Нереал

ТРУСКИНОВСКАЯ

Анонс

Совершено загадочное покушение на крупного бизнесмена. Киллер стрелял в упор из какого-то странного оружия, но жертва не пострадала. Дело ведет следователь Василий Горчаков. В ходе расследования он сталкивается с мистическими явлениями, узнает о возможности создания существ-двойников, используемых в своих целях “магической мафией”. Но случается непредвиденное: созданный монстр выходит из-под контроля своего создателя…

ПРОЛОГ

Когда за дверью шефского кабинета раздался выстрел, секретарша Асенька, двадцати лет, глаза серые, волосы неизвестного науке, но весьма яркого цвета, рост метр семьдесят, прочее — 90-60-90, даже не сразу поняла, что это такое. Просто там, за дверью, и без того гремело, выло, трещало и орало самым непотребным образом. Она даже улавливала шефский голос, отдававший немыслимые для солидного человека команды, вроде: “Окружай его, окружай заразу! Бе-е-ей!!!” Но вот особенно сильно грянуло — и вмиг стало тихо. И то еще, чтобы понять, что это — реальный выстрел из пистолета, нужно было обладать развитой фантазией, отточенной до лезвийной тонкости и точности всякими заграничными триллерами, при потреблении которых опытный видеозритель к третьему году вырабатывает в себе интуицию, достойную бойца из отряда по борьбе с терроризмом, и слышит выстрел за полсекунды до того, как палец злодея дожмет спуск. Асеньке не менее минуты потребовалось, чтобы обернуться на эту самую закрытую дверь, оценить внезапную тишину, ахнуть, съежиться на стуле коленками к мордочке и отчаянно завизжать. О том, что нужно бы нажать кнопочку для вызова охраны, она догадалась уже тогда, когда крепкие и практически одинаковые камуфляжные ребятишки, рост метр девяносто, глаза яростные, волосы миллиметровым ежиком, неслись с первого этажа, где имели пост и дежурку, Вверх по лестнице. — Спятила? — рявкнул старший, Лешка, потому что Асенька, набрав побольше воздуху, зазвенела снова, на той же неописуемой ноте. Девушка показала большим пальцем себе за спину. Обернуться она не могла — ну не могла, ну не могла!.. Лешка рванул на себя дверь. Но было поздно. Шеф, Валерий Яковлевич Ротман, сорока четырех лет, когда-то блондин, глаза закрытые, рост метр семьдесят два, вес сто пятнадцать, лежал в царственном кресле без сознания, ткнувшись лицом в компьютерную клавиатуру, а в трех шагах от него стоял и неторопливо обернулся на шум высокий мужчина. Был он в черных штанах и в черной же рубахе, расстегнутой до пупа, что показалось ребятам совершеннейшей нелепостью, но это они осознали уже потом. Лешка и Сашка одновременно вскинули “макары”. У киллера тоже был в опущенной руке большой пистолет, но он даже не подумал прицелиться в охрану. Лешке вдруг показалось, что этого дядьку удастся скрутить без стрельбы. — Кто тебе его заказал? Живо! — скомандовал охранник. — Ну? Киллер пожал широченными плечами. На его крупной, тяжелой резьбы физиономии было такое недоумение, на какое только может быть способна классическая “морда кирпичом”. И когда зазвучал голос, он тоже оказался какой-то глуховато- каменный, серо-бетонный и протяжный. — Не знаю!.. В подтверждение киллер развел ручищами. При этом весь открылся — прошивай его очередями вдоль и поперек! — Во, блин! — только и смог сказать Лешка. И тут киллер, очевидно, опомнился. Он резко ссутулился, головой вперед кинулся к двери и в затяжном прыжке, удивительном для такого крупного мужика, пролетел между Сашкой и Лешкой. Он даже поворот в воздухе ухитрился сделать, совершенно молниеносный и никаким Ньютоном не объяснимый поворот, а то бы вмазался мордой в косяк. Когда они обернулись — а обернулись ребята резво, оба все-таки сертификаты бодигардов имели и из кульбита двумя выстрелами два силуэта в десятку поражали, — так вот, успели они увидеть только висящий в воздухе на высоте девяноста сантиметров каблук ковбойского сапога, да и тот стремительно исчез, а вниз по лестнице покатился грохот и сразу смолк. И тут же опять заголосила Асенька, и в обоих коридорах вдруг сделалось полно народу, и кто-то уже ворвался в шефский кабинет, и еще кто-то звонил в “скорую”, но у него отняли трубку, потому что покойник более нуждался в милиции, если вообще в чем-то нуждался, и был вокруг сплошной кошмар! А еще через десять минут Лешка с Сашкой стояли в шефском кабинете, глядя на белые спины склонившихся над Валерием Яковлевичем врачей. — Он же тут был? — не столько Сашку, сколько сам себя спросил Лешка, показывая пальцем, где именно увидел киллера. — Ну? — Не мог он отсюда промахнуться! — Фантастика!.. А промашка вышла совершенно удивительная — пуля треснула даже не в левое, а в правое ребро, и шеф потерял сознание всего-навсего от болевого шока. Пулю же потом просто-напросто вытряхнули из его рубахи. Парни были изумлены не столько тем, что на втором этаже неплохо охраняемого здания возник киллер, не идиотским ответом и необъяснимым бегством этого киллера, сколько тем, что на расстоянии в три шага, имея перед собой совершенно необъятное тело шефа и не будучи при этом от рождения слепым, убийца промазал примерно на полметра. Когда следователь Вася Горчаков взял их обоих к себе в кабинет, речь шла именно об этом — о диких странностях нападения. Вася знал ребят потому, что на курсах бодигардов сам был их инструктором по дзюдо. Мысли о том, что эта парочка способна соврать, он не допускал. Но и картина из показаний всех свидетелей сложилась совершенно нереальная. Ребята, заступившие на ночное дежурство в восемь часов вечера, к четверти девятого еще не настолько обалдели от телевизора, чтобы проворонить посетителя, который в нерабочее время без всякого предлога прется в “Бастион”. Если бы это был кто-то из близких к фирме лиц, хотя бы приятель какого-то компьютерного мальчика, приглашенный на вечер поиграть в интерактивную стрелялку, он бы сказал в окошечко “Привет!”. А если бы появилась фигура без привета, то ей сразу бы задали всякие вопросы. Незнакомца Сашка с Лешкой пропустить физически не могли. А тут еще странные слова Асеньки — якобы только на две минуточки отлучалась понятно куда, пришла, стала перед выходом на улицу личико поправлять, а тут за стенкой — бах! — И что, всегда этот ваш Ротман допоздна сидит? — удивился Вася. — Да он же с Лабуцким из рекламного отдела и с Семеновым играет! Они вместе вторую неделю какую-то межпланетную станцию штурмуют! — и Лешка растолковал далекому от компьютерных игрушек Васе, как три сорокалетних мужика, сидя каждый в своем кабинете, лупят по зеленым чудовищам из бластеров и перекликаются зверскими хриплыми голосами, вроде пиратов в разгар абордажа. Ротман был похож на пирата примерно так же, как сам волосатый, ободранный, беззубый после цинги, чумазый, провонявший хрен знает чем, отощавший за два месяца сухарей и солонины пират — на упитанного, благопристойного, чистенького, лысенького бизнесмена… Потом общими усилиями попытались составить список всех, кто бы мог нанять киллера, пусть даже такого растяпу. Список тоже получился какой-то идиотский. У “Бастиона” были вполне сносные отношения с “крышей”, если бы в воздухе хоть эфемерно повеяло порохом — “крыша” немедленно дала бы знать и, скорее всего, помогла принять меры. Ротман был нужен всем — этакий папа-кормилец, умеющий делать деньги из любого мусора, и потому его берегли. Так что три пункта списка составляли безумный сосед Ротмана, которого за ночную музыку в двести децибелов мягонько припугнули, первый муж жены Ротмана, ныне безнадежный алкоголик, и классическая теща… Сам Ротман, который довольно быстро очухался, тоже не мог объяснить, каким образом в кабинете оказался незнакомый мазила. Когда штурмуешь межпланетную станцию — совершенно не слышишь, кто там копошится у тебя за спиной. Но вот слова странного киллера Ротман запомнил. “Это тебе за Машку Колесникову!” — сказал мужик с кирпичной рожей и выстрелил. — Вообще впервые такую фамилию слышу! — и Ротман воздел вверх два сложенных вместе перста правой руки, что означало клятву. И никто из его окружения тоже такой фамилии не знал. Даже ядовитая, как четыре гюрзы, теща. А ей бы полагалось! Все это выяснилось еще до половины десятого вечера. И именно в половине десятого за спиной Марины Михайловны Грачевой, тридцати четырех лет, рост метр семьдесят два, вес шестьдесят четыре, глаза голубые, волосы — крашеная блондинка, разведенной, элегантной, обеспеченной, идущей по главному проспекту города с большим достоинством от массажистки домой, раздались такие слова: — Люсенька! Вот это встреча! Марина Михайловна, твердо зная, что никакая она не Люсенька, сделала еще три шага — и тут из-за ее спины вывернулся, заступив дорогу, высокий мужчина. — Люся! Я уже второй квартал за тобой иду! — Вы ошиблись, — сухо сказала Марина Михайловна. То, что она в тридцать четыре года не замужем, еще не повод обращать внимание на таких вот дешевых приставал. — Ну вот, ошибся! Вы ведь прошлым летом в Москву ездили? Голос был глуховатый и физиономия — тяжелая, невыразительная, но и в голосе, и даже в физиономии чувствовалась какая-то сила, силушка, силища… — Вы меня с кем-то путаете. — Да нет же, точно — вы! — Мужчина уже шел с ней рядом. — А я ведь вас потом искал. Звонил! Какая-то бабушка трубку брала. Ну, вспомнили? Я — Гена! Ну? Настоящее хохляцкое сало с чесноком! Она все-таки повернулась к нему… Мужчина был высок, хорошо сложен, склонялся к Марине Михайловне примерно так, как склоняются к обожаемой женщине, на крупном его лице уже был, в меру возможности, написан неподдельный восторг встречи, а о том, что сзади под черной рубашкой за поясом заткнут большой, черный же пистолет, Марина Михайловна узнала только у себя дома… Конечно же, ни в каком купе с этим человеком она отродясь не сидела, сала не ела, шоколадом не закусывала, своего телефона не давала. Но когда хорошо сложенный мужчина оказался совсем близко и заглянул в глаза, произошло необъяснимое — она почувствовала, что этот уличный приставала ей нравится. Ну прямо так нравится, что сил нет! И не все ли равно, спутал он ее с Люсенькой или ловит на дешевый приемчик. От него за версту разило мужиком. Несложным, необремененным комплексами, неверящим в женский отказ мужиком! Неутомимым, неистребимым, несокрушимым мужиком! А почему бы и нет, подумала Марина Михайловна, почему бы и нет? Наутро после более чем бурной ночи она проснулась с диким ощущением. Когда они целовались и обнимались на кухне, она случайно нашарила рукоятку пистолета, но было не до глупых вопросов — мол, киллер ты, что ли? Она здраво рассудила, что не станет же мужчина стрелять в женщину, которую так сосредоточенно раздевает, зачем ему это? А вот утром “Марина Михайловна проснулась именно с тем ощущением, что предоставила ночлег и любовь киллеру! Она осторожно повернула голову. Голова была весом центнера в полтора. В постели рядом с ней никого не оказалось. Тогда Марина Михайловна с большим трудом вылезла, кое-как утвердилась на ногах, накинула халат и пошла искать свое приобретение. Ее покачивало, заносило, ноги подгибались, и по