прошлый раз, — Ирошников достал из кармана ручку «Вотермен», малахитового цвета с золотым пером и инициалами А. И. на корпусе. — Таков порядок, — Владыкин глубоко зевнул. — Разъясняю также, что звукозаписи при допросе производиться не будет. Во- первых, в этом нет необходимости, во-вторых, месяц как диктофон сломался, — Владыкин снова зевнул, так сладко, что Ирошникову на жестком неудобном стуле захотелось забыться сном мертвой царевны. — После дачи показаний в соответствии со статьей 160 УПК вы имеете право написать их собственноручно своей прекрасной малахитовой ручкой с инициалами. И еще: ознакомиться с протоколом и требовать его дополнения, внесения поправок и всего, чего сочтете нужным Показалось, следователь снова зевнет, Ирошников отвернулся. — Полночи проторчали на месте происшествия, — словно извиняясь за зевоту, сказал Владыкин. — Один мужик, на ночь глядя, собрался за бутылкой, а когда возвращался домой, в подъезде ему проломили голову молотком. Добыча, то есть литровая бутылка водки, убийце не досталась. Разбилась она о ступеньку, бутылка-то. Вот теперь ищем неизвестного ханыгу. А молоток, то есть орудие убийства, обнаружили в канализационном люке. Такой прискорбный факт. Я там до трех ночи проторчал, а утром на работу. Владыкин взял с края стола очки, нацепил их на свой короткий нос. — Что ж, начнем бумаготворчество. Оказывали вы прежде медицинскую помощь пострадавшей Пастуховой Анне Петровне? — Нет, в тот день я видел её впервые. И прежде никогда не встречал и помощи не оказывал. Это можно проверить. — Нужно будет, проверим, — Владыкин поправил неудобно сидящие очки. — В этих очках проклятых всегда винтик вывинчивается. В котором часу вы ушли из квартиры покойной Пастуховой? — Я точно, до минуты не помню, — Ирошников сообразил, что на этот вопрос уже отвечал во время прошлого допроса. — Там, в выездной карточке, все это должно быть отмечено, время прибытия, время убытия. — То есть убития? — пошутил Владыкин. — Карточку вы заполнили правильно? Ведь случаются ошибки, я поэтому и спрашиваю. Пустяковое вроде дело, указать время убития, то есть убытия. Врачи часто не предают значения таким мелочам, ставят время от фонаря. — Насколько я помню, то посмотрел на часы перед тем, как заполнить эту графу, значит, точно поставил. Часы у меня хорошие. — Электронные? — Механические, но ход точный, — Ирошников показал старшему следователю запястье левой руки, японские часы с черным циферблатом. — Действительно, хорошие часы, — сказал Владыкин. — У меня у самого «Победа», отечественные, но ходят, будь здоров. А ведь десять лет моим часам скоро, десять лет, это большой срок даже для механизма. Правильно? — Да, десять лет срок большой. Ирошников поежился, показалось, что этот разговор о часах Владыкин тоже затеял неспроста и занесет его в протокол, но следователь не стал ничего записывать. — Пастухова проводила вас до входной двери или вы нашли дорогу сами? — Она проводила меня через весь коридор. После укола папаверина она чувствовала себя легче. Сама открыла дверь, попрощалась и выпустила на лестничную площадку. Потом захлопнула дверь, я слышал, как замок щелкнул. — Что было дальше? Вы спустились вниз лифтом или по лестнице? — По лестнице, лифта не стал дожидаться, третий этаж. — Вы встретили каких-то людей по дороге, на лестнице или у подъезда? — Кажется, у подъезда стояли две женщины, разговаривали. За сутки у меня бывает до сорока вызовов, я не в состоянии запомнить все детали, кого встретил и где. — Но этот вызов вы описываете подробно, и все детали вспоминаете. Даже мелкие детали, незначительные. Значит, именно этот вызов чем-то выделялся из общей массы? — Конечно, выделялся, — кивнул Ирошников. — Ни каждый день моих пациентов находят мертвыми. Это противоестественно, протыкать человека лыжной палкой, — Ирошников смешался, поняв, что сморозил редкую глупость. — То есть, я хотел сказать… Владыкин поднял голову от протокола и впервые посмотрел на Ирошникова внимательно, с неподдельным интересом. — Я вас понимаю, — сказал он — Смерть вообще противоестественна, насильственная смерть. А людская кровь не водица. Ведь именно это вы хотели сказать? Владыкин хихикнул. Ирошников не удивился внезапному этому смешку, а только подумал, что следователь за свою многолетнюю практику навидался таких видов, что давно очерствел сердцем к чужой беде, до дна вычерпал колодец сострадания. Возможно, Владыкин сам того не заметив, превратился в законченного циника, избрав именно цинизм противоядием от жестокости мира. — Затем вы отправились обедать? — многозначительно поднял брови Владыкин. — В столовую троллейбусного парка, если не ошибаюсь? — Точно, в столовую. Обедали вместе с водителем. А сразу после обеда выехали на очередной вызов. Вот и все, больше мне нечего добавить. — И ладненько, — Владыкин поправил очки. — Меньше ваших слов, меньше казенных чернил тратить. Как давно вы работаете в «скорой помощи»? — Одиннадцать лет. — Это много. У вас ведь первая категория, так? Тогда почему же вы до сих пор в простой линейной бригаде? С