Экстрасенс

ВОСКОБОЙНИКОВ и Мария СЕМЕНОВА Анонс

У «Эгиды плюс» — секретной службы, чья задача — физическое устранение особо «выдающихся» преступников — новое дело. Дело-то новое, только объект «работы» — все тот же Скунс. Неуловимый, дерзкий король киллеров. Наемный убийца — «джентльмен». Скунс, который уже неоднократно становился то врагом, то союзником «Эгиды». Кого же собирается убрать «благородный киллер» на этот раз? Знаменитого на всю страну загадочного экстрасенса. Но — зачем? Эту тайну сотрудникам «Эгиды» разрешить будет ОЧЕНЬ НЕЛЕГКО.

Автор сердечно благодарит Марию Васильевну Семенову, Наталью Александровну Ухову, Григория Михайловича Воскобойникова, Елену Всеволодовну Перехвальскую, Валерия Всеволодовича Зенина, Евгению Владиславовну Герасимову, Александра Валерьевича Воскобойникова, Хокана Норелиуса (Швеция), Максима Ивановича Крютченко и многих других за ценнейшие советы, искреннее внимание, долготерпение и поддержку! Валерий Воскобойников (соавтор книг «Те же и Скунс», «Те же и Скунс-2») Проект Марии Семеновой

ПРОЛОГ

Сигнал из паутины

Возможно, кто-то уже подсчитывает точное количество сигналов, которые одновременно витают вокруг планеты в интернетовской паутине. Большинству пользователей оно неизвестно. Хотя все догадываются, что количество это определяется числом со многими нулями. Однако каждое послание, летя через спутники, пересылаясь от провайдера к провайдеру, находит своего пользователя. И один из этих сигналов, который был послан в начале декабря из ближнего пригорода Петербурга, облетев планету, достиг своей цели почти в том же самом месте — в пригородном леске. Водитель серой «Нивы», стоящей на съезде с Приморского шоссе в районе Ольгина, поймал его в свой сотовый телефон, переслал в ноутбук, где после нескольких декодировок этот сигнал превратился в небольшой абзац текста. Текст сообщал водителю о новом заказе. Тот, кого заказывали, жил в городе Мурманске и, судя по лаконичной информации, был крупным негодяем. Называлась и сумма вознаграждения. Ее величина говорила о том, что в исчезновении Василия Сергеевича Пояркова заинтересованы очень солидные структуры. Остальные подробности в случае согласия следовало узнать по номеру мурманского телефона, который приводился в конце сообщения. Человек с белесым, а может быть седым, ежиком и самым обыкновенным лицом, каких в уличной толпе тысячи, уничтожил сообщение и выключил компьютер. Все нужное и так отложилось в его памяти до конца жизни. По той же небольшой, но супермощной трубочке, которую на каком-то краю континента в тайной лаборатории по спецзаказу изготавливали умельцы высочайшего международного класса, он позвонил в аэропорт, узнал расписание самолетов на Мурманск и, вырулив на шоссе, спокойно повел свою «Ниву» в сторону светящегося огнями города.