дороге из спальни в гостиную она сделал два вынужденных привала — на пуфике у зеркала и в нише секции, рядом с телевизором. В гостиной, куда она очень осторожно вышла из спальни, почему-то было прохладно. И пусто. Марина Михайловна позвала, удивляясь слабости своего голоска. Великолепный мужчина не отозвался ни с кухни, ни из ванной, ни даже из туалета. Марина Михайловна в превеликом недоумении, держась за косяк, выглянула в прихожую — и тут ей стало страшно. Месяца не прошло, как она поставила вторую дверь с довольно хитрым замком. Дверь при попытке взлома выпускала длинные штыри вверх и вниз, входившие в особые пазы. Предполагалось, что ломать будут снаружи. Странный избранник, видно, попытался неслышно уйти, но не справился с замком и сгоряча попытался проложить дорогу силой. Штыри выскочили и заперли дверь так основательно, что хозяйка и представить себе не могла, как теперь выбраться из дому. Но куда же он подевался? Уже вполне убежденная, что приютила сумасшедшего, Марина Михайловна достала из сумочки мобилку, села на тумбочку для обуви и набрала номер самого близкого из надежных мужиков — директора фирмы, ставившей дверь. Они были давними приятелями, почти соседями, и ЗВОНОК в восемь утра для обоих считался вполне допустимым. — Рома? Это я! Слушай, у меня побывал вор, — умирающим голоском сказала Марина Михайловна. — Что — дверь? Дверь-то как раз в порядке!.. Дверь выдержала… Да нет, изнутри… ну, давай сюда скорее с кем-нибудь!.. Может быть, он вообще сидит на антресолях… У нее не хватало сил подняться с тумбочки, а не то чтобы тыкать палкой от швабры в глубину антресолей. Она сидела на тумбочке в каком-то невесомом состоянии, рук-ног не чуя, и даже если бы сейчас в нее уперлось дуло черного пистолета — она не пошевелилась бы, до такой степени силы ее покинули. Роме было недалеко бежать — и пяти минут не прошло, как они со старшим сыном Никиткой позвонили в дверь. Получив отчет о том, как все выглядит изнутри, Рома успокоил расстроенную Марину Михайловну. Примерно через полчаса ее освободили и довели до кресла в гостиной. — Ну и где же твой вор? — поинтересовался Рома, обходя квартиру. — Если он не вылез в окно, то он где-то здесь! — В канализацию ушел! — заметил шестнадцатилетний Никитка. — Он — диггер! — В окно? С девятого этажа? — совсем помирая, спросила Марина Михайловна. — Рома… Вызови-ка скорую… Но ей пришлось-таки поверить в это — когда в гостиной догадались заглянуть за шторы, обнаружили, что цветочные горшки сдвинуты все вместе, окно приоткрыто, а к трубе от парового отопления привязано длинное льняное кухонное полотенце, и край его за подоконник свисает… — Фантастика! — воскликнул Рома. Причем он вовсе не сговаривался с Сашкой и Лешкой, комментировавшими странный промах киллера. Он даже не знал, что такие Сашка с Лешкой существуют. А ребята между тем освободились после ночного дежурства и в мрачнейшем состоянии духа шли прочь от “Бастиона”. Не было сомнения — это можно считать их последним дежурством. Ротман мягок, ласков и добродушен, но держать растяп и бездельников не станет. Тем более — после такой истории… — Ну и засунь себе в задницу этот сертификат… — ворчал Лешка. — Курсы бодигардов, курсы бодигардов! Нас теперь тетку с пирожками охранять не возьмут… Он правильно рассудил — слух о нападении на Ротмана за двадцать четыре часа обрастет самыми невыгодными для охраны подробностями. Что, мол, спала охрана и не заметила, как четыре здоровенных киллера по лестнице вверх протопали. А потом, когда уже и кровища потоком по коридору, когда и скорая уже раненого президента увезла, насилу охрану добудились, и вообще именно этих двух Ротман давно собирался выкинуть за пьянство и использование диванчика в дежурке для сексуальных надобностей. И кто их после этого возьмет вместе с дурацкими сертификатами?.. — У меня этот, как его, деверь, что ли, или шурин в ремонтной фирме работает, — вдруг заявил Сашка. — Они в офисах евроремонты делают. Получают не хило, когда есть заказы. Давай прямо сейчас — к нему? — А что, там люди нужны? — оживился Лешка. — У них так: есть ядро и есть случайная публика. Когда сидят без заказа — специалисты, получают какой-то там минимум. Когда заказы пошли — людей набирают на конкретные объекты. Опять нет заказов — опять ядро подкармливают, а которые были набраны — гуляйте! — Ну и как они сейчас? — Шурин, ну, сеструшкин муж, или зять, кто он там мне, говорил — приходи, мы главный офис “Гербалайфа” сейчас делаем! Посмотришь, как люди живут. Они там еще заодно квартиру директора этажом выше делают. Во!, Это вместе с легким тычком в бок относилось уже к девчонке, идущей навстречу. Девчонка была что надо и сама это прекрасно знала. И вполне естественно, что, невзирая на вселенскую неприятность, оба парня исправно ее присутствие на улице отметили. Ведь и было-то им: старшему, Лешке, двадцать четыре, а Сашке и вовсе двадцать один. По дороге к гербалайфовскому офису оба разбирались — кто и что умеет делать. Обоим приходилось помогать родителям в ремонте — тем опыт начинался и завершался. Однако смелость города берет, а наглость — все остальное. Мало ли какой подай- поднеси требуется при евроремонте? Офис оказался не на. приличной улице, а вовсе даже в переулке. Сперва Сашка с Лешкой подивились этому, а потом сообразили: на улице шиш удачно припаркуешься, а тут целый скверик изъяли у детишек с бабушками под автостоянку. Так оно даже солиднее получилось. Они вошли в этот самый офис, занимавший весь нижний этаж почтенного дореволюционного дома, назвали имя зятя- шурина, и им объяснили, как, поднявшись по лестнице и совершив сколько-то поворотов, его отыскать. Стараясь не обтереть боками свежую краску, Сашка с Лешкой пошли на поиски — и прибыли на лестничную площадку крайне вовремя. Опоздай они на минуту или поторопись на ту же минуту — и человек, который, прихрамывая, волок из одной квартиры в другую большую стремянку, проскочил бы незамеченным. А так они его увидели и замерли, как стоп-кадр. — Он!.. — прошептал Лешка, глядя в спину человеку со стремянкой. — А-а-а… — вместо “ага” выдохнул Сашка. Человек был высок, статен, плечист, его рабочие штаны — заправлены в заляпанные белой краской ковбойские сапоги. Эту крупную неподвижную физиономию ребята с другой бы не спутали! Киллер, киллер трудился на втором этаже гербалайфовских владений! Не прятался, гад, не летел на Гавайи с пачкой долларов в кармане, а волок себе стремянку как ни в чем не бывало! — Фантастика… — вот это они произнесли уже хором. Они могли на пару скрутить подлеца посреди лестничной площадки, но поднялся бы шум, понабежали его коллеги, и вряд ли киллер так сразу бы признался — да, мол, стрелял вчера в бизнесмена и вяжут меня за дело! Лешка, как старший, распорядился: Сашке бежать звонить Васе Горчакову, а он сам будет пасти киллера до Сашкиного возвращения и до Васиного приезда. Сашка понесся, что было сил. Пока один толокся на лестнице, то спускаясь, то поднимаясь на пролет, другой несся к телефонной будке, но мысль у них сейчас прокручивалась одна на двоих. Оба очень ярко представляли, как повяжут киллера, как прославятся на весь город, как понабежит пресса, как Ротман оценит их высокий профессионализм и повысит зарплату! Вася на другом конце провода ушам своим не поверил. — Вы же его ровно секунду видели! — Это он, зуб даю! — как можно убедительнее отвечал Сашка. — Коротко стрижен, носяра — во, морда кирпичом! Ну, нельзя было не узнать! — Какого рожна он на стройке околачивается? — не мог понять Вася. — А ты его спроси! — Фантастика-а-а… — протянул молодой следователь. И позволил себя убедить — приехал! Вася Горчаков был не из тех плечистых красавцев, от которых женщины тормозят и теряют дыхание. Росточка средненького, с физиономией круглой и невыразительной, из разряда физиономий, которые словами описать совершенно невозможно, рыжеватый, на вид даже простоватый — он умел входить в любую команду. Попадал ли он по долгу службы в кабинет, где грызлись насмерть проворовавшиеся бизнесмены, или в раздевалку с полуголыми танцовщицами, или в тот самый закоулок продовольственного склада, где тетки в серых халатах стоят насмерть, охраняя совершенно левый товар, — всюду он каким-то образом делал так, что становилось тихо, драчуны расступались, глотки затыкались, а кроткий Вася с грацией маркиза, танцующего менуэт, проникал туда, куда нужно, и задавал вопросы тому, кому нужно. Что интересно — он обычно и узнавал как раз то, что ему нужно. На сей раз что-то не ладилось. Киллер в ковбойских сапогах выслушал вполне приемлемую легенду: мол, похоже, что он — свидетель преступления, так пусть расскажет, что он видел вчера в восемь часов вечера у входа в лучшую сауну города “Суоми”. И он, естественно, страшно изумился. Он сказал, что как раз в это время смотрел с семьей телевизор, в частности — “Поле чудес”. Вася на всякий случай уточнил его имя и фамилию, записал адрес, во всем с киллером согласился — и на прощание попросил газетку с телепрограммой. Ему было желательно установить время передачи. — Откуда я тут тебе газетку возьму, родной? — возмутился киллер. — Что ты ко мне привязался? И непроизвольно отвел правый локоть чуть назад, как бы замышляя резкий зубодробительный удар. Если бы Вася находился не при исполнении, он бы сделал легонький, чисто балетный глиссад вперед, поднял полусогнутую и красиво округленную ручку, в которой только кружевного платочка бы недоставало, аккуратно прикоснулся к летящей ему в лицо руке — и как-то получилось бы, что здоровенный мужик устремился за своим пронзающим пустоту кулаком вплоть до тяжкого и громкого падения на грязный пол. Но и киллер не попытался треснуть следователя, и следователь не приложил киллера рожей к полу. Обошлось. Во всяком случае, так сперва показалось возмущенному киллеру. — Ну, денек! — сказал он. — С самого утра сплошная непруха! То банка с краской со шкафа на ногу валится, а и ней десять кило, в заразе, то менты вяжутся! И сказал этак героически. Мол, какой ты следователь, ты для меня, нормального мужика, — мент. Примерно час спустя начались неприятности! Оказалось, что как раз во время нападения на Ротмана программа “Поле чудес” уже завершилась. Будучи спрошен о ее подробностях, киллер плел несусветицу. Отправились к нему домой, благо адрес и фамилию, к некоторому удивлению Васи, он дал правильные. Отыскали жену, работавшую продавщицей по соседству. Жена высказалась в том смысле, что у которой дамы легкого поведения этот сукин сын провел вечер и часть ночи, у той менты пусть им и интересуются! Кончилась же вся эта суета именно тем, чем должна была кончиться сразу Киллер, Валентин Сергеевич Башарин, тридцати восьми лет, рост метр восемьдесят четыре, вес предположительно девяносто пять — девяносто восемь килограммов, телосложение атлетическое, волосы русые, очень коротко стриженые, глаза серые, нос прямой, крупный, подбородок выдающийся, и так далее, — так вот, он исхитрился и сбежал. Как был — в заляпанных белой краской фуфайке, штанах и ковбойских сапогах!