вашим опытом, квалификацией? Специалисту необходим профессиональный рост. Я бы на вашем месте давно перешел в специализированную бригаду. Кардиологическую, например, реанимационную или невралгическую. Во-первых, специализация это уже интересно. Во-вторых, престижно. В-третьих, куда меньше ежедневной рутины. Этих больных старух и прочих подобных пациентов. А значит, и неприятностей меньше. Владыкин весело глянул на Ирошникова. — Я одно время думал перейти в специализированную бригаду, — ответил Ирошников, удивляясь осведомленности и эрудиции старшего следователя. — Но все откладывал, привык здесь. — Специалисты утверждают, что более семи лет на одном месте сидеть, точнее, работать нельзя. Закисаешь, утрачиваешь прежние способности. Нет, вам надо расти. — Конечно, — согласился Ирошников, черт знает, что у этого следователя на уме. К допросу он неплохо подготовился, когда только успел? — Я тут навел справки в бухгалтерии вашей головной организации в Каптельском переулке, рядом со Склифасофским. Сообщают такую интересную вещь. Оказывается, два года назад вы работали на труповозке. В общей сложности возили трупы около года, одиннадцать месяцев, если быть точным. Честно, я поразился: врач первой категории работает на труповозке. Это уж слишком грязная работа, по своей практике знаю. Разложившиеся трупы иногда приходится совковой лопатой собирать. — Да, грязная, — согласился Ирошников. — Но устроиться на неё практически невозможно. В советское время носильщиком на Курском вокзале можно было стать разве что по личной записке министра путей сообщения. То же самое сейчас на труповозке. Записок, может, и не спросят, но взятки огромные. Это между нами, конечно, не для протокола. — Но мне интересно, почему вы, именно вы, пошли на эту грязную работу? — Владыкин отложил ручку в сторону. — Нужны были деньги, — просто ответил Ирошников. — Я купил квартиру в ближнем Подмосковье. — А теперь деньги не нужны? — Нужны, но не до такой степени, чтобы закалывать бабку. Если бы это сделал я, то выбрал другой способ умерщвления, менее болезненный. — А какой? — в глазах Владыкина блеснул странный голубоватый огонек . — Скажите. Как профессионал профессионалу. — У врача выбор средств богатый, — усмехнулся Ирошников. — Скорее всего я бы выбрал укол, инъекцию, приводящую к остановке сердца. И вряд ли бы родственники старухи, если они у неё вообще есть, настаивали на вскрытии. — Естественная смерть, логично, — кивнул Влавыкин. — И со вскрытием никто возиться не стал бы, стариков не вскрывают. Но как тогда объяснить пропажу ценных вещей? Золотых украшений девяносто шестой пробы, царских червонцев и даже сережек из ушей? Родственники настояли бы на вскрытии, когда хватились пропажи. И след от укольчика остался бы на ягодице или локтевом сгибе. Улавливаете? А кто укол может сделать кроме, разумеется, врача или медсестры? В том, что бабку закололи палкой, тоже есть своя логика. Владыкин посмотрел на Ирошникова и неожиданно подмигнул ему одним глазом. — Кстати, на труповозке платят большие деньги? — Большие, — ответил Ирошников, разговаривать по душам ему расхотелось. — Триста процентов надбавки за непристижность профессии, плюс левые. — Почему же вы тогда ушли оттуда? — Боялся, что сопьюсь. Работа и вправду очень грязная. Этим раньше милиция занималась, перевозила трупы, криминальные трупы. А потом эту службу «скорой» передали. Целый день только и видишь пьяного фельдшера и четыре цинковых корыта в машине и ещё московские морги. Жизнелюбия как-то не прибавляется. — Деньги просто так не достаются, — Владыкин глубокомысленно посмотрел в потолок на ржавые разводы, напоминающие географические карты, опустил глаза и придвинул Ирошникову протокол. — Прочитайте и в конце напишите своей рукой: с моих слов записано, верно, и мною прочитано. — И все? — удивился Ирошников, пробегая глазами строки. — Могу быть свободен? — Конечно, можете, но сперва нам предстоит одно небольшое дельце, много времени это не отнимет. Нужно проехать в квартиру покойной Пастуховой, чтобы на месте произвести некие действия, называемые следственным экспериментом. — Но ведь следственный эксперимент проводят только в отношении обвиняемых. Разве я уже им стал? — Если бы вы стали обвиняемым, я предъявил бы постановление о привлечении вас в качестве обвиняемого и заодно уж постановление о заключении вас под стражу. И протокол был бы другим. Словом, все это тонкости следствия, в которые рядовому честному гражданину лучше не вникать, не забивайте себе голову ерундой. А следственный эксперимент можно проводить и со свидетелями, это допускается. Всего лишь проверка ваших, то есть свидетельских показаний, на месте. Только звучит красиво: следственный эксперимент. Ирошникову показалось, Владыкин хотел ещё что-то добавить, например: глядишь, сегодня ты свидетель, а завтра — обвиняемый. Но следователь молчал. Дочитав протокол, Ирошников, расписавшись на двух страницах, передал его Владыкину. Тот набрал номер внутренней связи, спросил готова ли машина и, поднявшись на ноги, запер бумаги в сейфе.