Оздоровительные сеансы для дам среднего возраста

В воскресенье за два часа до сеанса уже выстроилась очередь. Очередь состояла в основном из женщин. Всем им было между двадцатью пятью и сорока, они заполнили внутренний двор рядом с входом в кинотеатр «Паризиана», который в памятные советские времена назывался «Октябрем» и находится в центре Санкт-Петербурга. — Сколько баб собралось! Куда это они все? — восхищенно удивился кто-то из мужской компании, идущей по Невскому проспекту. — Да это подвинутые. На сеанс пришли. Не видишь? — ответил ему другой человек из той же самой компании, кивнув на афиши, которые висели в застекленных витринах. На афишах, выдержанных в розово-голубых тонах, был изображен сорокалетий мужчина с едва заметной загадочной улыбкой и пронизывающим взглядом. Он находился словно в нимбе из слов: «Сеансы лечебной магии доктора Андрея Парамонова». Чуть ниже для любознательных сообщалось, что доктор Парамонов является вице-президентом Всемирной Ассоциации Белой Магии и академиком-секретарем Планетарной Академии Эзотерических наук. Билеты стоили дороговато, но женщины приобретали их безропотно. — Только этими сеансами и держусь, — разговаривали в очереди. — Как подзаряжусь энергией, так на неделю хватает. — А я бы чаще ходила! — Так и ходите на здоровье, кто вам мешает! Говорят, у него по субботам в кинотеатре «Рубеж» тоже такие сеансы. — То в «Рубеже»! Мне до него два с половиной часа ехать. Я и сюда-то полтора часа добираюсь. Но зато как заряжусь! Наконец двери открыли, начался впуск, женщины заволновались, стали напирать на передних, возникла давка. Зато стоило им прорваться в фойе, как они мгновенно попадали в атмосферу негромкой успокаивающей и слегка таинственной музыки, уютного полумрака. В этом полумраке были хорошо освещены три лотка, на которых пачками лежали брошюры Андрея Парамонова: «Лечебная магия», «Искусство магии древних», «В окружении абсолюта», «Познав себя, изменишь мир», а также стояли ряды небольших, аптечного размера, бутылочек с водой, заряженной оздоравливающей энергией. Они так и назывались — «Вода Парамонова». Если брошюрки покупали в основном те, кто попал впервые, то водой запасались почти все. Среди искательниц здоровья выделялась статная дама лет сорока. В элегантном французском черном пальто, в модной шляпе — сразу было видно, что это не какой-нибудь секонд-хэнд, в который были одеты многие, — она посматривала на всех как бы свысока, потом взяла брошюру, перелистнула несколько страниц и прочитала строки на ее «спинке»: «Каждая строка этой книги заряжена космической энергией Андрея Парамонова. Даже если вы не станете ее читать, а просто подержите в руках, вы уже получите заряд столь необходимой для вас энергетики. Книга, стоящая в вашем доме на полке, будет оберегать вас от злых чар, настраивать членов вашей семьи на любовь и совместное преодоление жизненных невзгод». — Ну и туфта! — брезгливо произнесла дама и положила книгу на место. Ей стали советовать приобрести бутылочку с водой, и она так же брезгливо отодвинулась. Скоро ее узнала другая женщина, помоложе, более простая, с усталыми глазами и в одежде, наоборот, явно приобретенной на вес в одном из магазинов секонд-хэнда. — Как вы здесь оказались, Софья Дмитриевна? — спросила она с легким смешком, выдающим смущение. — Надо же когда-то взглянуть на это явление, — ответила дама. — Столько кругом разговоров. А вы тоже первый раз? Или ходите постоянно? — Нет, что вы! Конечно, первый. У меня сын, опять тяжелые приступы… — Да-да, я видела, вы приобретали эту воду, — заметила дама с легкой иронией в голосе. — Я слышала, Викуля, они даже семенем этого Парамонова торгуют? — Ну уж это не знаю! Это, наверно, слухи, — испугалась женщина с усталыми глазами. — Такого мне никто не рассказывал. — Ну-ну, — многозначительно проговорила дама. — Муж-то у вас по-прежнему в Мурманске? — рассеянно поинтересовалась она. В этот момент распахнулись широкие двери в кинозал, и публика, скопившаяся в фойе, стала быстро заполнять пустевшие ряды. Среди вошедших была и молоденькая девушка в широком пальто с большими перламутровыми пуговицами. Она села во втором ряду и, когда начался сам сеанс, дотронулась до микро-включателей с тыльной стороны пуговиц. Она постаралась сделать это незаметно, хотя вряд ли кто из ее соседок мог подумать, что эти большие перламутровые пуговицы пришиты к пальто вчера вечером для записи сеанса на пленку. Сеанс, как обычно, делился на четыре неравные части. Часть первая была как бы прологом. Музыка, которая звучала все время, сделалась неожиданно напряженной, полной страстного ожидания, Ее накал совпал с моментом выхода на сцену Андрея Парамонова. И едва он стремительно появился в центре сцены, как музыка оборвалась, а сам Парамонов поднятием руки приветствовал собравшихся женщин. Некоторые из впервые пришедших попробовали было рукоплескать, но, смутившись тем, что их никто не поддержал, немедленно прервали это занятие. Аплодисментов во время сеанса Парамонов не допускал. Для Наташи ПорОсенковой, пришедшей на спецзадание, это был всего-навсего обыкновенный лысеющий мужчина лет сорока с небольшим животиком. Одет был в странноватую вишневого цвета мантию. Но даже и Наташа, очень скоро поддавшись наэлектризованности зала, почувствовала в нем что-то необыкновенное. Парамонов объяснил странность своей одежды для тех, кто впервые пришел на его сеанс: эта мантия досталась ему по наследству от древневавилонских предков, потому что он является единственным на земле прямым потомком главного жреца Вавилонии времен царя Навуходоносора. Тайны своей магии они передавали тысячи лет по мужской линии из поколения в поколение, развивая и умножая ее приемы. Речь его была недлинной, так что публика не успела устать от исторического экскурса, говорил он спокойно и уверенно, а слова были выстроены так, что создавали непрерывный завораживающий ритм. И когда Наташа незаметно посмотрела по сторонам, то увидела, что многие женщины уже сидят с закрытыми глазами и, по всей видимости, засыпают. — Мы встретились здесь, чтобы почувствовать счастье и радость жизни, чтобы ощутить себя здоровыми и бодрыми, готовыми преодолеть любые невзгоды! — объявил он в конце первой части. — И я готов выбросить ваши боли в параллельный мир здесь же, немедленно, прямо на сцене. После встречи со мной вы раскроете в себе новые неведомые резервы творческой энергии, найдете любовь и счастье. Тут неожиданно встала дама в элегантном пальто. — Извините меня, но я не поверила ни одному вашему слову! — сказала она уверенно и громко, так что ее мог слышать