Словарь латинских выражений, употребляемых не в меру образованным Игорем Синицыным где надо и где не надо (по мере использования)

Rara avis in terris — редкая на земле птица. Говорится о предмете крайне необычном. Пусть даже в области общепита. Aquila non captat muscas — орел мух не ловит. Орел в этом случае — сам Игорь. Hirundo volant — ласточка летящая. Так, очевидно, Игорь представил себе спуск киллера со второго этажа на первый. Ubi tu Gaius, ibi ego Gaia — где ты, Гай, там я, Гайя. Вот как выглядит этот афоризм на самом деле. Так говорила в Древнем Риме невеста жениху во время свадебного обряда. Но обалдевший от несчастной любви Игорь может формулу и сознательно переврать. Experientia docet — опыт учит. Игорь имеет в виду опыт всего человечества за последние пять тысяч лет. De lingua stulta veaiunt incommoda multa — от глупого языка происходят многочисленные неприятности. Игорь нечаянно назвал глупым собственный язык, потому что собеседник ему попался глухонемой. Haurit aquam cribro, qui discere vult sine libro — черпает воду решетом тот, кто хочет учиться без книги. Возможно, Игорь хотел проявить изощренное ехидство, но не исключено, что он просто забыл смысл длинной фразы. Salus patriae suprema lex est — благо родины есть высший закон. Салон “Инферналь” не самое подходящее место для подобной педагогики, но Игорь уже несколько лет пытался хоть куда-то употребить это изречение и никак не находил повода. Margaritas ante porcos — жемчуг перед свиньями. Имеется в виду неточно переведенное евангельское изречение “не мечите бисера перед свиньями, да не попрут его ногами”. Игорь искренне полагает, что всякий, посягнувший на его жемчужинку — Маргариту — свинья, и по-своему он прав… Plusquamperfectum — давнопрошедшее время в латинской грамматике. Возможно, это все, что уцелело у Игоря в голове от склонений и спряжений. Применить латынь к постройке казармы мог только Игорь и только с перепугу. Non scholae, sed vitae discimus — мы учимся не для школы, а для жизни. Игорь имеет в виду юный возраст и странные заявки ролевиков. Jacta est alea — жребий брошен. Сравнить перепуганного Башарина с Гаем Юлием Цезарем, который произнес эти великолепные слова, собравшись переправляться через Рубикон, мог, конечно, только Игорь! Dum spiro, spero — пока дышу, надеюсь. А что еще оставалось бормотать Игорю в такой ситуации? In nomine Patris, et Fffii, et Spiritus Sanctum! — во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Очевидно, выучить по-русски “Отче наш” Игорю оказалось слабо… Festina lente — спеши медленно. Вполне разумная инструкция, вот если бы только она прозвучала по-русски… Gaudeamus igitur, juvenes dum sumus — будем радоваться вместе, пока мы молоды. Первые строчки средневекового студенческого гимна. Естественно, иначе выразить свою радость от спасения Игорь физически не мог! Age quod agis — делай, что делаешь. Выделываться по-латыни под дулом пистолета — это даже для Игоря малость чересчур… Vox populi — vox dei — глас народа — глас Божий. Очевидно, Игорь действительно считает инкубов народом, хотя на самом деле это племя.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ КАК Я ВООБЩЕ ВЛИП ВО ВСЮ ЭТУ ИСТОРИЮ

Кафе было уникальное. Rara avis in terris. Отродясь такого не видывал. И не слыхивал. Во-первых, мрачное, как декорации в фильме Тарковского. Его окна выходили на бетонный забор, наводящий на мысли о той самой стенке, к которой ставят… Внутри все те полчаса, что я там проторчал, не было ни души — я имею в виду и душу буфетчицы. Во-вторых, каждые десять секунд за стенкой гремело. И хорошо гремело — хоть уши затыкай. Это треклятое кафе какой-то умалишенный открыл при тире. А другой умалишенный, то есть я, сидел там и ждал, пока его высочество Александр Четвертый отстреляться изволят. Нет, я не хочу сказать ничего плохого про Александра Четвертого, он и мне предлагал — но я человек сугубо мирный. Мое оружие на сегодняшний день — три фотоаппарата. И, собственно, попал я сюда лишь потому, что мне заказали портрет Александра Четвертого на фоне его загородного особняка. И я сдуру решил, что будет справедливо, если он сам меня туда отвезет и доставит обратно. Его высочество не уворачивалось, оно было радо доставить меня в особняк! Но по дороге мы заехали в два банка, в три фирмы, в ресторан, где его высочество, оказывается, запасается дарами моря в пластмассовых контейнерах, и, наконец, осели в тире. Оно, видите ли, дважды в неделю стреляет со знаменитым инструктором Константином по кличке Сафари. Этот Сафари, говорят, берется научить стрелять даже слепоглухонемого парализованного дебила. Но при чем тут я?! Я уж начал бояться, что засветло мы не управимся. А делать цветной портрет миллионера на фоне особняка при вспышке — мягко говоря, странно. И время поджимало. Портрет этого самодеятельного Вильгельма Телля планировался на обложку. Впервые мне предложили сделать что-то на обложку. Провалить задание было смерти подобно. Я даже не догадался взять с собой хоть газету, не говоря уж о книге. Хотя обычно таскаю с собой по меньшей мере три штуки. Дурная привычка тех времен, когда мне казалось, будто на жизнь можно заработать в книготорговле, и еще более странных времен — когда я преподавал историю. В грохоте, впрочем, было некоторое разнообразие. Тир, как я понял, состоял из двух бетонных сараев. Так в одном — их высочество палило из пистолета, а в другом какой-то фанатик упражнялся на винтовке. Если мушкеты и аркебузы производили такой же грохот, то все герои Дюма ходили по страницам бессмертных романов навеки глухие. А вот фанатик, будь он неладен, не оглохнет! У него наушники! А у меня наушников нет. Я — оглохну. О том, что у меня за спиной появились два человека, я догадался не сразу. Дай они сперва не знали, что за жестяной стенкой с художественными дырками есть что-то живое. Такое уникальное кафе, с таким трогательным заоконным пейзажем и такой ненавязчивой музыкой, могло быть украшено только жестью! — Тут нам никто не помешает? — спросил голос номер раз. — Я же говорил, — проворчал голос номер два. И далее последовал примерно такой диалог, перебиваемый то винтовкой, то пистолетом. — Значит, Башарин Валентин Сергеевич у вас тренируется? — Ну, у меня. — Давно его знаете? — Учились в одной школе. И родители вместе работали. Где-то я слышал эту фамилию — Башарин. И не один раз… — Часто он сюда приходит? — Как договоримся. Башарин, Башарин… Валентин… Откуда он взялся в моей голове, этот Башарин? Что он там делает? И почему я помню все фамилии, которые хоть раз в жизни произносил вслух? Кто-нибудь может мне это объяснить?.. — У него свое оружие? — Нет, конечно. Ответ был чересчур быстрый. — Константин Федорович, это очень важно. У Башарина было свое оружие? — Если и было — сюда не брал. Так. Выходит, за стенкой сидит сам Сафари. Посмотреть бы на пистолетного гения. Просто так — интересно, как может выглядеть человек, всю жизнь посвятивший тому, чтобы дырявить бумажку с черным кружком ровно посередке. — Значит, стрелял из вашего оружия? — Дам я ему свое оружие! Пишите так — из пистолета ТТ, принадлежащего тиру. Выходит, все-таки допрос. — Его супруга сказала, что он хочет получить сертификат охранника и устроиться в банк. Вы в курсе? — Да собирался. Только там ведь не одну стрельбу сдавать надо. — Есть у него шансы? — Если заплатит кому следует. — А как у него именно со стрельбой? — Нормально. Я бы сказал — более чем нормально. Тут голос отвечавшего несколько оживился. — И какие результаты? — спросил голос номер раз. — Начинал — было где-то восемьдесят — восемьдесят пять. Сейчас из девятки не выпадает. Стабильно. — Значит, девяносто — на двадцать пять? — На двадцать пять. Я человек штатский. В последний раз стрелял еще в школе. Ну, не интересны мне эти мужские игрища на свежем воздухе. Девяносто — это уж точно были очки, а двадцать пять, скорее всего, метры. Я напряг память и воображение — получилось, что тот, о ком толкуют люди за жестяной стенкой, неплохой стрелок. Выбить десять девяток для меня было бы фантастическим подвигом. Но как ко мне в голову попал стрелок Башарин? Стрелок Башарин, стрелок… Тепло, тепло, еще теплее… — Очень хорошо… — заметил голос номер раз. Задумчиво как-то заметил, и что любопытно — ему совершенно не понравился этот результат. — Это его потолок. — Нормальный потолок. А навскидку? — За молоком, но всяком случае, не ходит. — На двадцать пять? — Ну, я же сказал. Ходить за молоком на двадцать .пять метров — это было уже выше моего разумения. Хотя при таком грохоте Сафари мог претендовать на молоко за вредность. И гонять за ним Башарина… впрочем, меня уже заносит… — И когда же Башарин был у вас в последний раз? — Когда? Я не имел намерения подслушивать. Но если полчаса наслаждаешься исключительно диалогом пистолета и винтовки, то даже таблица умножения, не к ночи будь помянута, покажется тебе сонетом Петрарки. Двое за жестяной стенкой устроили возню над карманным календарем. А потом тот, что .