***

Очутившись в комнате Пастуховой, Ирошников первым делом внимательно осмотрел все углы жилища покойной старухи и задал самый глупый вопрос из тех, что можно придумать. — А где лыжные палки, ну, те самые? — Их уже отвезли, — Владыкин усадил за круглый стол в углу комнаты какого — то белобрысого совсем молодого человека по имени Юра, уже сидевшего рядом с водителем, когда машину подали к подъезду прокуратуры. — И лыжи и орудие убийства отвезли в камеру хранения вещественных доказательств. А вы, Антон Васильевич, присаживайтесь в кресле рядом с диваном. Ведь вы именно на нем сидели в тот день? — Только кресло стояло ближе к дивану, вплотную. — Если хотите, можете кресло переставить. А ты, Юра, — Владыкин обратился к молодому человеку, — бери ручку, станешь за мной записывать слово в слово. Молодой человек кивнул, раскрыл портфель и разложил перед собой бумаги. — Если не трудно, зажгите свет, — попросил он Владыкина и скрючился на своем стуле. Владыкин нажал кнопку выключателя, и, подойдя к стене, отделяющей комнату Пастуховой от соседней комнаты, постучал по этой стене кулаком. — Тут раньше не было стены, — сказал он. — Позже поставили перегородку. — Уточнить? — откликнулся Юра из своего угла. — Могу в РЭУ слетать. — Никуда летать не надо, — ответил Владыкин. — Это не имеет значения, когда и по какому случаю соорудили стеновую перегородку, — он распахнул дверь и выглянул в коридор. — Понятые, пройдите сюда. Ирошников наблюдал, как в комнату, ступая на ципочках, вошел пузатый старик в тренировочном костюме из яркой синтетической ткани. Старик застыл на месте, уставившись на черное в полдивана пятно. Оторвавшись от созерцания пятна, он с опаской глянул на Ирошникова, почему-то не решаясь проходить дальше. — Вон на стульчик присаживайтесь. Владыкин показал пальцем на стул в противоположном от Ирошникова углу. — Благодарю вас, — прошептал старик и, продолжая коситься на Ирошникова взглядом ошалелой лошади, на ципочках добрался до своего места. Следом за стариком в комнату вошла высокая плоская женщина с собранными в пучок волосами. Сев на табурет рядом с дедом, она целомудренно одернула на коленях самосвязанное шерстяное платье. — Зайдите и вы на минутку, — Владыкин ввел в комнату тщедушного мужичка неопределенного возраста в черной фуфайке. — Это сосед Пастуховой, — пояснил следователь Ирошникову. — Куличов Иван Агафонович. Мужчина стоял посередине комнаты, переминаясь с ноги на ногу и поглядывая то на Ирошникова, то на сидящих в рядок понятых. — Теперь идите в свою комнату, Иван Агафонович, — Владыкин бережно похлопал мужичка по плечу. — Сядте там, расслабьтесь и просто слушайте. У вас ведь хорошая слышимость в комнате? — А то как, — Куличов подтянул тренировочные штаны, вздувшиеся пузырями на коленях. — Старуха, бывало, как закашляется ночью, так я просыпаюсь. То есть раньше просыпался. — Значит, сейчас спокойно спите? — поинтересовался Владыкин. — Какой уж тут спокой? — Куличов выразительно посмотрел на пропитанный кровью диван. — Все одно спокою нету. Чудится, будто старуха за стеной ходит. То ли диваном скрипит, не поймешь. Ветер на улице, а мне страсти мерещатся. Тут приснилось… — Хорошо, хорошо, — Владыкин легонько хлопнул Куличова по спине. — Только не впадайте в мистику. Вы мне потом расскажете свой сон, я люблю про сны всякие слушать. А пока идите на свою половину, сидите и слушайте. Следователь взял Куличова под локоть и вывел за дверь. Через минуту Владыкин вернулся обратно и, расхаживая взад- вперед по комнате, принялся диктовать своему помощнику. — Пиши, Юра, следующее, — говорил он, меряя шагами жилплощадь покойной Пастуховой. — Протокол следственно эксперимента, дата, год, город Москва. Старший следователь межрайонной прокуратуры, юрист первого класса Владыкин при участии стажера прокуратуры Ливанского свидетелей по делу Ирошникова и Куличова в присутствии понятых, — Владыкин вытащил из кармана паспорта понятых и продиктовал своему помощнику их имена и адреса. — По находящемуся в производстве делу номер такой-то в соответствии со статьями, — продолжая расхаживать по комнате, Владыкин достал из кармана пачку сигарет и распечатал её. — Указанным лицам разъяснено право присутствовать при производстве следственного эксперимента и делать заявления, подлежащие занесению в протокол. Понятым разъяснена их обязанность удостоверить своим подписями результаты эксперимента после его окончания. Эксперимент проводится в квартире номер двенадцать по такой-то улице. Вход в комнаты один и два раздельный из общего коридора. Стеновая перегородка между комнатами один и два деревянная толщиной в восемь сантиметров покрыта штукатуркой и оклеена обоями с обеих сторон. Двери из коридора в комнаты деревянные, одностворчатые. Владыкин остановился и прикурил сигарету. — С новой строки, — перегнувшись через плечо стажера, он заглянул в протокол. — Подчерк у тебя, Юра, красивый, разборчивый. Станешь скоро прокурором. Молодой человек зарделся девичьем румянцем. — Пиши так, — продолжил Владыкин свое хождение по комнате. — При производстве эксперимента его участники размещены следующим образом. Свидетель Ирошников и понятые в комнате номер один, где проживала пострадавшая Пастухова. Свидетель Куличов находится в комнате номер два, через стену от комнаты номер один. Перед началом эксперимента всем участникам разъяснены его цели, — Владыкин подошел к подоконнику и стряхнул пепел в цветочный горшок — Полить бы цеточки, а то засохнут, — сказал он то ли стажеру, то ли самому себе. — А цель такая, — Владыкин шагнул к Ирошникову, протянул ему сложенную вдвое бумажку. — Вы, Антон Васильевич, сейчас несколько раз зачитаете этот текст. Сперва вы читаете в тоне спокойного разговора, не повышая голоса. Так, как мы с вами сейчас разговариваем. Затем перечитываете текст точно таким же ровным голосом. Через минуту повторяете его в повышенном тоне, будто спорите с кем-то. Вам все ясно? Ирошников кивнул. Понятые переглянулись. Дед в костюме, бросив на женщину выразительный взгляд, чмокнул губами, словно хотел сказать: сколь веревочке не виться, убийцу все равно изобличат и отвесят по всей строгости закона, так что лучше тебе, свидетель Ирошников, сразу облегчить душу чистосердечным признанием. Женщина в ответ шмыгнула носом. Ирошников прочитал записку: «У вас больное сердце. Сегодня вам лучше оставаться в постели и вызвать участкового врача. Пока советую принять нитроглицерин. Вам сразу станет легче». — Я не советовал Пастуховой принимать нитроглицерин, — сказал Ирошников. — А легче старухе стало после укола. — У нас тут не врачебный консилиум, — Владыкин потушил сигарету в цветочном горшке и выбросил окурок через форточку. — Теперь уже не имеет ни малейшего значения, после чего покойнице стало легче. Нас интересует, слышит ли вас Куличов. А если слышит, то, узнает ли ваш голос. — Слышу, хорошо слышу, — выкрикнул Куличов из-за стены. — Хорошо все слышу. — Это вы потом расскажете, — Владыкин шагнул к стене, — когда протокол станете подписывать. А пока молчите. — Чего в протоколе-то писать? Стажер посмотрел на следователя взглядом исполненным обожания. — Пиши так, — Владыкин прошелся по комнате. — При производстве опыта Ирошников зачитывает, — Владыкин продиктовал текст. — Так, сейчас четырнадцать часов пятнадцать минут. Начинайте, Антон Петрович. Спортивный дед и женщина в вязаном платье затаили дыхание. Ирошников трижды зачитал вслух записку, уже не первый раз на дню чувствуя себя полным дураком. Владыкин подошел к стене и, трижды стукнул в неё раскрытой ладонью. — Иди сюда, Куличов. Прошагав по коридору мелким шагом, тот вошел в комнату и замер на пороге, одной рукой поддерживая штаны, вздувшиеся на коленях . — Итак, что вы слышали? — обратился к Куличову Владыкин. — Если сможете, воспроизведите… Ну, повторите содержание услышанного. — Все как есть слышал, — Куличов неожиданно злобно посмотрел на сидящего в кресле Ирошникова. — Этот, как его, врач, — он показал на Ирошникова пальцем. — Он говорит: лежите в постели и вызовите врача. Вам, говори, легче станет. Куличов все не опускал руки с протянутым к Ирошникову пальцем. — Он это. Узнал я его голос. — Хорошо, Куличов, очень хорошо, — Владыкин взял соседа за плечи. — Слух у вас прекрасный, позавидовать можно. А ты, — следователь подошел к стажеру, — пиши в протокол: после первого опыта Куличов заявил, что слышал все слова Ирошникова, а также воспроизвел содержание этих слов. В голосе Ирошникова Куличов узнал голос врача, посещавшего Пастухову перед её гибелью. Записал? И молоток. Теперь так пиши: после окончания опытов их результаты оглашены понятым и свидетелям. Эксперимент закончен в четырнадцать часов сорок минут. Старший следователь, юрист первого класса Владыкин, стажер Ливанский. Свидетели, понятые подойдите, пожалуйста, к столу и распишитесь. Проводив понятых до входной двери, Владыкин вернулся в комнату. — Видите, как все быстро закончилось? — сонливость Владыкина как рукой сняло. — Дело мастера боится. Как на войне: быстрота залог успеха. Ирошников сидя в кресле, моргал глазами, стараясь понять, какое дело боится мастера и о каком успехе ведет речь Владыкин. Сердце в груди тосковало, Ирошников не мог объяснить себе эту беспричинную тоску. — Не спи, Юра, бди, — Владыкин шлепнул стажера ладонью по спине. — Дуй в прокуратуру и можешь пообедать в троллейбусном парке. А я ещё потолкую с Куличовым, чтобы его повесткой не вызывать. Он обещал мне свой сон рассказать с четверга на пятницу. Может, сон в руку?