весь зал. И зал действительно услышал — по нему пролетел легкий испуганный шорох. Все смотрели на Парамонова. Он же, обрадованный возражением дамы, протянул в ее сторону руку и спокойно, слегка насмешливо спросил: — Так-таки ни одному слову не поверили? Прошу вас, подойдите поближе. Нет, еще лучше — на сцену. Вы ведь привыкли разговаривать с людьми, и мы затеем сейчас научную дискуссию. Представьтесь, пожалуйста. Дама прошла по проходу, потом поднялась по ступенькам на сцену и, волнуясь, произнесла: — У меня два высших образования. Я не только биолог, но еще историк Древнего Востока. Так вот, ваша байка о вавилонском жреце — глупая выдумка невежественного… Она не договорила, потому что Парамонов, который слушал ее с видимым интересом и доброжелательностью, неожиданно резко, взмахнув рукой, скомандовал: — Стоять! Спать! Женщина мгновенно смолкла и пошатнулась. Но Парамонов успел приблизиться к ней, взял ее под руку и скомандовал: — Вы все видите и все слышите. Спите спокойно, вам ничто не мешает. Я ваш врач, вы — больная и пришли ко мне на прием. Что вас беспокоит? Больная, ответьте мне, что вас беспокоит. Я врач и сниму ваши невзгоды. И затаившийся зал увидел, как дама стала преображаться: исчезали ее самоуверенность, апломб. Перед доктором Парамоновым стояла болеющая жалкая женщина. Она поднесла руки к вискам и сказала страдальчески: — Знаете, доктор, у меня по утрам часто болит голова. И… и вечерами тоже болит. — Следите за моими руками! — приказал Парамонов. Он сделал несколько пассов вокруг головы, а потом словно вытащил из ее висков нечто болезненное, сжал в кулак и отбросил в сторону. — Теперь ваша голова спокойная, ясная! — объявил он. — Все страдания выброшены в параллельный мир. Вам светло и радостно. Вы на солнечной поляне. Кругом цветы, мягкий свет, вы хотите нарвать букет любимому человеку. Рвите! Радостно улыбайтесь! Вы собираете букет для любимого человека. Цветов здесь очень много. Что вы здесь видите? — Колокольчики, ромашки, васильки, — ответила дама, оглядев паркетный пол сцены и уже нагибаясь за первым цветком. Она стала ходить по сцене и под едва сдерживаемые смешки тех, кто не заснул в самом начале сеанса, пригибаться, якобы собирая букет. А Парамонов вывел на сцену еще нескольких женщин, мгновенно ввел их в лечебный сон и стал выбрасывать в параллельный мир их хвори. Среди них была и та, что подошла в фойе к важной даме. — У меня ничего не болит, доктор. Но сын тяжело болен. Может быть, вы… Парамонов усыпил и ее, и она стала собирать не произрастающие на сцене цветы вместе со своей знакомой. В третьей части все, кто поднялся к нему на сцену, а их набралось около десяти человек, встали, взявшись за руки, по обе стороны от Парамонова, образовав единую цепь, и, словно заклинание, радостно улыбаясь, повторили несколько раз следом за ним: — Все мое тело пронизано лучами счастья! Я верю каждому слову моего доктора! Я никогда не чувствовала себя такой счастливой! Как я рада, что в моей жизни есть мой доктор! В это время едва заметно зазвучала медленная сладостная музыка, и Парамонов объявил: — Переходим к заключительной части сеанса. Все мы стоим, взявшись за руки, ощущая чувство блаженства от любви друг к другу. Все повторяем за мной: «Мои невзгоды ушли в параллельный мир! Мое тело пронизано лучами счастья. Я верю каждому слову моего доктора! Я никогда не чувствовала себя так легко и радостно. Эта радость останется во мне надолго! Энергии, которую я получила, мне хватит на неделю! Я получила уверенность в жизни, в любви, в деловых успехах. Всякий раз, когда я получаю энергию доктора, я испытываю блаженство!» Музыка сделалась громче. Парамонов подошел к каждой из стоящих на сцене и галантно вручил им по букетику цветов, которые ему принесла на подносе ассистентка. При этом он пробуждал их несколькими негромкими командами, слегка дотрагиваясь до плеча и негромко говоря какие-то индивидуальные напутствия. Женщины стали покидать зал, но уже не толкаясь, как входили сюда, а уступая дорогу друг другу. И на многих лицах оставалась легкая радостная улыбка. Наташа ПорОсенкова, как и все, подалась к выходу, но, заметив, что небольшая группка женщин, смущенно переминаясь, незаметно для остальных стараются остаться в зале, тоже приостановилась, делая вид, что роется в сумочке. Когда масса людей схлынула, оставшиеся приблизились к сцене, и Наташа, стараясь казаться уверенной, присоединилась к ним. На сцену вышла ассистентка с обыкновенной школьной тетрадкой в руках. — На эту неделю только двадцать человек, девочки, — объявила она и присела на корточки, чтобы быть на одном уровне с их головами, — Андрей Бенедиктович очень занят. — Олечка, но я на прошлой неделе записывалась! Помните, я вам звонила, что не могу прийти?! Вы же мне обещали перенести! — заторопилась одна из тех, что придвинулись вплотную к сцене. — Я помню, вы у меня тут и записаны. Остальные, заранее приготовив по две сотенные бумажки, выстроились в небольшую очередь. Наташа сосчитала стоящих впереди себя. Она была двадцатой. И вроде бы попадала в список. На те самые оздоровительные сеансы, о которых ходили темные и бредовые слухи. Записалась и важная дама. Она сразу объявила остальным с уже вернувшимся к ней апломбом: — Меня Андрей Бенедиктович лично пригласил на индивидуальный сеанс! И так как ее только что все видели на сцене, то никто спорить не стал. Когда же она, отойдя от очереди, громко спросила: «А что мы там будем делать?» — стоящая рядом женщина шепотом, едва шевеля губами, объяснила. И дама многозначительно кивнула головой. — ПорОсенкова, — сказала Наташа, когда дошла очередь до нее. И протянула свои двести рублей. — Поросёнкова, — проговорила ассистентка, вписывая ее в тетрадку. — Не Поросёнкова, а ПорОсенкова. — Наташа всегда краснела, когда ее фамилию произносили неверно. И тут ассистентка подняла голову: — А вам сколько лет, девушка? У вас паспорт с собой? Если восемнадцати нет, я не запишу! Наташа еще больше покраснела, стала доставать из сумочки паспорт. Ассистентка успокоилась и протянула квитанцию голубого цвета. На ней были напечатаны день и время приема и название: «Доктор Парамонов. Ознакомительно-оздоровительный сеанс». Выйдя из кинотеатра, Наташа позвонила по карточке из ближайшего автомата и доложила: — Марина Викторовна! Я все сделала! Как записалось? — Все хорошо, Наташенька, ты — молодец! — ответила Марина Викторовна Пиновская, которая официально считалась одним из руководителей охранного предприятия «Эгида». А неофициально… О ее неофициальном статусе знали только немногие и очень избранные.