отвечал на вопросы, сказал, что у него больше нет. времени. Что клиент ждет. И выслушал благодарность за содействие. Стрелок Башарин, долбил я, эй ты, стрелок Башарин, заблудившийся в моих извилинах! Выдь, покажись на свет Божий! Или ты не стрелок вовсе? — Вот что у нас получилось, — сказал голос номер раз. — Это, извините, должно быть оформлено как протокол допроса. Вот тут распишитесь, что с ваших слов все верно. Сафари внес поправку — мол, прогресс с Башариным случился за полтора месяца занятий. Почему-то это для него было важно. После чего гениальный инструктор с представителем власти и распрощался. Я видел его не то что краем глаза, а вообще непонятно чем, когда он подошел к стойке, заглянул на кухню, никого там не увидел и ушел. Парень лет тридцати, поджарый, физиономия почему-то очень круглая и, что любопытно, волосы почти до плеч. Несхваченные в хвост, как теперь повелось, а просто так. А на шее болтаются наушники. Такие теперь, выходит, снайперы. Ну и где же ты, снайпер Башарин? Тьфу! Я и впрямь чуть не плюнул. Никакой он не стрелок, а — ходок! Я даже услышал средним ухом явственные слова: — Ну, Башарин — это ходок! Имелось в виду — по части слабого пола. Человек за жестяной стенкой уронил авторучку. Удивительно, как далеко может укатиться эта штуковина без всяких к тому физических предпосылок. Если бы я не настиг ее в нырке под стол, она бы пронеслась через все кафе. С добычей в руке я повернулся и увидел выглянувшее из-за стенки лицо. — Васька! — сказал я. — Игорешка! — ответил он. Вот именно теперь, когда я встретил собрата — туриста, с которым год как не видались, и появилось его треклятое высочество. — Отстрелялся! — бодро сообщил Александр Четвертый, государь-император королевства Гриль. Нет, точно, торчащие на всех углах повозки, где миллионами жарятся бройлеры-гриль, — его личная собственность. Примерно год назад он завоевал этими бройлерами сперва район, потом — город, а теперь и на всю область распространяется. У него есть и другие дела, не такие заметные. И не бройлеры сделали его самым богатым в окрестностях человеком. Но если так пойдет дальше — он восстановит в России монархию, потратив на это менее трети своих доходов, коронуется и действительно станет Александром Четвертым. Мои снимки войдут в учебники истории — но вряд ли я получу за них гонорар. Корона ему пойдет — если чуточку набекрень. Он то, что называется — импозантный мужчина с благородной сединой. И плюньте в бороду тому, кто скажет, будто его величество начинало в мясном павильоне нашего центрального рынка. Рубщиком мяса. Правда, говорят, гениальным рубщиком. — Как ты, Васька? Все там же? — понимая, что меня уводят, зачастил я. — А ты? Не ушел из школы? — Ушел. — Куда? — На вольные хлеба. Не время и не место было для такого разговора. Но нам обоим с равной силой хотелось где-то посидеть, хоть в парке на скамеечке, и вспомнить, как сплавлялись по дикой речке Берладке, перевернулись и выплывали, теряя сапоги, рюкзаки и, непостижимым образом, мои документы из внутреннего, наглухо застегнутого кармана… — Хорошие хлеба! — сказал Васька. С таким одобрением сказал, за какое и шею намылить не грех. При этом он глядел на пряжку моего ремня. Балерина я, что ли, чтобы талию соблюдать? — Да уж не хуже твоих. А за каким это ты, сударь мой, Башариным гоняешься? Не за тем, у которого отпрыск учится в шестнадцатой школе? Я как можно медленнее делал вид, что привожу в порядок содержимое своей сумки. — Точно! Ты его знаешь? — Отпрыска — знаю. А почтенного батюшку — на родительских собраниях встречал. Ну, еще когда класс ремонтировали. Весьма популярная личность! — Я, собственно, готов отъезжать, — сказал Александр Четвертый. Это было равносильно приказу. — Держи, — Васька сунул мне в руку что-то вроде трамвайного билета. — Обязательно! Срочно! Пока! Эту штуковину я внимательно изучил уже в “субару” его величества. Такие визитки безденежные люди делали себе лет пять назад — сами набирали текст на компьютере, сами простенько верстали, распечатывали на обычных листах плотной бумаги, а потом нарезали прямоугольнички ножницами. Очевидно, Васька никогда не разбогатеет настолько, чтобы заказать сотню нормальных визиток. А может, им по службе не полагается? Мент с визиткой — это что-то уж вовсе невероятное. Сообщил он о себе следующее:

"Василий Горчаков раб.тел. 213479 Дом.тел. 418288, после 23.00”.

И то, и другое, и третье было чистой правдой. Я позвонил ему сразу, как только белая “субару” доставила меня обратно в город. Я был настолько зол на Александра Четвертого, фактически сорвавшего мне съемку, что нуждался в нормальном собеседнике, у которого денег в кармане ровно столько же, сколько у меня! А желательно — меньше! Я за ними не гонюсь. А он, Александр Четвертый, не понимает, как это можно за ними не гнаться, хотя всячески показывает, насколько презренный металл ему безразличен. Однако люди, до сих пор не побывавшие в Барселоне и Валенсии, его удивляют. — Приходи! — сказал Васька. — Роскоши не обещаю, а “Киндзмараули” есть. Я не понимаю, действительно ли он знает толк в винах, но водкой пренебрегает. Я ее тоже не люблю — как можно любить то, от чего пахнет медициной? — Ее не нюхать, а пить нужно! — возражают мне обычные нормальные мужики и хохочут. Такой ответ означает, что контакт неперспективен. Чересчур стандартное мышление. О чем прикажете беседовать с групповым автором такого афоризма? Aquila non captat muscas. В общем, когда я уже подъезжал к Васькиному дому, то сообразил, что завтра в восемь утра хорошо бы сдать пленки в проявку, иначе к десяти я не привезу в редакцию портретов Александра Четвертого. Получалось, что я еду с двумя пересадками на полчаса, не более. Иначе домой придется добираться на такси. И по закону подлости я обязательно проснусь в половине десятого. Все те два с половиной часа, что мы просидели за одной-единственной бутылкой “Киндзмараули”, Васька неназойливо сворачивал разговор на Башарина. Я знал о нем немного. Сын учился в моем классе. То есть как — моем? Их классная, Ирка, как-то нелепо спланировала личную жизнь. Она собралась в декрет примерно в конце апреля — и мной заткнули дырку. Я целый месяц делал вид, будто командую недоумевающими семиклассниками, и молился Богу, чтобы после моего руководства никто из девочек не последовал по Иркиным стопам. Потом мне же пришлось организовывать ремонт класса силами родителей. По такому случаю несколько мам прислали на собрание пап — а Башарин, насколько — я помнил, трудился в строительной фирме и мог помочь с материалами. Тогда же, в начале ремонта, я и узнал, что он — ходок. У него произошел стремительный роман с мамой одной девчонки, девчонку звали Настя, а маму — понятия не имею. Впрочем, все это было прошлым летом — год назад… Много воды утекло. — Эта мама хоть замужем? — спросил Васька. — Знать сие мне, сударь, не дано. — А кто знает? — Да Ирка, наверно… — Она уже вернулась? — В смысле — в школу? — Ну? — О, если бы я имел об этом хоть малейшее понятие! — Вы же дружили! Ну и что? Дружили… Ну, книгами менялись. Она вела русский и литературу, я — историю. К тому же она пять лет как замужем. Общались — вот как это правильно называется. Она ушла в декретный, родила и, естественно, засела дома с младенцем. С чего бы ей раньше времени в школу возвращаться? Хотя, что у нас теперь? Сентябрь! Парню уже год и два, что ли, месяца? Могла и выйти на полставки. Чтобы Васька не начал разбираться, почему я избегаю Ирки и вообще всего, связанного с шестнадцатой школой, я перешел в наступление. Я прямо спросил, зачем ему понадобился Башарин. Вася у нас — ангел. Он действительно может рассказать совершенно постороннему человеку, как продвигается следствие. И он в придачу везучий ангел. Никогда еще по не карали за утечку информации. И вообще ни за что не карали. Не зная Ваську, можно было подумать, будто у него родной дядя — по крайней мере министр внутренних дел. До того начальство его любило. И до того райскую жизнь вел он в своем угрозыске. Прослужить там столько лет, регулярно получая отпуск в летнюю пору, и, при теперешнем проценте раскрываемости, не схлопотать ни единого выговора — в этом была некая мистика. В общем, следователь Горчаков рассказал экс-преподователю Синицыну, как в известную фирму “Бастион” заявился киллер… — Так и брякнул — “Не знаю!”? — изумился я. — Так и брякнул. Ребята не врут. Во-первых, оба слышали. Во-вторых, такое придумать невозможно. Во всяком случае, для них — невозможно, — подтвердил Василий. И перешел непосредственно к побегу Башарина. Побег теоретически можно было счесть косвенным доказательством его виновности. Естественно, Вася сразу оповестил вокзал, аэропорт и дорожные посты. Когда он заявился к башаринской супруге, то обнаружил, что киллер не взял с собой паспорта. Что наводило на мысль о комплекте липовых документов, сберегаемых в тайнике до момента бегства. — И вот что мы имеем, — подытожил Васька. — Человек, который не просто тренируется в тире, чтобы сбыть с рук экзамен, а имеет определенные способности к стрельбе, мажет с трех шагов по мишени размером с бегемота. Это — раз. Два — чтобы заслать киллера прямо в охраняемое здание, нужно окончательно рехнуться. Заказчик мог до такого додуматься только в одном случае — если нанимал человека, настолько близкого к “Бастиону”, что его знает вся охрана и пропускает без проблем. В “Бастионе” работает сорок три человека. Никому из них фамилия “Башарин” ничего не говорит. Я заехал с другого конца. Башарин работает в строительно-ремонтной шарашке. Называется она “Комфорт-плюс”, очевидно, где-то в антимире ей соответствует “Комфорт-минус”. Никто из “Бастиона” и близко не подходил! Никогда! — Но ведь как-то он в “Бастион” попал! — И как-то он оттуда вылетел. — Hirundo volant. — Ворона волант, — поправил Васька, имея в виду удивительный промах киллера. — Проще всего предположить, что Башарин элементарно был пьян в сосиску. Но почему он тогда не сверзился с лестницы? Потом я согласился позвонить Ирке — подозревая, что у нее нет телефона, но художественно делая вид, будто я его забыл. Васька не поленился, набрал номер ментовской справочной и установил истину. Ему так не терпелось раскрутить это дело, что ночь промедления казалась смерти подобной. Праведник ментовский, будь он неладен! То же самое он мог выяснить завтра днем, позвонив в школу! К счастью, я догадался посмотреть на часы. — Если мы сейчас дозвонимся до нее, а трубку возьмет муж, то он будет совершенно вправе охарактеризовать нас словесами неудобь сказуемыми, поскольку час суток ныне в некотором роде тоже неудобь сказуем… Когда я начинаю вещать, меня заносит. Был случай — приняли за сумасшедшего. Васька эту особенность за мной знает и обычно переводит мои речи на русский язык. Надо полагать, в педагогических целях. — Половина второго, — перевел он на этот раз. Имело ли смысл ехать домой? Даже звонить бабуле — и то не имело смысла. Зачем огорчать