Глава 3

— Ну и денек сегодня, — водитель «скорой помощи» Василий Васильевич Силантьев поежился, словно от холода, хотя в кабине «рафика» было тепло. — Так много вызовов. Неблагоприятный, видно, день, — он снял с баранки правую руку и, не отрывая взгляда от дороги, щелкнул пальцами. — Магнитные бури обещали. Сам я в это не верю, нет никаких магнитных бурь. Выдумывают все эти ученые, чтобы зарплату им, дармоедам, больше получать. Врач Вербицкий, сидевший в кабине рядом с водителем, не задумывался над словами Силантьева. Водитель вечно несет какую-то околесицу, когда речь касается научных фактов или гипотез, темный человек. Высморкавшись в носовой платок, Вербицкий зевнул и распахнул на груди шерстяную куртку, надетую поверх белого халата. — Не гони так, — сказал он Силантьеву. — На свои похороны мы ещё успеем. Гололедица, а у тебя резина почти лысая. — Вот-вот, резина лысая, — отозвался как эхо фельдшер Максим Одинцов. Ерзая на жесткой неудобной скамейке, он страдал от безделья и общался с водителем и врачом через окошко, соединяющее грузовой отсек микроавтобуса с кабиной. Последние четверть часа фельдшер решал для себя нелегкую задачу: выпить разведенный водой спирт прямо сейчас, в салоне «скорой», из горлышка нагретой грудью металлической фляжки. И подавиться сладкой карамелью. Или дождаться обеда и все сделать по-человечески, из вежливости предложить спирт Вербицкому, тот все равно откажется от угощения. Фельдшер морщил лоб, вздыхал, склоняясь к последнему варианту. Выпивать, так лучше из стакана, под закуску. Приняв решение, Одинцов повеселел, просунув голову через окошко в кабину, спросил, скоро ли на обед. «А то жрать уже хочется, — добавил он каким-то жалобным сдавленным голосом. — С утра ничего не жрал, даже маковой росинки». — В два часа поедем, — повернул голову назад Вербицкий. — А сейчас на подстанцию. — Так по радио с ними сейчас свяжитесь, скажите, что пообедать завернем, — не унимался фельдшер. — Ведь мы тоже люди. Вербицкий и посмотрел на часы. А ведь, пожалуй, фельдшер прав, время обеденное, можно завернуть в столовую рядом со строительным трестом. — Хотя, если Максим угостит нас обедом, — он подмигнул фельдшеру. — Если угостишь, я не возражаю. — У меня мать готовила так, что просто зашатаешься, — вместо ответа сказал Одинцов. — А теперешняя моя жена невкусно готовит. Вот мать — это да. Царство ей небесное. Не ценил её в свое время. — Что имеем, не храним, — глубокомысленно заметил водитель. — Твоя мать, кажись, уборщицей работала в булочной. — Не уборщицей, а кассиршей. — Ну, кассиршей, какая разница, — сказал водитель. — Просто прошлый раз ты говорил, что она уборщицей была. — Сам ты уборщица, — обиделся Одинцова. — А вот отца я почти не помню. Он ушел из семьи, когда я ещё пешком под стол ходил. А мать умерла в возрасте шестидесяти одного года. Во время полового акта умерла, — Одинцов задумался, вспоминая обстоятельства кончины матери. — Прекрасная смерть. Чтобы всем нам так. А ещё говорят, что в наше время люди не умирают от любви. А вот моя мать, как я себе понимаю, умерла от любви.