Когда в глаза заглядывает смерть

Каждый вечер с девяти до десяти часов Василий Сергеевич выводил свою жену на прогулку. Жена заметно подволакивала ногу, да и рука ее была неловко согнута. Василий Сергеевич медленно вел ее, крепко придерживая за здоровую руку, по периметру территории вдоль высокой металлической решетки. Норвежские строители появились в центре Мурманска, в тихом переулке неподалеку от гостиницы «Арктика», несколько лет назад. Их было немного, работали они быстро и аккуратно, так что привлекали внимание лишь проходящих мимо. Они занимались перестройкой детского сада. Детский сад был типовой — из тех, что строились по всей России в семидесятых — восьмидесятых годах. Окружала его зеленая территория с площадкой для игр, высокой металлической решеткой. Знатоки уверяли, что иностранцы, сохранив внешний облик здания, изменили внутренности неузнаваемо. Теперь здесь был комплекс из нескольких двухэтажных квартир, или, как говорили, «евростандарт». И само собой, каждая квартира обладала отдельным входом. Говорили также, что внутри здания было и помещение для охраны, которая на мониторах, не выходя наружу, постоянно просматривала всю территорию. По-видимому, это было близко к истине, потому что кривую калитку заменили ворота на электрической тяге, которые открывались лишь перед машинами, имеющими право доступа во внутренний двор. В одной из этих квартир и жил Василий Сергеевич Поярков — владелец «заводов, газет, пароходов». Рассказ о том, как он когда-то за один год превратился из завотделом Мурманского горкома КПСС в видного промышленника, мог бы стать отдельной поэмой. Василий Сергеевич был не одинок в своем превращении, — тогда, на перетекании восьмидесятых в девяностые, богатство страны тоже довольно успешно перетекало в копилки малых и больших партийных функционеров. Надо сказать, что многие из них к этому внезапному богатству сначала относились опасливо, ведь их попросту назначили будущими миллиардерами. И опять же — далеко не все сумели сохранить и приумножить выделенный им кусок общенародного пирога. У кого-то он скоро зачерствел и усох, кто-то, ухватив доставшееся, отправился в бега за рубеж, и потом их встречали то в Италии, то в Канаде, зато другие, на зависть и удивление недавним соратникам по партии, быстро превратились в могучих воротил бизнеса. Сумел умножить доставшееся ему богатство и Василий Сергеевич. Однако, как известно, богатые тоже плачут. И по разным поводам. Около полугода назад в семье Василия Сергеевича произошло большое несчастье. Однажды его вызвали прямо с совещания, которое он проводил, а когда он примчался на своем джипе в больницу, то увидел в индивидуальной палате полностью беспомощную жену. Лицо ее было искривлено, рука и нога — отнялись И хотя он поставил на ноги всю элитную медицину, даже из Москвы дважды возил на самолете профессоров, доставал лучшие западные лекарства, выздоровление проходило медленно. А сам Василий Сергеевич с удивлением обнаружил, что, несмотря на частые отвлечения со всевозможными дивами, которые начались еще со времени его комсомольского прошлого да так и не прерывались, жену свою он любит искренне и преданно. Теперь, когда основное лечение было пройдено, многое зависело только от них обоих. Жена все еще подволакивала ногу, да и рукой пользовалась неуверенно, но врачи, надеясь на лучшее, советовали расхаживаться. В этот вечер они вышли на прогулку вместе с пятилетним внуком. Декабрь стоял слякотный, а закат в эти недели в Мурманске наступает сразу же после восхода. — Так соскучилась по солнцу, Вася! — говорила жена, неловко переставляя ногу. — Ничего, Лерочка, все образуется. Разработаем ногу… — Он оглянулся на внука, который, весело подпрыгивая, бегал, словно маленькая собачка, вокруг них — Сегодня по телевизору опять рассказывали про Хургаду. Помнишь, как мы тогда хорошо слетали?! — Ну что ты, Лерочка, Хургада — это дешевка, — стал объяснять он жене, будто маленькой девочке, — нам с тобой или на Канары, или в Австралию надо. Говорят, хорошие пляжи в Австралии!.. У Василия Сергеевича было отличное чувство опасности Оно не раз его выручало. Вот и теперь, не договорив фразы, он вдруг почувствовал словно бы пронизывающий порыв ветра, словно укол стрелы, еще не вылетевшей из лука, но уже направляемой врагом. Продолжая вести жену, он оглянулся. Территория хорошо освещалась, да и невидимая охрана с помощью следящей аппаратуры просматривала каждый квадратный метр. Однако происходило что-то, что могло стать опасным. Вдоль забора понуро шел ничем не приметный человек с рыжеватой бороденкой. Типичный интеллигент-неудачник, не сумевший вписаться в новую жизнь. Когда он поравнялся с Василием Сергеевичем, взгляды их на мгновение встретились. Глаза у прохожего были бесцветными, да и смотрел он равнодушно, без всякого интереса. Но мужу Лерочки вдруг померещилось, что из глаз этих на него дохнула вся бездна вселенной. Прохожий, не сбивая ритма, шел дальше к своей цели, если у него была какая-нибудь цель в тот вечер, а Василий Сергеевич, продолжая поддерживать жену под руку, молча себя выругал: от постоянного напряжения уже дома стали мерещиться страхи. Где ему было знать о том, что несколько секунд назад он заглянул в глаза собственной смерти. А теперь его смерть так же понуро продолжала двигаться вдоль металлической решетки, потом перешла улицу, зашла за угол, сняла рыжеватый парик и отклеила усы с бороденкой. Однако вид этой самой смерти оставался по-прежнему неприметным: на голове то ли белесый, то ли седой ежик, лицо — каких в толпе тысячи. Смерть вынула из внутреннего кармана небольшую телефонную трубку и, набрав номер, проговорила: — Считайте, что ничего не было. Кто-то вас подвел, подсунул не те данные. К тому же я по детям и инвалидам не работаю.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГОЛОВА В АКВАРИУМЕ