человека? Она, может, думает, что я с женщиной, что вот переночую у женщины, а потом, глядишь, и женюсь, будут у нее правнуки. Устраивая мне ложе на раскладушке, Васька думал вслух — как я должен говорить с Иркой, чтобы выпытать координаты девочки Насти? Я же твердо знал, что мне нельзя выпытывать у Ирки ни Настины, ни какие иные девичьи координату. Но объяснять это Василию я не хотел. Не желал, если угодно. И чтобы он звонил в школу и объяснялся с Иркой, я тоже не хотел. Чего доброго, всплывет мое имя… В общем, утром я ему поклялся, что сам лично во второй половине дня сообщу ему Настин адрес. Понятия не имея, как бы сей подвиг совершить. Дело в том, что Настя имела редчайшую фамилию — Петрова. Ее папа был из довольно известной в микрорайоне многодетной семьи. Я мог позвонить в адресный стол и узнать насчет трех десятков Петровых, живущих между проспектом Комарова и улицей Демьянова. Но сильно сомневался, что несовершеннолетние члены семей состоит в этом заведении на учете. А ни одного взрослого имени я не знал. Знал бы — запомнил бы! Я просто физически не мог войти в шестнадцатую Школу! Меня вахтерша тетя Люда — и та вымела бы поганым веником. И рассказывать Ваське, что там со мной стряслось, я тоже физически не мог. Во-первых, он бы не поверил. Во-вторых, я и сам не понял, что это такое было. Сдав пленки в проявку, я прямо из лаборатории позвонил домой. — Привет, бабуля! Доброе утречко! — бодро пожелал я моей ненаглядной хозяюшке. — Я тут загулял, у Васи остался. Помнишь Васю? Уже было поздно, не стал тебе звонить, чтобы не будить. — А ты бы не дозвонился, Игоречек, — ласково отвечала бабуля. — Я же телефон отключила. — А зачем ты, бабуленька, телефон отключила? Ей восемьдесят девять лет, и она иногда устраивает сюрпризы. Однажды купила мне носки и вместе с пакетом пельменей сунула в морозилку. Был случай, когда бабуля потеряла сразу все чайные ложечки. Две недели спустя они нашлись под холодильником. Теоретически рассуждая, она их туда могла только замести веником. И так далее. — А тебе звонили! — тут бабуля сама уловила в своем докладе несообразность. — То есть, Игоречек, сперва вечером девушка звонила, а тебя не было. У меня в горле пересохло. — Девушка? Она… представилась?.. — Нет, не представилась, по имени-отчеству тебя просила. Она, подумал я, она, она! Старый я осел! Маргарита!!! Зачем я в тире вспомнил про этого треклятого Башарина?! И почему я от Васьки сразу же не позвонил бабуле? — И что ты ей ответила? — Игоречек, я же думала, что ты вот-вот придешь! — если бабуля вытворяет что-то не то, у нее сразу прорезается изумительно жалостный голосок. — Я ее все просила — перезвоните через пять минут, да еще через пять минут… А потом смотрю — уже двенадцатый час… а она-то все звонит и звонит… время позднее… у меня уже глаза сами закрываются… — Понятно… У нее что-то стряслось. И она искала меня. А я, идиот, пил с Васькой “Киндзмараули”! Но что?! Я заметался — не только умственно, но и телесно, хватаясь то за телефонную трубку, то за сумку с аппаратурой, то за собственные штаны. Почему-то мне вдруг показалось, что бежать отыскивать Маргариту в джинсах неприлично — а только и исключительно в брюках! Опрокинув стул, я вспомнил, что в брюках не получится — я только вчера наконец собрался отдать их перешить. Вроде ем немного и по науке. Однако становлюсь все солиднее. Я без комплексов, и хорошего человека должно быть много, но брюки, очевидно, с комплексами, а брючные ремни — и вовсе ретрограды. Они реагируют на каждый лишний килограмм. Я посмотрел на часы: в это время она должна быть в школе — если только она сегодня пошла в школу! Ubi tu Gaia, ibi ego Gaius. Добежать до школы? А дальше? И туг у меня с горя прорезалось мужество — я решил-таки командировать в школу Горчакова! Ему нужно узнать, где живет девочка Настя, потому что ее непутевая мама, вполне вероятно, выведет на беглого Башарина. Вот и замечательно, сказал себе я, вот и прекрасно, раз в жизни должна быть польза и от Васьки, пусть по дороге в учительскую заглянет на второй этаж, в 14 “А” — а прочую инструкцию я ему выдам в зависимости от времени, в которое он отправится на дело! Даже если ему начнут плести легенды про меня — невелика беда, пусть только узнает, что с Маргаритой! В его кабинете никто не брал трубку. Я позвонил дежурному — оказалось, Васька предвидел, что я буду его искать, и дал приказ — записать и передать ему всю информацию, какую мне будет угодно изложить. А сам он, видите ли, занят. Я велел ему поскорее лететь к школе. И даже время примерное назначил. Положив трубку, я понял, что погорячился. От него до школы — рукой подать, а отсюда?.. Значит, если я буду тут сидеть как квашня (бабулино выражение, квашня, насколько мне известно, не сидит, а стоит, ибо на чем сидеть — не имеет, ох, меня опять не вовремя заносит!..) — то поздно будет инструктировать Ваську! Как выяснилось потом, я совершенно забыл, что в десять ждет проявленная пленка, а в половине одиннадцатого — зав. отделом журнала и макетировщик со сканером. Ну а как прикажете нестись сломя голову туда, где меня наверняка ждет она — не голова, а ОНА? Маргарита? Держа в памяти все дела и заботы? Впрочем, я не мог бы с уверенностью сказать, что голова — при мне. Возможно, даже Васька был прав и то, чем я в тот момент думал, как он сказал мне позднее, была отнюдь не голова…

ГЛАВА ВТОРАЯ О ТОМ, КАК УГОЛОВЩИНА ОБРОСЛА МИСТИКОЙ, А К ЭТОМУ БЕЗОБРАЗИЮ ПРИМЕТАЛАСЬ ЕЩЕ И ПОПЫТКА ИЗНАСИЛОВАНИЯ

Вася Горчаков, кроме дикой истории с киллером, имел и другие дела. И еще он в глубине души надеялся, что часть работы за него выполнят люди, никакого формального отношения к угрозыску не имеющие. "Бастион”, естественно, имел “крышу”. “Крыша” за то и стригла купоны, что якобы обеспечивала условия работы фирме — чтобы, по крайней мере, никто другой из той же братии не наезжал! И тут вдруг — такой основательный наезд! Идиотский, правда, но все же… Ради своего собственного реноме “крыше” полагалось совершить какие-то телодвижения и по своим каналам попробовать найти заказчика. Во всяком случае, предъявить кандидатуру, которая бы всех устроила. Или же доказать, что киллер — обыкновенный шизофреник, живущий по принципу “дважды два — сковородка”, и с тем же успехом мог забрести в любую другую контору. Но официально беглого Башарина искать полагалось все же Васе. И совсем уж было собрался он выходить из кабинета, как зазвонил телефон. — Горчакова позовите! — потребовал молодой, приятный, по-детски взволнованный голос. — Это мы, Саша с Лешей! Тут у нас опять какой-то киллер бродит! — По “Бастиону”, что ли? — Вася ушам своим не похерил, однако Саша с Лешей, говорившие почему-то не хором, а всего одним голосом, подтвердили — да, вокруг бродил и вовнутрь заявился! Очевидно, получив нагоняй с двух сторон — от Ротмана с приближенными и от “крыши”, которой тоже полагалось как-то свою заинтересованность проявить, ребята довели бдительность до маразма. — Кому-нибудь про этого киллера говорили? — первым делом поинтересовался Вася. Охранники были ему симпатичны, он не хотел, чтобы энтузиазм сделал обоих посмешищем. — Нет, вам — первому. — Ну и что он из себя представляет? — Парень, молодой, в черных штанах, в черном свитере. — Лицо тоже было? — Лицо такое…черноватое… — Рост? — Ну… малый рост… Тут в трубке произошла дискуссия. Леша с Сашей выясняли, метр семьдесят — это для мужчины много или мало. Пришли к выводу, что в парне было примерно метр семьдесят пять. Телосложение? Ничего особенного. — Это все не приметы, — хмуро сказал Вася. — Что он, этот киллер, делал? Оказалось — черноватый юноша сперва прогуливался вокруг “Бастиона”, и не просто так, а сверяясь с бумажкой, даже с целым блокнотом, который держал в руке. И более того — делал в блокноте пометки! Ребята видели его в окошко и сразу заподозрили неладное. Потом он вошел вовнутрь. — Вы что, не спросили, кого ему нужно? — удивился Вася. — Спросили! — И к кому же он шел? — Я не помню! — наконец-то сказал за себя в единственном числе то ли Саша, то ли Леша. — Он точно называл какую-то фамилию! И я его пропустил! — Вы разве не звоните наверх, когда приходят незнакомые посетители? — Звоним. Но он сказал, что его ждут, что ему время назначено… — Ясно… — естественно, ничего Васе не было ясно. — Ну, впустили. Как выходил, видели? — Нет! Он еще там! — Так, может, у него там, наверху, действительно деловая встреча? — Нет у него никакой встречи! В “Бастионе” было более сорока сотрудников. И всех Ротман собрал в своем кабинете, как делал это раз в месяц, чтобы оптом поздравить юбиляров и вручить им от фирмы маленькие подарки. После чего распивалось шампанскoe. Для таких случаев кабинет запирался изнутри, потому что посторонние на семейном торжестве были ни к чему, и даже секретарша Асенька покидала боевой пост. То есть посетитель должен был сидеть в приемной и ждать. Причем ждать недолго. Мероприятие длилось не более получаса. И о нем обычно знали заранее. Если бы кто-то назначил постороннему встречу, так не в это время, или же предупредил бы — мол, если меня нет, подожди малехо, я поблизости! Незнакомец в черном прибыл на второй этаж, когда двери кабинета уже закрылись. И пропал. Его уже полчаса как нет. Саша лично поднимался наверх и прошел по пустым кабинетам — нет! Словно сквозь землю провалился! — Значит, черноватый, говорите?.. — Да, такой, такой… вроде наших системщиков… Крупные и спортивные охранники смотрели на щуплых компьютерных мальчиков с некоторым недоумением. Они понимали, что тут на первом месте интеллект, но не верили, что можно жить интеллектом единым. — Никакой это не киллер! — решил наконец Вася. — Наверно, какой-нибудь очумелый компьютерщик. С нечленораздельной речью. Вот и все. Прекращайте панику. Тревога отменяется. — Киллер, — вдруг уверенно сказал то ли Леша, то ли Саша. — Я по глазам вижу. — У него были глаза киллера? — уточнил Вася. — Да. У него были глаза киллера. Поскольку фантазии охраннику не полагается, ему