***

Покончив с обедом, фельдшер вышел из столовй стройтреста, залез в салон «рафика», опустив за собой заднюю дверцу и тут же, не дожидаясь, когда машина тронется с места, растянулся на носилках и уставился глазами в белый светильник над своей головой. Спать пока не хотелось, но после пустых споров с водителем Одинцов испытывал нечто вроде усталости. Он скрестил руки на груди и смежил веки, ощутив, что машина поехала, быстро ускоряя ход. Вспомнил вдруг, что резина на «рафике» лысая, он хотел уж ещё раз поделиться своим наблюдением с Вербицким, но, не успев раскрыть рот, провалился в сладкую дрему. Но уже через несколько минут фельдшер поднял руку и посмотрел на часы. Получается, спал он совсем недолго. «Скорую» трясло на плохо чищенной мостовой, из кабины доносился зуммер рации и голос Вербицкого. — Пятнадцатая приняла вызов, — говорил врач. Так… Адрес… Авто… Двое пострадавших… Одинцов поднялся с носилок, сел на скамейку, решив, что за пять минут успеет выкурить сигарету. Пронзительно взвизгивала сирена, голубая мигалка, прозванная синяком, хорошо заметная издалека, распугивала водителей и пешеходов. Набрав скорость, «рафик» занял левый ряд и ещё поддал газу. Увидев красный сигнал светофора, Силантьев пересек разделительную линию, выскочив на встречную полосу. Казалось, машина готова пойти юзом, но водитель успел вывернуть руль в сторону заноса, выровнял «рафик» и снова увеличил скорость. Сманеврировав на свободной площадке у светофора, Силантьев вернулся в свой левый ряд, на полном ходу промчался пару кварталов. Чуть сбавив скорость, на третьей передаче он сумел вписаться в крутой поворот и понесся по улице с двухрядным движением. — Ты нас риску подвергаешь, — выкрикнул Одинцов. — Не гони так, все харчи из меня вытрясешь. Чтобы не слететь с лавки на пол он свободной рукой вцепился в металлическую скобу, приваренную к потолку. В другой руке дымилась сигарета. Машину сильно трясло и, чтобы найти фильтр губами и присосаться к нему, Одинцову приходилось координировать движения собственной головы и кисти руки, что оказалось не так-то просто, фильтр сигареты касался то носа, то подбородка. Плескался и булькал в металлической фляжке на груди недопитый в обед спирт пополам с водой. Вербицкий сидел молча, глядя на дорогу отстраненным взглядом. Он давно усвоил, в такие минуты нельзя отвлекать водителя вопросами или замечаниями. — Гони, Василич, — только и сказал Вербицкий, когда «скорую» вынесло на новый светофор, по обе стороны заставленный машинами, ждущими зеленого света. Силантьев, повторяя прежний маневр, снова выскочил на встречную полосу, даже не обратив внимания на пешехода, успевшего броситься в сторону из-под самых колес «рафика». — Ну, все, сейчас точно блевону, — пообещал из салона Одинцов. — Весь обед у тебя тут оставлю. — Замолчи ты, балабол, — пригнувшись в баранке, Силантьев заложил новый крутой вираж. — Блевонешь, так сам мыть будешь — Подъезжай ближе, — скомандовал Вербицкий, увидев собравшуюся на тротуаре группу зевак. — Милиция ещё не прибыла, мы первые, — добавил он и толкнул дверцу от себя, как только «рафик» остановился.