Лицом в снежную жижу

Ведущий научный сотрудник Института защиты моря Николай Николаевич Горюнов ехал в мурманский аэропорт и от этого испытывал легкое волнение. Когда-то на самолете он летал часто — и не только в Питер, но и на Дальний Восток. До Мурманска он отработал несколько лет на другом краю континента — на биологической базе острова Русский, куда можно добраться только на катере из Владивостока. Но тогда полеты через всю страну хотя и казались дороговатыми, однако не разрушали семейный бюджет. А часто они вообще ничего не стоили — оформлялись как командировки. Теперь же он ездил в Петербург только на поезде, причем брал самый дешевый билет. И вот — неожиданно повезло: дорогу ему оплачивал сам Сорос. Конечно, удачливый международный финансист Сорос не знал о существовании Николая Николаевича и, скорей всего, никогда не узнает. Просто в Петербурге собирался международный конгресс по морской биологии, а еще точнее, по морской экологии, который спонсировал Институт «Открытое общество», а Николай Николаевич впервые после долгого перерыва был восстановлен во всех правах и его доклад поставлен в программу конгресса. Настроение не портила даже отвратительная погода. Валил мокрый снег, который залеплял лобовое стекло на его «единичке». «Дворники» работали безостановочно, и он едва успел тормознуть, когда увидел голосующего мужика. — Мастер, как насчет аэропорта? — спросил мужик с длинным, облегающим спину рюкзаком за спиной. — Полтинника хватит? На вид мужику было лет сорок, с бесцветным лицом, в обыкновенной неброской куртке и лыжной шапочке. Это была удача. Хотя прежде он никогда бы не стал брать с попутчиков мзду, но сейчас своих денег у Николая Николаевича кот наплакал и лишний приработок был полезен. Однако не мешало и поторговаться. — Полтинника? — И Николай Николаевич легко рассмеялся. — Вы хоть знаете, сколько таксисты спрашивают? — Да я же в баксах, — солидно объяснил мужик. И это был уже совсем другой разговор. — А то смотри, я кого другого перехвачу. — Залезайте. — Николаю едва удалось скрыть поспешность. — Конечно, подброшу. Упускать такое везение было бы полным сумасбродством. И он, больше не раздумывая, открыл обе правые двери. Хотя кое-какую осторожность стоило проявить. — Суньте рюкзак на заднее сиденье. Мужик стряхнул снег с рюкзака, плеч и шапочки, потом с ног и уселся на заднем сиденье рядом с рюкзаком. — Может, кого еще подхватишь, — дружелюбно объяснил он. — Вы только извините, но баксы желательно сразу, — попросил Николай Николаевич. — А то вчера подвозил двоих, так кинули, — соврал он зачем-то. Мужик понимающе кивнул, достал из бокового кармана куртки зеленую бумажку и, не споря, ее протянул. Николай Николаевич хотел проверить валюту на хруст, он как раз на днях слышал в «Новостях», что из Чечни опять просочились фальшивые доллары, но в последний момент засмущался. — С судна, что ли? — Ну, — согласился мужик, но сказал это так, что дальнейшие расспросы чуткий Николай Николаевич посчитал неуместными. Похоже, полоса везения начиналась и в самом деле. Хотя он даже думать об этом боялся и потому не слишком радовался. То горе, которое случилось с ним в предыдущие годы, многому научило. Но и поблагодарить обстоятельства тоже было не грех: сейчас вместо набитого автобуса, в который вечно забивались газы, он едет по длинной дороге в своей машине. Машину эту попросил оставить в аэропорту под окном общежития его друг Лёничка — врач «скорой помощи», влюбленный в тамошнюю медсестру. Рано утром Лёничка отправится в город на дежурство и поставит ее в гараж. А теперь вот еще и пятьдесят долларов благодаря пассажиру с неба свалились. Не говоря о бесплатном полете домой, в Петербург. Правда, после Петербурга маячило одно неприятнейшее дело, к которому Николай Николаевич даже не представлял, как подступится, но оно пока еще было далеко. Липкий снег падал все так же густо, и от встречных машин в левые боковые стекла летели ошметки грязи. Пассажир, судя по тишине, задремал. Николай включил одну из множества новых местных радиостанций, которые с утра до вечера передавали музыку. Машина благополучно миновала Колу — поселок на выезде из Мурманска. Огни в домах были едва видны сквозь снежную муть. Гаишник у КП все же стоял, напряженно вглядываясь во встречные машины. На плечах его, словно огромные эполеты, лежали снежные сугробы. Впереди было кладбище, садовые участки с жалкими строеньицами и другой поселок — Мурмаши, где когда-то в незапамятные времена находился аэропорт. Музыка, хотя это была какая-то из современных рок-групп, действовала усыпляюще, и Николай подумал поискать другое, но она прервалась сама, и ведущая в своей привычно разболтанной интонации произнесла: «Срочное сообщение нашей информационной службы. Около двадцати минут назад рядом со своим домом выстрелом из гранатомета убит известный мурманский предприниматель Василий Сергеевич Поярков. Вместе с ним были убиты жена и пятилетний внук. На место событий выехала следственно-розыскная бригада. По городу объявлена операция «Метель». Все выезды из Мурманска взяты под контроль». — Ничего себе! — негромко сказал пораженный Николай Николаевич и взглянул в зеркало заднего вида на соседа. Тот продолжал дремать и на новость никак не среагировал. Пояркова Николай Николаевич знал. Кроме разного многого он ведал деньгами, которые направлялись на экологию региона. И Николай Николаевич даже несколько дней назад с ним разговаривал. Хотя это был человек из разряда небожителей и к нему допускался не всякий. Но вот богов, оказывается, тоже убивают. — По оперативным данным, убийство одного из самых влиятельных жителей Мурманска — дело рук столичной организованной преступности, которая борется за передел собственности в нашем регионе. Известно даже имя одного из наемных убийц, прибывшего из Москвы. Имя преступника в интересах следствия не разглашается. Девица закончила и снова включила запись рок-группы. Николай вполуха продолжал слушать музыку и думал о том, что опять рухнула надежда на финансирование его большой работы. Хотя на бумагах и стоит резолюция Пояркова, да что теперь от нее толку. Опять же — одно дело, когда слышишь об убийстве незнакомого человека, и другое — когда только что у него в кабинете рассказывал про свои работы. Движение было редким, и, когда догнавшая их машина стала мигать дальним светом, по-видимому требуя уступить дорогу, Николай Николаевич сказал негромко: — Тебе надо, ты и обгоняй. Неожиданно, густо забрызгав грязью боковые стекла, машина, которая оказалась японским джипом, стала и в самом деле их обгонять, а потом, заняв место впереди едва ли не у самого бампера, резко затормозила, встав слегка под углом к оси шоссе. Мысленно матерясь, Николай мгновенно выжал до упора педаль тормоза и почувствовал небольшой, но все же толчок своего бампера о джип. Вот и кончилось едва забрезжившее везение. Не хватало ему только разборки на загородном шоссе с владельцами крутого автомобиля. Он еще не успел прийти в себя, как с обеих сторон от джипа уже бежали к ним двое парней с автоматами. — Пригнись! — тихо, но резко скомандовал пассажир. И в то же мгновение едва скрипнула задняя дверь, через которую, как понял Николай, пассажир и вывалился из машины. Парни в камуфляже — может, милиция, а может, какой-нибудь СОБР, ОМОН, кто их разберет, — подскочили один к лобовому стеклу, другой к заднему и наставили на Николая автоматы. Он пригнуться не успел, а теперь прятаться было поздно и глупо. Передний, встав в узком пространстве, которое отделяло японский джип от «копейки», что-то скомандовал. Николай хотя и не расслышал, но понял по кивку головы: «Выходи из машины». Приключение усугублялось тем, что владельцы обладали повышенными правами. Если это какой-нибудь ОМОН, дальше начнется то, что он несколько раз видел со стороны: носом в борт, руки на крышу, и дотошный повальный обыск. В машине у него ничего запретного не было, вот только сосуды с образцами культур не стали бы вскрывать — прощай тогда месячный труд. И все же он открывал дверь с малой надеждой: вдруг просто проверят документы и сразу отпустят. Тем более что вмятины на их железе бампер наверняка никакой не оставил, только коснулся. Хотя, если у пассажира, не дай Бог, что-нибудь не в порядке, тоже начнется мутота… Но не успел он вылезти из машины, стараясь ногами не попасть в желтую жижу, как лицо того, что стоял с автоматом на изготовку у лобового стекла, исказилось и он истошно заорал: — На снег, сука! Голову в землю, жри грязь! — Извините, мы торопились в аэропорт… — начал было Николай Николаевич, но его прервал еще более истеричный выкрик: — На снег, говорю, сука! А дальше Николай Николаевич услышал короткую автоматную очередь и ощутил, как несколько пуль пролетели совсем рядом с ухом. Он уже собрался послушно бухнуться в лужу: лучше промокнуть в грязной жиже, чем оказаться замоченным пулей ни за что ни про что, прямо здесь, по дороге в аэропорт, как вдруг рядом со стрелявшим то ли омоновцем, то ли бандитом, словно из-под машины, мгновенно вырос пассажир. А дальше Николай с удивлением обнаружил, как пассажир обнимает