не ia это деньги платят, оставалось предположить, что оба парня честно спятили. Или же — интуиция. У простых душ она иногда прорезается. — Вот это уже серьезнее, — сказал Вася. — Он все еще там? Мне как раз в ваши края нужно. Я через четверть часа загляну и разберусь. Оставив дежурному инструкцию примерно такого содержания — будет звонить один тип по делу “Бастиона”, гак ты долго его не слушай, а запиши главное, — Вася поспешил к ребятам. "Бастион” занимал второй и третий этажи старого пятиэтажного здания. Вход туда был отдельный, охрана сидела внизу. Но, чем черт не шутит, вдруг имелась какая-то никому, кроме киллеров, неведомая дыра? Через нее проник Башарин. Через нее мог уйти черноватый незнакомец — хотя, какого лешего он в таком случае заявился через официальный вход? Кроме того, Вася просто хотел успокоить ошалевших ребят. Они встретили его, как оголодавшие полярники — вертолет с продовольствием. — Ну, кто меня проводит? — спросил Вася, надеясь, что прозвучат имена и он наконец поймет, кто тут Сашка, а кто — Лешка. — Я провожу, — сказал тот, что малость покрупнее и в плечах потяжелее. — Значит, так. Поднимаемся на второй этаж. Там сразу с лестницы — вход в приемную, а от приемной — два коридора. Может, я еще раз пройду по кабинетам, а вы посмотрите? — Можно, — согласился Вася. Пожалуй, стоило убедиться, что странный гость с глазами киллера не сидит в углу, спрятавшись за монитором, и не гоняется с бластером за неземными бандитами. На втором этаже в коридорах и кабинетах гостя не было, и на третьем — равным образом. Не постеснялись и в дамский туалет заглянуть — пусто! — Ну вот! — с торжеством подытожил то ли Сашка, то ли Лешка. — А больше ему быть негде! Спрятался! — Или проскочил, — поубавил ему энтузиазма Вася. — Не нравится мне это. Давай-ка зайдем к Ротману Может же такое быть, что он у Ротмана в кабинете? — Аська сказала — после шампанского никого к шефу не впускала. — Она и в тот раз клялась, что никого не впускала. Разумеется, девушка не пожелала их пускать просто так. Она позвонила Ротману, некоторое время слушала гудки в трубке — и вдруг уставилась на Васю с тревогой и надеждой. — Он же не выходил! — воскликнула Асенька. — Честное слово, не выходил! И у него там никого нет! — Он там! — заорал Леша-Саша и бросился к двери, Вася — за ним. Дверь оказалась заперта изнутри, а делали ее на совесть — бревном не вышибешь. — Вот ты, голубчик, и попался! — Васю охватил азарт. — Никуда ты теперь отсюда не денешься! Куда выходят окна кабинета? На улицу? Во двор? — На улицу! — проникнувшись азартом, завопила хрупкая Асенька. И на этот вопль из кабинетов стали высовываться головы. — Беги вниз, блокируй вход! Я сейчас вызову оперативников, и тогда посмотрим!.. Вася много бы чего накомандовал в пылу сражения с киллером, но дверь вдруг неслышно распахнулась. И поздно было хвататься за кобуру — тот, кто странным образом просочился и в “Бастион”, и в кабинет, стоял на пороге, имея в опущенной руке поблескивающий ствол. Он был именно таков, как описали Сашка и Лешка: среднего роста, в черном тонком свитерке, заправленном в мешковатые штаны, с узким лицом, похожий на подростка, которому еще только предстоит нажить крепкие плечи, мощные руки и прочие мужские достоинства. Хотя меньше двадцати Вася бы ему не дал. И еще — был он задумчив. Раскручивал в голове какую-то важную мысль, как будто не видя и не слыша всего переполоха. Непостижимым образом он своим молчанием всех окаменеть заставил. Оцепенение длилось секунды три-четыре. А потом странный парень поднял голову, обвел взглядом обалдевшую толпу, выделил среди всех Васю, явно им заинтересовался и посмотрел в глаза. Сперва это был просто внимательный взгляд — мол, кто ты и зачем стоишь у меня на дороге? А потом зрачки сделались неуловимы. Тонкая иголка уперлась Васе чуть повыше переносицы. Вместо глаз он видел только сведенные черные брови и морщинку между ними. Захотелось отступить назад — километра на два по меньшей мере. — Ладно, — негромко сказал парень. — Живи уж. Не ты мне нужен. Помолчал и добавил: — Только инкуба не трогай. Он — мой. После чего прошел мимо Васи, как мимо придорожного столба, и, чуть отстранив рукой Сашку-Лешку, скрылся на лестничной клетке. То, что он держал в руке, только показалось Васе стволом — это был блестящий металлический прут, изогнутый под прямым углом, и та его часть, что торчала из кулака, достигала сантиметров, наверно, тридцати. Парень даже не пытался бежать — шаги по ступенькам были бесшумны. Он уходил спокойно, как человек, заявившийся по вполне приличному и невинному делу. Первой опомнилась Асенька. — Валерий Яковлевич! — вскрикнула она, через раскрытую дверь заглянув в кабинет. — Что с вами? Ротман сидел за столом, глядя прямо перед собой. Он был жив, но жив как-то странно. Функционировал — дышал, обменные процессы в организме тоже, наверно, совершались, — однако не соображал. Его хлопали по щекам, трясли, даже нашатырный спирт раздобыли, но зазвонил телефон — и Валерий Яковлевич, как ни в чем не бывало, схватил трубку. — Да я это, я! — вполне бодро и безмятежно сказал он незримому собеседнику. — Как и договаривались восемнадцать и тридцать пять. Из расчета семь, семь и по двадцать сверху. Четыреста и потом еще триста пятьдесят. И за номером сорок семь “а”. Минус эти проклятые восемнадцать! Что? Сорок! И нажал на кнопку. Вася подумал, что это смахивает на шпионский шифр. “Сорок” может означать “до выхода на связь”. И тут же он одернул себя — ситуация хуже некуда, а он фантазирует вроде Игорсши за бутылкой “Киндзмараули”! — Это был гипноз! — услышал Вася даже не в самом ухе, а чуть ли не в собственном рту Шепот Сашки или Лешки был таков, что обдавал жаром и пронизывал бедную голову насквозь. — Точно, гипноз, — согласился Вася, стараясь как можно незаметнее исчезнуть из кабинета. Зачем стрелять в президента фирмы — это он, следователь, еще мог понять. А вот зачем гипнотизировать? Может быть, Ротман только что подписал какие- то суперважные документы? — Кто его зам? — резко разворачиваясь, спросил Вася. — А вот! Замом оказалась женщина более чем средних лет. — Следователь угрозыска Горчаков, — отрекомендовался Вася. — Погодите, не кричите, нужно срочно связаться с вашим банком и наложить вето на все операции! А ведь она и впрямь собиралась закричать — в присутствии представителя угрозыска черт знает кто беспрепятственно колдует в кабинете самого Ротмана и преспокойно удаляется! К счастью, женщина оказалась из того же теста, что и Ротман. Слово “банк” было для нее более свято, чем молитва. И она даже не задала ни одного вопроса — сама сообразила, для чего это вето. Вот теперь можно было спокойно сматываться. Вася только набрал номер дежурного и узнал, что Синицын действительно звонил, более того — сперва поганец всеми силами исхитрялся, чтобы Вася не наносил визита в школу, теперь же — как раз наоборот, сам его туда гонит! — Василий Федорович! — зашептал Сашка-Лешка. — Что это такое — инкуб? — А черт его знает… — машинально отвечал Вася, и вдруг заткнулся. Точно — черт его знает! Поскольку инкуб — это что-то вроде злого духа. В какой-то книге попадался! Вроде бы сексуально ориентированный. Действительно — кроме черта знать его некому. Впрочем… — Только инкуба не трогай, — сказал киллер, гипнотизер, или кем там он был. — Он — мой. Очень любопытно, подумал Вася, как это работник угрозыска может трогать инкубов? Чем? Которым местом? Какое отношение может инкуб иметь к Ротману? И почему с этим странным сообщением адресовались именно к Василию Горчакову? Было над чем Васе поломать голову, спеша к шестнадцатой школе. Школа была современная, белобетонная, с площадкой перед входом, выложенной бетонными же плитами. И плиты уже порядком покрошились. На приличном отдалении торчал киоск, где школьники могли запастись интересными журналами, пивом и презервативами. Вася нарочно пошел через площадку так, чтобы заглянуть в витрины и оценить ассортимент. Точно — все три позиции имелись. И еще четвертая… Из-за киоска высунулась знакомая круглая физиономия. — Я тебя жду, жду, и от ожидания мозги мои, как весьма непривычные, плесенью покрываться стали… — взволнованно зашептал Игорь. Как всегда, в минуты тяжких испытаний его несло. — И если бы ожидание мое в камне воплотить, то Родену бы сие и не снилось, так что… — Короче! — рявкнул Вася. — Тебе все необходимое скажут в учительской, — перешел на человеческий язык Игорь. — Так ты потом пройди чуть дальше и заверни за угол! Там сразу же будет дверь, и на ней табличка — 11 “А”. Ты туда загляни и попроси Маргариту Бояринову! — Она что преподает? — Она не преподает! Она… ну, учится… — Ну и что мне сказать этой Маргарите Бояриновой? — Что Игорь… ну, Игорь Петрович… но можно просто — Игорь, она поймет… в общем, я ее тут, за киоском, жду и очень беспокоюсь! Вид у Игоря Петровича был, мягко говоря, безумный. И не только в смысле физиономии — на бывшем учителе имелись рубаха и штаны какого-то совершенно немужского цвета, лиловато-розового, только что не в цветочек. А когда он обеими руками вцепился в левый рукав Васиной форменной рубашки, то и вовсе сделался похож на беглеца из Бедлама. — Ты спятил? — воскликнул Вася. — Пойди сам в этот одиннадцатый класс и говори там все, что хочешь! Вовсе не желая назначать свидания для человека, по которому Бедлам плачет, он сделал изящный финт левой рукой, сбил дурацкий захват и поспешил прочь от киоска. — Вася! Вась! — позвал, высунувшись, Игорь. — Ты просто скажи, что я ее жду! И тут же спрятался. Не задумываясь, для чего Игорю вся эта дурацкая конспирация, Вася и до дверей дошел, и в холле оказался, и к лестнице устремился, но был перехвачен женщиной, которую только патентованный кретин принял бы за что-то другое, кроме учительницы. Васе не доводилось мыться в женской бане, но, наверно, и там любая посетительница, увидев сквозь серый пар эту крепко сбитую, плотную, ровную, как ствол сосны, низкозадую фигуру, подсознательно