***

Спрыгнув на мостовую, Вербицкий скинул с плеч куртку и, положив её на сиденье, захлопнул дверцу. Подержанная иномарка передом влепилась в мачту уличного освещения. На водительском месте сидел мужчина, тихо постанывал, держась обеими руками за разбитое в кровь лицо. Возле машины стояла всего пара зевак, безмолвно глазевших на раненого водителя. Небольшая толпа народу собралась в десяти метрах от машины. Пробившись сквозь эту группу людей, расступавшихся при виде человека в белом халате, Вербицкий увидел лежавшую на тротуаре женщину с седой непокрытой головой в задравшейся выше пояса каракулевой шубе. Под головой женщины растекалась по сырому асфальту, быстро увеличивалась в размерах кровавая лужа. Все пространство вокруг тела было усеяно мелкими осколками битого стекла. Наклонившись, Вербицкий сел на корточки и одернул полы шубы, прикрыв бедра, взял в руку запястье женщины, стараясь нащупать пульс. Он выругался про себя, отпустил запястье, стараясь определить причину кровотечения, повернул голову женщины в другую сторону и увидел вылезшую из-под кожи рассеченную, видимо стеклом, сонную артерию. Распрямившись, Вербицкий оглядел столпившихся вокруг людей. — Кто-нибудь видел, как все это произошло? — громко спросил он. — Свидетели есть? Щуплый мужчина в светлой меховой шапке сделал робкий шаг вперед. — Я видел, — сказал он, потирая пальцами кончик носа. — Она, — он указал пальцем на лежавшую на тротуаре женщину, — дорогу перебегала в неположенном месте, а машина… — Не надо подробностей, — оборвал мужчину Вербицкий. — Только оставьте свой адрес и телефон. — Вот ему оставьте, — Вербицкий кивнул на подошедшего Силантьева. — Запиши, Василич. — А с ней что? — спросил Силантьев. — Умерла ещё до нашего приезда, — ответил Вербицкий. — Куском стекла ей сонную артерию перерезало. Три минуты — и все дела. Вербицкий быстрым шагом выбрался из окружения людей, направился к разбитой иномарке, но тут кто-то тронул его за рукав. Вербицкий обернулся. Перед ним стоял мужчина в куртке защитного цвета и черной вязаной шапке. — Эта кошелка сама бросилась мне под колеса, — сказал мужчина. — Я ехал, а она выскочила, словно из-под земли. Мои «Жигули» ударили её, она отлетела на встречную полосу, а тот, — мужчина указал на иномарку, — он хотел уйти и долбанулся в столб. — А откуда столько битого стекла? — спросил Вербицкий. — Я два зеркала не обрамленных перевозил на багажнике, — пояснил мужчина. — Вез их заказчику. Они и разбились. — Эй, Силантьев, — крикнул Вербицкий что есть силы. — А ну иди сюда. Силантьев, плечами растолкав людей, подбежал к Вербицкому. — Василич, забери у него водительское удостоверение, — скомандовал Вербицкий и кивнул на мужчину в вязаной шапочке. — Это зачем же удостоверение забирать? — тот засунул руки в карманы и зло закосил глазами. — Вы не милиция, чтобы удостоверения отбирать. — Правильно, не милиция, — упрямо кивнул головой Вербицкий. — Милиции пока нет. А документы я имею право отобрать. Хотя бы затем, чтобы ты не смылся отсюда. А то видел я много таких умников, смоются, а потом заявляют, что машину угнали. А хозяин не при чем. — Не дам удостоверение, — мужчина отступил назад. — Разговор закончен, не дам. Силантьев с неожиданным для его лет проворством быстро шагнул вперед, обеими руками ухватил водителя за воротник куртки, сгреб его в охапку легко, как мешок с тряпьем. — Ну? Фельдшер с силой тряхнул мужчину, старавшегося высвободиться и лягнуть противника ногой. Силантьев отвел правую руку назад и открытой ладонью ударил мужчину в верхнюю челюсть. — Сейчас я тебе сотрясение мозга нарисую, — выдавил сквозь сжатые зубы Силантьев. — Берите, — голос мужчины сделался писклявым и жалобным. — Берите удостоверение, раз такое дело. Я порядки знаю, берите, пожалуйста. Силантьев ослабил хватку, принял из крупно дрожавших рук мужчины водительское удостоверение — Одинцов, давай сюда с носилками, — Вербицкий махнул рукой топтавшемуся возле «скорой» фельдшеру. — Живее шевелись. Подойдя к иномарке, Вербицкий наклонился к водителю. Близко рассмотрев сиденье и приборный щиток, забрызганный кровью, он двумя руками дернул ручку дверцы. — Не заклинило, слава Богу, — вслух сказал Вербицкий, обернулся к Одинцову. — Бери водителя за плечи, а я за ноги. Так, молодец. Одинцов закряхтел, стаскивая раненого с сиденья. — Бедняга, сильно его припечатало. Вот уж бедняга. Не повезло человеку. Мужчину переложили на носилки, он застонал, не отнимая ладоней от лица, пытался согнуть ноги в коленях, но не смог, только застонал ещё громче, охнул от боли, схватился за грудь. Кто-то из зевак наблюдал за мучениями раненого, кто-то следил за действиями Вербицкого и Одинцова. — Что, взяли? — фельдшер приготовился поднять носилки. — Вещи пострадавшего ему под голову, — приказал Вербицкий. — Живо. Одинцов нырнул в салон машины, за длинный ремень вытянул с заднего сиденья небольшую спортивную сумку, с переднего пассажирского сиденья взял черный дипломат с кодовым замком. Пошарив рукой под водительским креслом, бегло осмотрев содержимое бардачка и панель над приборным щитком, Одинцов, пятясь задом, вылез из машины. Подняв голову раненого, он подложил под неё «дипломат», а спортивную сумку пристроил в ногах. — Теперь взяли, — Вербицкий поднял носилки за задние ручки. Вкатив носилки, Одинцов забрался в салон «скорой», следом за ним Вербицкий. — Василич, давай за руль, — крикнул он и опустил за собой заднюю дверь. Вербицкий расстегнул «молнию» на куртке мужчины, вытащил из брюк рубашку, с силой дернул за её нижние края в разные стороны. Оторвавшиеся пуговицы разлетелись по салону, как сухой горох. — Нога, нога, — сказал мужчина слабым голосом и застонал. Только тут Вербицкий заметил, что правая брючина водителя сочится кровью. Вытащив из кармана перочинный нож, Вербицкий распорол брючину снизу до колена. — Максим, наложи ему жгут, — сказал Вербицкий фельдшеру. — У него открытый перелом обеих костей голени, — Вербицкий стал ощупывать грудь мужчины. — И ещё перелом пятого-седьмого ребер с обеих сторон. Плюс сотрясение мозга, видимо, внутримозговая гематома. — И ещё шок, — с умным видом добавил Одинцов, закрепляя на бедре пострадавшего резиновый жгут. — Два шока, — поправил Вербицкий. — Один шок геморрагический, другой травматический, то есть болевой. И ещё анте- ретроградная амнезия. — Это ещё что за фигня? — Одинцов, покончив со жгутом, стал закреплять капельницу в лапках металлического штатива. — Ездишь со мной, ездишь, а все такой же серый, как в первый день, — проворчал Вербицкий, прощупывая живот мужчины. — Пострадавший придет в себя и не вспомнит, что с ним произошло за два-три часа до аварии и часа два-три после аварии. Усек? После контузии люди, случается, полностью забывают всю прожитую жизнь. Услышав, что хлопнула дверца, Вербицкий поднял голову. Нормально, водитель уже на месте. — Давай, Василич, объедь-ка отсюда метров на тридцать, — сказал Вербицкий. — А то слишком много любопытных глаз. А при оказании помощи пострадавшим посторонние не должны присутствовать. Все по инструкции, — он подмигнул Одинцову.