парня в камуфляже, будто самого дорогого родственника. — Все ложитесь! — истерично завизжал другой парень, от заднего бампера. — Стрелять буду! Но было уже поздно. В следующую секунду Николай услышал треск, так трещит под ногой ломающийся сухой сук, и одновременно — ошалелый вой. Автомат у переднего парня отвалился в сторону и упал на землю. Сам же он завис над лобовым стеклом, с правой рукой, согнувшейся в месте, где ей сгибаться не положено. А потом головой вперед, закручиваясь в воздухе над крышей машины словно снаряд, полетел прямо в своего напарника. И оба они рухнули позади машины. «Ой, нарываюсь! — только и подумал Николай. — Если это менты, то все, пропал!» Однако, пока пассажир в три немыслимых прыжка перелетел к копошащимся в грязи парням в камуфляже и встал над ними, сам он успел на всякий случай быстро подобрать валяющийся автомат. И, нацелив его на обоих парней, стал приближаться. — Молодец, возьми и этот, — сказал пассажир спокойно, придвигая к нему ногой автомат второго, так, как если бы придвигал окурок. Оба парня лежали, уткнувшись носом в землю, распластав руки по грязи, Николай даже не смог бы различить — кто из них был только что у лобового стекла, а кто сзади. Один из них негромко подвывал от боли, а другому пассажир наступил ногой на плечо, вминая одни суставы в другие, и тот просительно заканючил: — Не убивай, а, мужик! Не убивай, слышь! Как человека прошу. — Просил дед бабку, пока не помер, — проговорил пассажир и кивнул Николаю. — Сделай милость, поставь джип как следует и возьми ключи. Они у нас пехом пойдут, если разговаривать станут. Не то — вон свалка, раскопают весной, что собаки не догрызли. Теперь Николай уверился, что это — никакой не ОМОН, а обыкновенные бандиты. Тоже, конечно, не подарок. Да и пассажир его — явно не простой морячок, а непонятно кто и с кем. Ему же, Николаю, лучше бы от всех уголовных этих игр быть подальше. Он уже свою порцию баланды похлебал. — Не надо бы мочить, а?! — робко предложил он. — Лучше свяжем и к столбу. У меня буксирная веревка есть. Теперь, когда страх отошел, он почувствовал, как противно у него задрожало колено. Да и голос тоже. На его предложение пассажир не ответил, но обратился к парням: — Поговорим? Или собачьим говном охота скорее стать? Николай Николаевич решил, что ему лучше сходить к джипу, который так и стоял под углом на дороге с невыключенным двигателем. Он сунул пассажиру в протянутую руку автомат, а со вторым отправился к бандитскому автомобилю. По-видимому, парни говорить согласились, потому что Николай Николаевич услышал, как попутчик спрашивает со спокойной иронией: — Интересно было бы знать, на кой хрен мы с другом вам понадобились? Ответа он не услышал, потому что как раз засунул голову в чужую машину. Ничего подозрительного на ее сиденьях вроде бы не было. Лишь играла музыка. На той же волне, что и в «копейке». В джипе за рулем Николай Николаевич не сидел ни разу, и это не уменьшило страха. Очень осторожно, чтобы не повредить чужую дорогую машину, он выжал сцепление и стал выправлять машину. А когда поставил на обочину, заглушил двигатель и вернулся с чужими ключами в кармане, то услышал пассажира, который говорил вполне мирно, даже, пожалуй, с юмором: — Лопухнулись вы, пацаны. И, не поворачиваясь к Николаю Николаевичу, просто услышав его шаги, пассажир попросил: — Сделай милость, протри задний номер. Пока Николай Николаевич слазил в багажник за тряпкой, пока протирал залепленный грязью номер на своей «копейке», пассажир продолжал держать обоих парней на снегу лицом вниз. — Протер? — поинтересовался он, не поворачиваясь, как только Николай Николаевич выпрямился. — Готово. — Тебе разрешаю повернуть голову, — сказал попутчик и снял ногу с плеча парня. — Ну? Теперь отличил ноль от девятки? — Извини, мужик, в самом деле лопухнулись. — Ну вот. А ты говорил, купаться, когда вода холодная. Теперь понял, что я — не Толян, а он — не Пидор? — Извини, мужик, — снова заканючил парень. — Не мочи нас, а? — Разговор был… — миролюбиво пообещал пассажир и снова поставил ногу на плечо парню. — Тюлень ваш, между прочим, сам шестерка. Я тебя о чем спросил: Пояркова Антоныч кому заказывал? Тюленю? — Да ты что?! — испуганно ответил от земли один из парней. Но его перебил другой: — Ладно, чего ширму гнать. Может, и Тюленю, да он тоже — не пальцем деланный. На Пояркова киллера-миллера выписали. С загранки. Скунса вроде какого-то. И не Антоныч с Тюленем, а Москва. Он и замочил. Только что. — Да ну? — насмешливо удивился пассажир. — Аж Скунса из загранки? — Сам от Тюленя слышал! — Ну вот, есть результат, — весело проговорил пассажир и снова снял ногу с плеча второго парня. — Теперь, кто не спит, подъем и бегом в трансформаторную будку. Там замок квелый, сами дверь откройте и за собой — закройте. Внутри будет темно, но сухо и крыс нет… — Так убьет же?! — И один из парней, у которого не была сломана рука, стал приподниматься. — Ты чё, током убьет! — Лежать! — прикрикнул пассажир. — Без команды не шевелиться. Там, чтоб стоять, места хватит. Через три часа выпущу. Левый, подъем! В будку бегом, не оглядываться! Левый парень, тот, со здоровой рукой, поднялся и затрусил к гудящей поблизости трансформаторной будке с устрашающей надписью: «Не подходи, убьет!» Николай видел, как он снял замок, потом заскрежетала металлическая дверь. — Хорошая веревка есть? Чтоб не буксирная, а короче? — Сейчас принесу, — засуетился Николай. — Правый, пока лежать! Николай достал из багажника метровый конец и показал его из машины пассажиру. Тот согласно кивнул и скомандовал: — Правый, в будку! И шуток не лепить. — Спасибо, мужик, ты только нас открыть не забудь, — вдруг всхлипнул парень, — мне ж в больницу надо, руку чинить. — Будешь в гипсе ходить — дольше проживешь. Открою, я слово держу. Бегом! Пока Николай закручивал петли и завязывал веревку в четыре узла, пассажир вынул рожки из автоматов. — Придется в город вернуться, — сказал он беззаботно. — Дело кое-какое возникло. Ненадолго, но надо. Развернешься? — Может, чем другим помочь? — предложил Николай. — У меня же самолет на Питер. И он посмотрел на часы. Вся их разборка, если можно было так назвать то, что происходило, длилась минут десять — пятнадцать. — А эти штуки куда? — кивнул он на автоматы. — За них, говорят, тыщу баксов дают. — Не, — так же беззаботно ответил пассажир. — Они не продажные. Их бы на орала перековать, так кузнеца нет. Прикопай под тем деревом. — Мне ехать надо. Если что здесь быстро помочь — я готов. Сами понимаете, рейс. — Какой рейс у тебя? — Я ж говорю, Петербург. Пассажир достал крохотную трубку сотовой связи и, набрав номер, спросил: — Девушка? Как там у нас с бортом на Петербург? Ему что-то ответили, и он переспросил: — А до которого часа? До двадцати двух? Ага, спасибо, милая. Ну вот. — И пассажир повернулся к Николаю. — Зря торопились, так и знал. Никаких бортов до двадцати двух. — Он мгновение подумал и попросил: — Слушай, раз уж ты ввязался в эту катавасию, сделай божескую милость. Подбрось меня назад до центра. Все равно же тебе четыре часа в аэропорту впустую ошиваться. А если чуть подождешь в центре и назад доставишь, сумму удвою. Да не бойся ты! Кино кончилось, второй серии не будет. И хотя Николаю страшно не хотелось продолжать приключение, он так же беззаботно, как пассажир, рассмеялся и сказал: — Поехали. Под сиденьем у него была саперная складная лопатка. Пока Николай разворачивал свою «копейку», пассажир сам прикалывал под деревом автоматы. Рожки он выбросил метров через пятьсот и сразу предложил: — Давай знакомиться, раз в приключение попали. Тебя как зовут? — Николай. — Алексей. Домой летишь? Что питерец, я понял сразу по выговору. — Домой, но вообще-то на конгресс. — Это какие же в криминальной столице нынче конгрессы? — Да так, международный экологический, по морю, — засмущался Николай. Он отчего-то всегда смущался, когда говорил с незнакомыми людьми о своей работе. Подъехав к КП, они увидели по другую сторону от него большое скопление милиции и автомобилей. Шоссе было перегорожено, каждую машину, выходящую из города, осматривали по нескольку людей в форме с автоматами. «Хороши бы мы были сейчас, если б те два автомата не закопали!» — подумал Николай. Однако их направление пропускали почти свободно. — Не там ищете, гаврики, — пробормотал Алексей. — Ты вот что, Николай, — попросил он, когда они проехали КП. — Ты меня подвези в район «Арктики» и жди ровно два часа. Можешь спать или песни петь, можешь книжку читать, но ровно два часа. — И он протянул пятидесятидолларовую бумажку. — Если через два часа меня не будет, езжай один. — И шутливо переспросил: — Угу? — Угу, — ответил Николай. — А если в туалет? — Туалет — дело святое. Но лучше здесь и сейчас. Машину в аэропорту где поставишь? — У общаги. На ней завтра в шесть утра друг поедет сюда же. На «скорой» дежурить. — Ага, тогда, если будешь без меня, мой рюкзачок закинь в багажник и приятелю о том скажи. Координат какой-нибудь его дай — так, на всякий случай. — Телефон «скорой помощи» устроит? — В самый раз. — И Алексей протянул лоскуток бумаги с ручкой.