сказала бы себе — осторожно, учительница… — Вы к кому? — спросила эта женщина в темно-синем костюме, прямом и скучном, как асфальтированное шоссе. — Если вам нужен кто-то из педагогов — я вас провожу в учительскую. — Мне нужна Ирина… Ирина… — тут Васю осенило. Он же напрочь забыл спросить у Игоря Иркину фамилию, не говоря уж об отчестве. — Ирина, а дальше? — Собственно, мне нужна не она лично, — тут Вася счел нужным достать и показать свой документ. — У нее в классе учится девочка, Настя Петрова. Мне нужно задать один вопрос этой Насте. — Задать вопрос Насте вы сможете только в присутствии классного руководителя и родителей! — учительница настолько обрадовалась, что может перейти в нападение, что даже этой радости не скрывала. — Вот и замечательно, — сказал несколько удивленный Вася. — Мне даже скорее нужны ее родители, чем она сама. — Ее родители? — в голосе учительницы послышалось разочарование. — Ну да. Может быть, вы мне дадите их домашний телефон? И скажете, как их обоих по имени-отчеству? — А домашнего телефона я вам не дам! — Почему? — поведение этой тетки казалось Васе все более странным, но он знал, что в чужой монастырь со своим уставом не лезут, и не хотел лишний раз пускать в ход авторитет своего ведомства. — Потому что вы позовете не родителей, а саму Настю, — вполне убежденно заявила учительница. — Ну и что же тут криминального? Вася честно не понимал, какую амбразуру норовит закрыть своим телом эта злобная тетка, а сама она, видимо, была уверена, что загнала его в тупик и что его ответ — признак поражения, отступления и скорого бегства. Поэтому она выдержала паузу — с ее точки зрения, идеальную, а с Васиной — идиотскую. — А что тут криминального — спросите у вашего Друга! — У которого? — Вася подумал, естественно, о сослуживцах. — А у того, что за киоском прячется! Мимо с гвалтом пронеслась толпа подростков, вся разом пропихнулась в двустворчатую дверь и унеслась по выщербленному бетону. Так, подумал Вася, за нами следили. Но знать, что я заявлюсь в гости, эта мымра не могла. И вообще она меня впервые видит. Значит, она в окно высмотрела Игорешку. Но, поскольку она — дама занятая, часами сидеть на подоконнике не станет, то вывод один — Игорешка тут околачивается уже довольно давно, это — раз, и околачивается не впервые, это — два… Что натворил этот безумец? — Вы имеете в виду Игоря Синицына? — профессионально бесцветным голосом осведомился Вася. — Да, я имею в виду Игоря Синицына. — Который полтора года проработал в этой школе? — Вот именно — полтора года. Теперь вы понимаете, почему я не могу допустить, чтобы он узнавал телефоны наших учениц? — Нет, не понимаю, — жестяным голосом отрубил Вася. Тетка стала его раздражать. — Я был бы вам признателен, если бы вы объяснили, в чем дело. — А ведь это я могла бы потребовать у вас объяснений, — тетка, похоже, совершенно забыла, что имеет дело с представителем угрозыска. — Приходите, ничего не объясняете, требуете сведения об ученице, требуете ее телефон! Я вот сейчас пойду позвоню вашему начальству и узнаю, действительно ли вас сюда посылали! — Хорошо, — сказал на это Вася. — Звоните. Но если через двадцать четыре часа вам придется искать себе другую работу, и не в системе образования, — не жалуйтесь. — Что?!. — То, что слышали. Умышленно создавать препятствия для следствия, скрывать важного свидетели, угрожать представителю органов власти — этого всего, по-вашему, больше нет в уголовном кодексе? — не получив на свой риторический вопрос никакого ответа, Вася перешел в атаку. — Я не хочу тратить время на глупые препирательства. Через полтора часа я буду здесь с представителями РОНО и специалистом по психологии подростков, в чьем присутствии будет произведен допрос. Кроме того, будет интересно узнать, кто и сколько получил от хозяев газетного киоска за то, чтобы не вмешиваться в торговлю порнографией, спиртными напитками и наркотиками в десяти метрах от школы! Газеты будут просто счастливы опубликовать такой материал. Всего доброго! Вася развернулся и зашагал к дверям. Он знал эту гнусную породу склочниц, отточивших языки на беззащитной публике и теряющих всякое соображение, если повезет напороться на строгое сопротивление. — Постойте, постойте! — завопила учительница. — Какой киоск? Я впервые слышу про киоск! — Тот самый, возле которого вы заметили меня с Игорем Синицыным, — напомнил Вася, остановившись, но повернув только голову и всем видом показывая — ухожу, ухожу, и через полтора часа ждите меня с наручниками. — Да постойте же! — учительница забежала вперед. — Это все — одно недоразумение! Сейчас я вам все объясню. — Порнографию я видел своими глазами. Пока я не привезу верхушку РОНО и прессу, Игорь присмотрит, чтобы никто из вас не предупредил киоскершу. — Хорошо, пусть пресса приезжает! У меня тоже найдется, что ей рассказать! — Что вы имеете в виду? — То, почему ваш друг Синицын вылетел из нашей школы! Тут Вася очень кстати вспомнил одну испанскую пословицу из арсенала Игоря. Весьма нелепо, имея стеклянную крышу, гласила пословица, кидать булыжниками в соседей. — Я полагаю, это несоизмеримо с наркотиками в газетном киоске, — возразил он, не желая показывать, что крыша-то и у него — стеклянная. Учительница задумалась. Очевидно, она была все же лучше, чем показалась с первого взгляда. Возможно, в своей студенческой молодости она даже играла в карты. И сейчас дело явно дошло до размена козырей. — Я думаю, лучше нам обо всем этом побеседовать не тут, а в учительской. Меня зовут Марья Геннадьевна. — Там полно народу, — как можно более брюзгливо ей возразил Вася. — Меня — Василий Федорович. Нам будут мешать. — Урок уже начался. И она действительно привела следователя в учительскую, где, кроме необъятного круглого, еще сталинских времен, стола имелся еще уголок отдыха, недорогой, правда, но расположенный искусно — чтобы действительно те, что исхитрятся туда пролезть между шкафами, оказались отрезаны от внешнего мира. С учительницей, стоило ей сесть в кресло, сделалось что-то странное. Вася бы даже назвал это перевоплощением. Видимо, она связывала низкие кресла и журнальный столик с образом дамы, принимающей в салоне высокопоставленных гостей. В холле школы можно собачиться и грубить. В салоне, пусть даже выгороженном обшарпанными шкафами, — томно язвить и выделываться под графиню. — Значит, вы не знаете, почему ваш друг вынужден был покинуть школу? Артисткой, выдающейся артисткой была Марья Геннадьевна! И Вася слишком поздно понял это. О-о, как она выговорила слово “друг”, у нее даже шею перекорежило, физиономию наискосок развернуло и рот набок поехал! А как торжественно прозвучало “вынужден был”! А сколько шипу подпустила она в эту невинную фразу! Ровно столько, сколько нужно, чтобы прозвучало зловеще, но ни в коем случае не навело на мысль о гадюшнике. — Очевидно, он не ужился с творческим женским коллективом, — предположил Вася. Его интонации ему самому были противны, но ничего не поделаешь, салон есть салон. — С коллективом он как раз неплохо ужился, — неторопливо кивая, сообщила Марья Геннадьевна. — Он ведь вежливый! И стульчик пододвинет, и пальто подаст! В последние слова она влила все презрение, на какое только должна быть способна простая, но глубоко порядочная женщина. — Вообще-то я сам женщинам пальто подаю, — Вася был невозмутим, как деревянная вешалка для этих самых благопристойных и неприметных учительских пальто, которую он приметил у дверей. — Криминала пока не вижу — Вот и мы не видели! — судя по голосу, близилось торжество справедливости. — А он — вы не поверите, но он!.. Главное — вовремя сделать паузу, подумал Вася, вот она замолчала — и я должен подумать, что Игорешка по меньшей мере спер у всех этих теток норковые манто! Прямо отсюда. Ну, она эту паузу затеяла — она ее пусть и тянет. — Вы не поверите!.. — актерским чутьем угадывая, что молчание не должно быть слишком долгим, воскликнула Марья Геннадьевна. Вася молчал. — Конечно же, вы такого от своего друга не ожидаете. И тем не менее… Вася не хотел вопросами облегчать Марье Геннадьевне тяжкий труд провозглашения истины. Кто кашу заварил — тот ее пусть и расхлебывает. — Конечно, вы мне уже заранее не верите! — решительно заявила учительница. Вася оценил ловкость хода. Теперь его молчание уже попахивало бы потомственным кретинизмом. — Да вы хоть намекните, в чем дело, — спокойно попросил он. — Да чего уж тут намекать. Этот ваш друг, Игорь Петрович, попытался изнасиловать школьницу. Тут Вася даже рот приоткрыл. Он допускал, что у тихих и безобидных людей кипят в душе и ниже пояса бурные и темные страсти. Но… изнасилование?.. Ничего себе стеклянная крыша! И ничего себе кроткий безумец Синицын! Причем Марья Геннадьевна не врала, он видел Это явственно. — Откуда это стало известно? — строго спросил Вася. — Он давно уже за ней увивался. Это все заметили. — Как увивался? Вася действительно не мог себе вообразить процесс ухаживания учителя за ученицей. — Ну… Просил после урока задержаться. Когда она отвечала — он с ней по двадцать минут общался. Весь класс на головах ходит, а он с ней воркует! Вася вздохнул — вот это действительно было похоже на Игоря… Марья Геннадьевна привела-таки настоящее доказательство. — А что за девочка-то? — Хорошая девочка, из приличной семьи, Маргаритой зовут. Очень милая девочка. Такая чистая, знаете, совершенно несовременная! Трогательная. Стихи прямо замечательно читает! — И сколько же хорошей девочке лет? — Шестнадцать! — с вызовом на смертный бой, как латную рукавицу, швырнула Васе в лицо эту цифру Марья Геннадьевна. Вася вздохнул — на каком же свете живет это несчастное чудовище? Газет оно, что ли, не читает? Или опять — этюд по актерскому мастерству? Итоги рейда, проведенного ровно неделю назад на проспекте Падших Бабцов… тьфу, Павших Бойцов… В общем, из семидесяти с небольшим повязанных девчонок явно несовершеннолетнего вида ровно тридцать девять были моложе шестнадцати. И даже две тринадцатилетние