***

Силантьев тронул с места задним ходом, остановился, не выключая двигателя. Вербицкий вынул из-под головы стонущего на носилках мужчины «дипломат», попробовал открыть замки, но они не поддались. Через окошечко он передал дипломат в кабину водителя. — Что-то не открывается, — сказал Вербицкий — Попробуй ты, Василич. Но замки не ломай. Зацепи крышку дипломата монтировкой с другой стороны там, где петли. — Понял, Валерий Александрович, — кивнул водитель, принимая из рук Вербицкого дипломат. — Сейчас все сделаем. Одинцов, закончив возню с капельницей, взял с носилок спортивную сумку, расстегнул «молнию», выудил скомканную рубашку, мятый свитер. — Тьфу, шмотки какие-то, — он быстро обшарил боковые карманы сумки. — Ничего, черт побери. Пусто. Вот же тварь, — он с ненавистью посмотрел на раненого. — Тварь-то какая. — У тебя что, Василич? — Вербицкий посмотрел через окошко на водителя. — Погоди немного, Валерий Александрович, — положив дипломат на колени, Силантьев шумно пыхтел носом, налегая на монтировку. — Сейчас, один момент. Прочно сработали. Он навалился на монтировку корпусом. — А мы так торопились, мчались, как на пожар, — встав на колени, Одинцов сосредоточено обыскивал карманы пострадавшего и, наконец, вытащил тощий, потертый на углах бумажник. — Кредитные карточки. Две кредитки. — Их не трогай, — велел Вербицкий. — Пусть там и остаются. — А денег тут кот наплакал, — Одинцов вытащил из бумажника несколько купюр, протянул их Вербицкому, но тот покачал головой. — Оставь мелочь в бумажнике. Силантьев на водительском месте громко крякнул. Из днища дипломата выскочили хромированные заклепки, петли разошлись в стороны. Сняв крышку, Силантьев начал методично перебирать содержимое чемоданчика. — Валерий Александрович, — он повернулся к Вербицкому печальное лицо. — Одни документы в этом чемодане проклятом. Бумажки одни. Одинцов, не поднимаясь с колен, успел снять с шеи мужчины золотую цепочку с крестиком и теперь с усилием стягивал с безымянного пальца правой руки перстень с печаткой. Силантьев осторожно, чтобы не рассыпать бумаги, передал Вербицкому развороченный дипломат. Сняв крышку, Вербицкий ещё раз просмотрел его содержимое. Поднял голову пострадавшего, положил под неё бесполезный чемоданчик. — Недоразумение одно, — Одинцов, закончив осмотр одежды, не скрывал разочарования. — Ну-ка, глянь, что у него на поясе, — Вербицкий, заметив на ремне мужчины пухлую поясную сумочку, указал на неё пальцем. — Поскорее только. — Валерий Александрович, — дернулся Силантьев, — милиция приехала. — Что за милиция? — Патруль ГАИ, — голос Силантьева сделался напряженным. — Выходят из машины. Один старшина, другой лейтенант. — Есть контакт, — Одинцов вытащил из сумки и потряс в воздухе толстой пачкой сто долларовых купюр, перехваченной посередине резинкой. — Есть контакт, мама дорогая. — Гаишники сюда идут, — сказал Силантьев. — Ближе подходят. Вербицкий взял пачку денег из рук Одинцова, передал её Силантьеву. — Убери, Висилич, подальше. Пробравшись в заднюю часть салона и подняв дверь, Вербицкий соскочил на асфальт и, поскользнувшись на льду, с трудом сохранил равновесие, взмахнув руками. Вербицкий подошел к лейтенанту милиции, не дожидаясь вопросов, кивнул на толпу зевак. — Там женщина, насмерть, — сказал он. — У нас в машине мужчина, водитель. — Живой? — только и спросил старшина. — Живой, — подтвердил Вербицкий. Старшина повернулся к сержанту. — Свяжись с дежурным по ГАИ, — приказал он — Скажи, есть труп. Пусть вызывают офицера из городского управления, — сержант обернулся к Вербицкому — Минут через пять к вам подойду. Время терпит? — Терпит, — кивнул Вербицкий. — Пять минут терпит. Вернувшись в «рафик», он сел на переднее сиденье рядом с Силантьевым, достал из кармана сигареты и зажигалку. — Сейчас поедем, — сказал Вербицкий, прикурив. — Давай сюда водительское удостоверение этого мужика. — Значит, все в порядке? — спросил Одинцов. — В порядке, — Вербицкий глубоко затянулся. — Милиции не до нас, у них бумажной работы много. Надо на месте написать направление в морг, составить постановление о проведении судебно-медицинского вскрытия, по начальству доложиться. Им не до нас. А ты что, опять хлебнул? — он обернулся к Одинцову. — Ну, чуть-чуть, — фельдшер, успевший приложиться к фляжке со спиртом, пребывал в самом благодушном настроении. — Только самую малость. А вообще, как гласит русская народная мудрость: сделал дело, пей в три горла.

Глава 4

Вернувшись с работы и поужинав на кухне бутербродами, корреспондент столичной газеты Дима Ларионов закурил сигарету и разложил перед собой на столе сегодняшний газетный номер с собственным материалом. Днем на чтение не оставалось времени, и он отложил это дело до вечера. Пробежав глазами первые строчки, Ларионов убедился, что вчера в его отсутствие корреспонденцию сократили на два абзаца, а в начало материала внесли правку, очень неудачную. Заварив новую чашку кофе, он поздоровался с появившейся на кухне соседкой, бабкой Екатериной Евдокимовной, снова склонился над газетой, чтобы продолжить чтение. — Дима, ты все газеты читаешь? — спросила бабка, зажигая газовую горелку под кастрюлей с недоваренной пшенной кашей. Вопрос ответа не требовал, поэтому Ларионов лишь тихо промычал что-то себе под нос и ладонью расправил газету на столе. — Что, баба Катя, спина-то у тебя болит? — он бросил в кофе кусочек сахара. — Не спина у меня болит, ноги, — бабка помешала пшенную кашу. — Ты и вчера про спину спрашивал. — А, ноги, значит, болят? — переспросил без всякого интереса Ларионов. За неимением других собеседников сейчас приходилось довольствоваться обществом бабы Кати. Однако увлекательную беседу о болях в бабкиных ногах не дала продолжить трель телефонного звонка. Быстро дошагав до прихожей, Ларионов взял трубку. Сквозь помехи и шорохи, завывания ветра, неизвестно как попадавшие в линию, узнал баритончик приятеля, бывшего одноклассника, ныне врача «скорой» Антона Ирошникова. — Ты что, из Владивостока звонишь? — напрягая голос, спросил Ларионов. — Слышно так, будто, — он не смог продолжить, неожиданно закашлялся. — Я рядом с тобой, из автомата звоню, — голос Ирошникова пропал, но появился вновь. — Надо срочно встретиться. — Так давай ко мне, — обрадовался Ларионов. — С соседкой познакомлю. — Со старухой с больными ногами, с ней что ли? — то ли засмеялся, то ли закряхтел Ирошников. — Это отложим. — У тебя утилитарная натура и все ты видишь в дурном свете. Ладно, рядом со мной тут пивнарь открыли. Давай там и встретимся через полчасика, — Ларионов ждал, что ответит собеседник, но услышал лишь короткие гудки.