Поцелуй Антоныча

Этот рабочий день у Василия Сергеевича Пояркова кончился довольно странно. Он шел по коридору городской администрации, где был его главный офис, и столкнулся лицом к лицу с другом старых времен, а теперь, можно сказать, заклятым врагом Петром Антоновичем Антипенко. Василий Сергеевич собрался было, коротко кивнув, обойти его — коридор был не узок, места достаточно, — но Антоныч преградил ему дорогу. А потом неожиданно расставил руки для дружеского объятия и обнял-таки. Василий Сергеевич решил, что тот просто слегка надрался на приеме, каких у них в здании было множество, но нет, от него спиртным не тянуло. Попахивало лишь, как в древние времена юности, смесью душистого табака и одеколона. Антоныч тем и обратил на себя внимание руководства, когда был еще инструктором райкома комсомола, что курил трубку и брызгался мужским одеколоном. Трубка — явление не запретное, но внештатное, сразу бросающееся в глаза. И высшие сферы его мгновенно отличили среди сотни бесцветных, одинаковых лицом и повадками, всегда готовых к росту карьеры инструкторишек. И потому очень скоро он был переведен в обком комсомола, а там и получил самый лакомый кусочек — работу с плавсоставом, ходящим в загранку. В какие незапамятные времена все это было! А теперь Антоныч, преградив дорогу Василию Сергеевичу, неожиданно его обнял, потом прижался щекой к щеке, как бы для мужского поцелуя, всхлипнул и тихо, но проникновенно произнес: — Прости меня, Вася! Прости, прошу тебя! Василий Сергеевич, растерявшись от такого обращения человека, которого секунду назад считал врагом, только и смог ответить растроганно: — За что, Антоныч? — За все, Вася! За все! Какими мы с тобой стали подлецами, Вася! Василий Сергеевич собрался было сказать, что в последнее-то время как раз Антоныч и ведет себя по-подлому, а сам он — нет, но Антоныч уже слегка отшатнулся и быстрыми шагами пошел дальше по коридору. И так было всегда. С тех комсомольских времен. Антоныч и тогда совершал мелкие, а также крупные пакости. Но запачканными оказывались все, кроме него. Он же, глядя с трибуны глазами, полными негодования, в зал, произносил речи, в которых «со всей искренностью, со всей коммунистической убежденностью призывал осудить…». В последние два года Поярков с Антонычем жили в состоянии постоянной схватки за руководство финансовыми потоками. Поярков как мог пытался направлять хотя бы толику неуворованных денег на поддержание жизни в регионе. Антоныч же постоянно удумывал хитроумнейшие схемы, по которым даже эти жалкие крохи уплывали то в соседнюю Норвегию, а то и вовсе за океан. Доходило до печальных анекдотов, когда посреди Баренцева моря мурманские сейнеры перекачивали выловленную рыбу в трюмы мурманской базы. А потом, когда база, полная мороженой рыбы, отправлялась в порт, к ней в точке икс подваливало норвежское судно, которое брало половину груза на борт и платило тут же наличными. Рыбные доллары по цепочке поднимались к Антонычу. А Василий Сергеевич был вынужден покупать свою же рыбу, но только сильно подорожавшую, у иностранного соседа. В результате рыболовный флот ветшал прямо на глазах, а причалы порта дошли до аварийного состояния. Не так давно Василий Сергеевич, которому все это осточертело, собрал команду головастых парней, и они разработали ряд радикальных перемен в работе как порта, так и рыболовного флота. — Ворюга и здесь щель, конечно, отыщет. Но пока будет искать, положение оздоровится, — говорил Поярков на совещании в узком кругу. — А там мы и новенькое придумаем. Главное — чтобы Антоныч не узнал заранее. Как раз в этот вечер он собирался, еще раз взглянув на план мероприятий, поставить свою визу. С этим желанием Василий Сергеевич и приехал домой. Об этом и рассказывал жене, заботливо ведя ее под руку вдоль высокого решетчатого ограждения. Ему уже несколько раз предлагали специального охранника, чтобы тот в светлое время дня выводил на прогулку жену. Но Василий Сергеевич отмахивался, — это было единственное время, когда они с женой могли спокойно поговорить, да и внук тоже пасся поблизости. — Понимаешь, Лерочка, все-таки прав был папаша Фрейд, — столько загадок в каждом. Уж Антоныч, как мы с ним воевали в последнее время, и то вроде бы осознал. Подошел сегодня в коридоре и, представляешь, прощения попросил… — Ой, не знаю, Васенька, — проговорила жена. — Не похоже на него… — Да-а-а. Сложен человек и противоречив. И только он собрался рассказать жене про тот странный поцелуй, как рядом, по другую сторону решетки, у единственного места, примыкающего к улице, заскрежетали тормоза «восьмерки», из машины выскочили двое людей. Василий Сергеевич сразу догадался, что было в руках одного из них, хотя видел этот предмет только по телевизору. Если первый держал обыкновенный автомат, то у второго был гранатомет. — Ложись! — закричал Василий Сергеевич. Но этой внезапной команды не исполнил ни внук, ни тем более жена. Да ей и не так-то просто было упасть в красивой норковой шубе в мутную снежную жижу. Не исполнил собственной команды и Василий Сергеевич. Даже удивительно — тело его само по себе, без команды сознания, попыталось заслонить больную жену и внука. Но не успело. В следующее мгновение он увидел ослепительную вспышку, ощутил сильный, поразивший своей грубостью удар, и мир в глазах его померк навсегда.