попались. Проспект был одновременно и проблемой для милиции, и большим ее облегчением. Проблемой потому, что именно его выбрали для своих вечерне-ночных дел местные путаны и их покровители. Облегчением — все, включая милицию, знали, где эту публику искать. А по данным городских гинекологов, шестнадцатилетняя девственница в школе стала таким же редким явлением, как фирма, выплачивающая все налоги. Но спорить с педагогом Вася не стал. — Шестнадцать… — задумчиво повторил он. — Ну, и что же произошло? — У нас проводили новогоднюю ночную дискотеку для старшеклассников, — весьма неодобрительно сообщила Марья Геннадьевна. — Старый Новый год отмечали, теперь это модно. Педагоги дежурили. Ну и вот… — Прямо на дискотеке? — Да нет же! У нас комната есть на третьем этаже, ну, не комната, а такой чулан, что ли, она всегда заперта… Даже не знаю, как вам объяснить… — Да вы прямо говорите. — Ну, в общем… там есть диван. И он ее туда увел. Как потом оказалось. — Пока я не вижу состава преступления. — Она с криком вырвалась оттуда и побежала вниз по лестнице! Если бы вы слышали, как она кричала! Ее остановили мальчики. Она была… она была… ну, у нее платье было на плече разорвано, вот так… Марья Геннадьевна показала. Получалось, что девчонка неслась по лестнице, голая по пояс. — Мальчики вбежали в комнату, а он — там! И ничего не может объяснить! На следующий день он подал заявление. После беседы с директором. У нас очень умная директор, она не захотела шума поднимать, — Марья Геннадьевна поджала губы и всей мимикой изобразила чувство собственного достоинства. — Но в школе ему больше не работать. Это од-но-знач-но! Больных на голову нам тут не надо. — Ваша директор действительно умница, — согласился Вася. И понял, что попытки дойти до 11 “А” обречены на провал. Марья Геннадьевна, помня, что за киоском торчит насильник, проводит его дружка до трамвайной остановки и убедится, что так называемый следователь уехал. — У нее тридцать пять лет непрерывного стажа, — с гордостью сообщила Марья Геннадьевна. — В таком случае давайте договоримся. Вот мой рабочий телефон, — Вася достал самодельную визитку. — Я вас очень прошу организовать звонок от мамы Насти Петровой. Это действительно очень важно. Зачем нам впутывать РОНО? Я вам даже больше скажу — вы ведь за новостями следите? Знаете, что стреляли в президента фирмы “Бастион”? Глаза Марьи Геннадьевны выразили живейший интерес. Естественно, подумал Вася, с этого и следовало начинать. Прекрасная и полная приключений жизнь пролетает мимо школы. Да если пронюхать или подсмотреть хоть что-то, о чем телевизор промолчал, — об этом же три дня можно толковать за сталинским столом! — Ну, ладно, такого добра не жалко… — Подозревается один человек, — тут Вася поднял палец, — и есть основания полагать, что именно его видели в обществе Насти Петровой и ее мамы… — тут он задумался, делая вид, будто припоминает, — двадцать шестого августа сего года. — Двадцать шестого августа… — зачарованно повторила Марья Геннадьевна и поклялась, что сегодня же свяжется с Настиной мамой. Как Вася и предполагал, его проводили до остановки. И он уехал, исполненный не просто злорадства, а подлинной злости на Игоря, который влип в самую идиотскую, какую только можно вообразить, историю и отправил лучшего приятеля в змеиное логово совершенно безоружным. Вот пусть теперь и торчит за киоском хоть до морковкина заговенья, подумал Вася, вот пусть и бежит за трамваем в своих дурацких розовых штанах! Думать тоже иногда не вредно…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ О ТОМ, КАК ПОЛЕЗНО НЕКОТОРЫМ СЛЕДОВАТЕЛЯМ ПРИ ЛОВЛЕ СЕКСУАЛЬНЫХ МАНЬЯКОВ ИГРАТЬ В “ПАЗЛС” И СОВЕЩАТЬСЯ С ОТСТАВНЫМИ ДЕКАНАМИ

— Слыхал? — спросил Васю стажер Уфимский, сидя с сигаретой в углу возле огнетушителя. Вася если и курил — то по большим праздникам, поэтому угол, который начальство официально отвело для разврата, проскакивал шустро. — Чего — слыхал? — Вася неохотно притормозил. — Поздравь — давно у нас сексуальный маньяк не заводился! Почитай вчерашнюю сводку. — Чтоб он сдох! — буркнул Вася. Это сокровище в единственном лице было сопоставимо с дивизией хорошо обученных киллеров. Перестреляй киллеры хоть всех банковских президентов и коммерческих директоров в городе — общественное мнение и газеты на следующий же день забыли бы об этом. Поскольку народ имел свою незыблемую оценку таких событий: так им, сволочам, и надо. Но стоило дважды в одном районе, будь это хоть проспект Падших Бабцов, покуситься на чью-то невинность, как в воздухе надолго повисал крупными черными буквами вырубленный вопрос: КУДА СМОТРИТ МИЛИЦИЯ? Предстояло гонять патрули по темным переулкам, опрашивать безумное количество всякого постороннего и вконец завравшегося народа, снимать пальчики с каждой пустой пивной бутылки в радиусе ста метров от померещившегося кому-то вопля преследуемой невинности, и так далее. У вновь объявившегося сексуального маньяка был свой почерк. Именно почерк — с двумя женщинами, которым чудом удалось избежать беды, он вел себя совершенно одинаково. Сперва преследовал какое-то время, дыша в затылок, потом, стоило женщине свернуть с людного места в тихий переулок, обгонял, загораживал дорогу, надвигался всей широченной грудью и радостно восклицал: — Люсенька! Женщина пыталась оправдаться — мол, не Люсенька и никогда ею не была, — но маньяк, все еще радостно, наступал и прижимал к стене со словами: — Люся! Я уже второй квартал за тобой иду! После чего маньяк начинал плести околесицу. Клялся, что вместе с жертвой прошлым летом откуда-то ездил в Москву Упоминал в качестве аргумента настоящее хохляцкое сало с чесноком, каковым жертву в вагоне угощал. Утверждал, что не раз и не два звонил по оставленному ею телефону, но к трубке подходила какая- то глухая бабушка. Называл себя, кстати говоря, Геной. И нависал над жертвой, как горный утес, всячески пытаясь ей понравиться своими внешними данными. Мужчина он был видный, это обе потенциальные жертвы признали, крупный, мощный, с грубоватым, но правильным лицом. Одна, правда, со зла выразилась “морда кирпичом”, но согласилась, что уродом маньяка назвать трудно. Обе отметили черную шелковистую рубаху, расстегнутую до пупа, общелкивающие бедра штаны и обувь с какими-то блестящими заклепками. Похоже, речь шла о ковбойских сапогах с имитацией цепочек и шпор. Одна женщина как-то извернулась и кинулась бежать, другая догадалась завопить. На свое несчастье, мимо проходил ее знакомый. Он подбежал, схлопотал от насильника в челюсть, рухнул на асфальт, народ кругом загалдел, а маньяк унесся огромными прыжками. — Такой вот подарочек! — завершил Уфимский. — На нашу голову… — проворчал Вася. То, что теперь все, способные держать оружие, будут брошены в погоню за маньяком, он не сомневался. Даже те, на ком висят загадочные киллеры из “Бастиона”… Зазвонил телефон. — Следователь Горчаков, — привычно-казенным голосом сообщил Вася. — Это вас по поводу Вали Башарина беспокоят. Голос женский, женщина немолодая. Мать, что ли? — Я вас внимательно слушаю, — сказал Вася. — Мой зять, Боря… Борис Жуков… — Знаю. Друг Башарина. — Ну да! Так вот, вы все искали Валю, а он вчера к нам приходил. То есть, я полагаю, к моему зятю приходил. Я увидела его в окно, сразу пошла открыть дверь, а он… Ну, в общем, сбежал. — Вы хотите сказать, что Башарин подошел к дому, развернулся и ушел? — уточнил Вася. — Да нет же! — тут только в голосе, бывшем до той поры трогательно-застенчивым, вплоть до спотыкания, прорезались очень даже неприятные нотки. — Он поднялся по лестнице, я встретила его в дверях — я человек пожилой, у нас коридор длинный, я как его в окно увидела, сразу пошла открывать, — так вот, он повернулся и как понесется вниз! — Он чего-то испугался? — предположил Вася. — Меня он испугался! Понял, что я ему сейчас все выскажу! Вляпался, бездельник, в очередную историю! Опять ему какой-то муженек собрался морду начистить! Мало того, что сам, как блудливый кот, — еще и Борьку за собой тащит! А того куда потянешь — туда он и тащится! Зять то есть! — А как Башарин был одет? — Как дурак! Мужику уже под сорок — шастает с голым пузом! — То есть черная рубашка была расстегнута? — Весь в черном — тоже мне красавец мужчина! И в дурацких сапогах! Кто в сентябре в такие сапоги влезает, хотела бы я знать? — В черных сапогах? — Вася сохранял привычное хладнокровие. — В черных… — не слишком уверенно отвечала жуковская теща. — Спасибо, вы очень помогли следствию. Теща пыталась еще что-то рассказать про парочку дармоедов и неудачников, Вальку Башарина и Борьку Жукова, но Вася умел прекращать такие разговоры. И прекратил. А потом, положив трубку, отпустил мысли на свободу Через два дня полагался аванс, можно было позволить себе очередную роскошь — тысячу двести пятьдесят пестрых загогулин, которые вместе должны были составить невозможно красивый старинный французский замок в долине Луары на фоне июльского полдня. Вася давно вышел из детского возраста, однако в последний год пристрастился к собиранию “пазлс”. Возможно, это уже было классической блажью завтрашнего старого холостяка. Он по крайней мере раз в месяц покупал большие и дорогие коробки, а получившиеся панно заботливо покрывал бесцветным лаком. Это невинное хобби заменяло ему телевизор — о чем, кстати, никто на работе не знал. На работе были другие игрушки, не такие трудоемкие, — так, полгода назад все, включая полковника Андрея Евгеньевича Сорокина, увлеклись дротиками. Были куплены в складчину два больших круга “дартс” и дорогие тяжелые стрелки-дротики, проводились целые чемпионаты, а кончилось это чуть ли не трагически. Один круг был подвешен на двери, и вечером, в такой час, когда посетителей ждать уже не приходилось, одновременно один из участников турнира метнул зеленую стрелку — и стремительно отворилась дверь. Перед окаменевшими сотрудниками стояло самое что ни на есть высшее начальство, генерал Каменский, а в его меховой шапке торчало зеленое пластмассовое