***

Задержавшись со сборами, Ларионов пришел в пивную позже назначенного времени, скинул куртку в тесной раздевалке и прошел в зал, обшитый по стенам вагонкой и оттого похожий то ли на просторную комнату летней дачи, то ли на финскую баню. Рассеянный верхний свет освещал лишь центр зала, оставляя его углы в густой тени. — Ты прямо в самую темноту забрался, — сказал Ларионов, присаживаясь к столику Ирошникова. — Холодно на улице. Не пивной сегодня день. — Твое пиво уже почти выдохлось, — Ирошников казался грустным. — Ничего, в самый раз, — Ларионов подозвал официантку и заказал по сто водки и рыбную закуску. — Если можно вообще умереть от скуки, — сказал он, — то я скончался бы именно нынешним вечером. На руках у старухи соседки. Все к тому шло. — Везет тебе, у меня с моей работой жизнь такая, что и умереть некогда, — Ирошников взглянул на часы. — Кстати, я сейчас, прямо в этот момент, должен находиться на работе и выполнять профессиональные обязанности. — Я тебя понимаю. Иногда пива так хочется, что о работе как-то забываешь. — Не тот случай. Ты помнишь все, что я прошлый раз говорил о своих неприятностях? — В общих чертах, — Ларионов приник к своей кружке. — Неприятности не могут продолжаться вечно. Что, убийцу старухи нашли? — Позавчера со мной проводили какой-то странный опыт под названием следственный эксперимент. Кажется, смерть старухи повесят на меня. Других кандидатур у следствия нет. По всем приметам прокуратура готовилась предъявить мне обвинение. У них железный свидетель — сосед этой бабки. Он показывает, что после моего ухода к старухе никто не приходил. Зато он хорошо слышал мой голос. Потом заснул. А когда проснулся и отправился в сортир, поскользнулся в луже крови. Не понимаю, почему меня не арестовали ещё позавчера. Подошедшая к столику официантка, видимо, услышала последние слова Ирошникова, выразительно посмотрела на него, поставила перед посетителями тарелки с рыбой, стаканчики с водкой, пиво и быстро удалилась к своему месту у барной стойки. — Но гибель старухи — только присказка. — Значит, история имеет продолжение? — Ларионов допил пиво, заказанное ещё Ирошниковым, придвинул к себе новую кружку. — Тогда рассказывай.

***

— Сегодня у меня суточное дежурство. Я как всегда с утра пришел на подстанцию «скорой». В восемь тридцать мы выехали на первый вызов. Мы — это водитель машины и я, фельдшер все ещё болеет. Обычно, когда «скорая» выезжает с подстанции, то возвращается назад только через сутки. Двадцать четыре часа на колесах. Принимаем через рацию вызов за вызовом и едем на место. Когда есть свободное «окно» обедаем или ужинаем. Бывает и по-другому. Вызовов мало. Тогда мы возвращаемся на подстанцию, сидим там, в комнате отдыха, играем в шашки. Короче, сегодняшнее дежурство неспокойное. За утро двух человек доставили в больницу. В первом часу получили ещё один вызов. По тем данным, что сообщила диспетчер, у больного ангина. Высокая температура, покраснение горла. И надо бы ему к участковому врачу обратиться, а не к нам. Но он позвонил в «скорую» и вызов приняли. Дело не срочное. Мы с водителем спокойно пообедали и покурили на воздухе. У больного, пятидесятилетнего мужика, действительно температура и горло красное. Похоже на ангину, но, как говорили древние: «Если сомневаешься, подумай о сифилисе». Я его спрашиваю о половых контактах. Говорит никого, кроме жены. В комнате мы одни. Тогда я его спрашиваю, мол, откуда язвочка на правом кулаке, на костяшке среднего пальца? Может, укусил кто? Нет, говорит, это я месяц назад какому- то хмырю по зубам съездил. Подрались по пьяной лавочке. Сперва на кулаке была ссадина, которая быстро зажила, но появилась эта язвочка. Ясно, мужика нужно немедленно госпитализировать. Я вызвал инфекционную перевозку. В мои студенческие годы на кафедре с трудом нашли больного, чтобы показать студентам открытую форму сифилиса. Теперь таких случаев в Москве — море, искать не надо. Я сказал мужику: «Тот человек, которого ты съездил по зубам, болен. А рот рассадник сифилиса». Мужик ответил: «В следующий раз буду умнее, не стану целить по зубам. Лучше уж в глаз или нос». И стал собирать вещи. Пока я заполнил бумаги, пока созвонился с диспетчером, на все это ушло полчаса. Тут приехали ребята из инфекционной бригады, а я получил новый вызов: у мужчины сорока лет острые боли внизу живота. Ехать нам до места минут десять. Я надел свое пальто в прихожей, взял чемодан, спустился и мы выехали по новому адресу. Это оказался шестиэтажный дом постройки сороковых годов, проходной подъезд выходит на две стороны: во двор и на улицу. Мы остановились во дворе, и я пешком поднялся на четвертый этаж, лифта в доме нет. Звонить в квартиру не стал, потому что дверь оказалась полуоткрытой. Я просто вошел в прихожую, поставил чемоданчик, снял пальто и повесил его на вешалку. Но навстречу мне никто не выходил. Я громко откашлялся и спросил первое, что пришло в голову: «Больной, вы дома?» Я стоял, как дурак, в этой полутемной прихожей и решал для себя, почему дверь в квартиру оказалась открытой. Причин этому набиралось сто с хвостиком. И вообще не время было размышлять над подобной чепухой, ну, открыта дверь… Ну, больной на голос врача не отзывается… Я снова повторил вопрос, уже громче. В эту секунду в квартире стало как-то особенно тихо. Так бывает в лесу, когда перестает дуть ветер, или на реке в рассветный час. Что-то вроде звона в ушах появляется от такой тишины. И тогда я услышал стон, точнее, булькающий звук. Подняв чемоданчик, я прошел коридор, перешагнул порог комнаты и не сразу разобрался в том, что увидел. Комната довольно большая, метров двадцать, но тесно заставленная мебелью, плотные шторы на окнах задернуты. У ближней к двери стены разобранный диван, постель смята. Почему-то я долго разглядывал эту постель, будто увидел на ней что-то интересное. Но на самом деле ничего интересного там не оказалось, если не считать черных пятен на пододеяльнике и наволочке. Я сразу решил, что это кровь, хотя в комнате было темновато, потянулся к выключателю, загорелась большая хрустальная люстра, очень яркая. Под этой люстрой, скрючившись, прижав колени к животу, лежал здоровый мужик в майке без рукавов и тренировочных брюках. Тут я осмотрелся по сторонам и увидел, что кровь была не только на той смятой постели. Кровь была везде. На плотных голубых шторах, на журнальном столике, на стенках серванта, даже на потолок брызги попали. Человек существо живучее, этой живучести я поражался, но в этот раз… Просто слов нет. Мужик плавал бы в луже крови, если не толстый ковер, впитывающий жидкость, как губка. Но главное не в количестве крови, которой была залита вся комната. Главное, что у этого мужика просто-таки отсутствовала левая верхняя часть черепа. Башка оказалась просто расплющенной. Не хочу описывать детали, но в переводе на бюрократический язык, это именуется выпадением мозгового вещества. Я спросил себя: чем можно нанести человеку такую чудовищную травму? Ну, чем? Кувалдой разве