Голова в аквариуме

Не доезжая «Арктики», Николай Николаевич остановил свою «копейку». Алексей вышел, на заднем сиденье по-прежнему лежал его рюкзак, и Николай, оставшись один, слушал по радио очередные новости да время от времени включал печку. Новости были все те же. Про убийство Пояркова. Убийца, понятное дело, бросив гранатомет, скрылся на автомобиле. И, понятное дело, возбуждено уголовное дело. — Утешили, — сказал в ответ на это Николай дикторше. Оперативные данные сходились на том, что киллер был заказной, из Москвы, или даже из-за границы. Пообещав не рассекречивать его имя, хотя от кого было скрывать — разве что от самого киллера — тут же его разгласили. Бандиты были правы. Убийцу звали то ли Скунс, то ли Спунс, — дикторша произнесла имя невнятно. Видимо, и в самом деле это был варяг. Алексей все не подходил, и Николая подмывало, плюнув на обещание ждать, уехать. Тем более что снег валить перестал и аэропорт запросто могли открыть раньше назначенного времени. Николай Николаевич решил прождать точно как договаривались, и ни минуты больше. Правда, удерживал еще и рюкзак. Не хотелось его переваливать на друга Лёничку. Алексей появился за несколько минут до конца срока. — Ну и как тут? — спросил он, безмятежно усаживаясь на переднее сиденье. — Ташкент? — Поехали? — сразу отозвался Николай и завел двигатель. — Ты вот что, Коля, — попросил вдруг Алексей. — Приостановись еще на минутку в укромном месте… Только не ахай. Ты мужик поживший, видел многое… Не хочу сиденье пачкать. Достань у меня из левого кармана куртки мягкий такой пакетик. Да не бойся, это прокладки для женских дел. «Олвэйс плюс» — слышал рекламу? А ты мне их на левую руку поставишь, вот сюда и сюда. — И Алексей показал правой рукой район предплечья. — Помоги рукав сдернуть. Да не пугайся, — засмеялся он, — это мелочи жизни. Один плохой дядя сделал немножко «бо-бо». Николай, остановив машину, взялся за конец левого рукава куртки пассажира и стал осторожно его сдергивать. Под курткой была рубашка. Низ ее рукава оказался мокрым, но не липким. — Это пока не кровь, — снова засмеялся Алексей, — это — вода. Кровь выше. И в самом деле, дальше рукав становился набухшим и липким. — Ага, то самое. Там в куртке и бинт. Так что действуй. Рубашку не жалей, разрезай. — Слушай, это же к врачам надо, — растерянно проговорил Николай. — Заражение крови… Знаешь, как бывает?! — Не боись, не боись. Действуй скорее! — И Алексей достал из правого кармана маленький складной сувенирный нож. — Режь рукав, чего его беречь. Лезвие ножичка оказалось вовсе не игрушечным, по крайней мере рукав был разрезан мгновенно, и Николай углядел, как ему показалось, устрашающего вида две раны, а также медленно растекающуюся из них по руке кровь. «Пуля, навылет», — понял он и молча, но старательно, стараясь причинять как можно меньше боли, налепил на каждую из ран по интимной женской прокладке, а потом замотал их бинтом. — Теперь расстегни на рюкзаке большой карман, там прямо сверху другая куртка, а под ней — рубашка. Поможешь переодеться. И сразу поехали. Пока Алексей переодевался, Николай забил его прежнюю одежду в полиэтиленовый мешок и отнес в соседний двор, где была общая помойка. «Влип я все-таки! — с тоской подумал он. — Если что, пришьют соучастие. И ведь самое смешное — сейчас я даже не знаю в чем! Опять как тогда: ни в чем не участвовал, не замешан, не виноват. А во время суда буду сидеть в клетке. И если пришьют срок, то уж в зону». Однако где, кто и как поранил пассажира — он спрашивать не стал. Лучше было не знать и даже не видеть ранения. До КП они ехали молча. — Чего ты так напрягся-то, — проговорил Алексей, увидев небольшую очередь на проезд, — расслабься и получай удовольствие. Думай о лучшем. Мне сегодня анекдот рассказали, как раз про ГАИ. — И Алексей стал со вкусом рассказывать: — Врезался новый русский на своем шестисотом «мерсе» в асфальтовый каток. Набрал номер по сотовому и говорит: «Вась, приезжай скорей, разберись». Через двадцать минут подкатывает сам начальник ГАИ. И сразу к водителю катка: «Ну, сознавайся, — говорит, — как обогнал, как подрезал?» Под этот анекдот они и приблизились к контролю. — Прошу выйти из машины, — сказал пожилой майор, зорким глазом вглядываясь в их лица. Позади него стояли двое омоновцев в масках с автоматами. Был и третий — с овчаркой. Алексей на удивление легко вышел из машины. Николай же запутался в ремне безопасности и чуть не упал. — Водитель, предъявите документы. И пассажир — тоже, — устало сказал майор. — Откройте багажник. — Он заглянул вовнутрь машины. — Рюкзак чей? — Мой, — отозвался с охотой Алексей. — Что, еще не поймали этого гранатометчика? Майор помял рюкзак руками: — Что везете? — Обычный набор командировочного, — интонация Алексея вызывала полное доверие, — одежду, прибор для бритья. Да, чуть не забыл, еще карманные шахматы. Услышав про шахматы, майор устало махнул рукой: — Поезжайте. Счастливой дороги. — Ну вот, — проговорил Алексей, когда они отъехали от КП метров двести, — а ты боялась. Даже платье не порвалось. Минут через пять Николай снова включил радио и сразу услышал новое экстренное сообщение. Только на этот раз несерьезную дикторшу сменил мужчина. Он говорил с трагическим надрывом: «Количество насильственных смертей сегодня вечером нарастает. Около двух часов назад у себя на квартире застрелился или был застрелен из собственного пистолета один из авторитетов преступной группировки по кличке Тюлень. Следствие разрабатывает несколько версий. И вот только что в нашу студию принесли сообщение. — Тут диктор сделал паузу. Вероятно, чтобы придать особую значимость тому, что он собирался объявить. — В том же самом доме, около которого несколько часов назад был выстрелом из гранатомета убит Василий Сергеевич Поярков, произошло еще одно дерзкое и жестокое преступление. Почти сразу после отъезда следственно-розыскной бригады неизвестный в маске проник через окно второго этажа в квартиру генерального директора фирмы «Мурманскснабрыба», загнал членов его семьи в ванную комнату и, можно сказать, в их присутствии утопил Петра Антоновича Антипенко в аквариуме, окунув его голову в воду и не давая возможности вдохнуть воздух». Николай невольно вспомнил про мокрые рукава рубашки соседа и взглянул на него. Тот, мирно посапывая, спад. «Ой, влипаю!» — в который раз за вечер подумал Николай. Но стоило им приблизиться к трансформаторной будке и стоявшему поблизости пустому джипу, как Алексей мгновенно встрепенулся. — Надо этих тараканов выпустить, пусть идут пехом до города, согреваются. Они вышли из машины, и Алексей, грохнув кулаком здоровой руки по стальной двери, объявил: — Подъем! Дед Мазай приехал! Жить не расхотели? Из-за двери глухо отозвались оба голоса. — Тогда слушай меня. После звукового сигнала сосчитать до тридцати и на выход. Двигаться в сторону города пешком. Ключи от джипа — в почтовом ящике Тюленя. Вопросов нет? — переспросил Алексей и перерезал своим похожим на игрушечный ножичком веревку. Держаться он старался бодро, но Николай заметил, что дается это ему с трудом. — Просигналь им, — сказал Алексей, когда они отъехали от джипа метров двадцать. — Они там должны скукожиться от холода, сначала на полусогнутых пойдут. Когда впереди засветился аэропорт, Николай принял решение и, еще раз покосившись на Алексея, предложил: — Мой друг — врач «скорой помощи», подруга у него — медсестра. Они вам рану обработают. — А если?.. — Тайна вкладов гарантируется, — улыбнулся Николай. — Полное молчание. Алексей секунду подумал и махнул здоровой рукой: — Не надо. У меня все есть. — Тогда давайте я сам сделаю, что надо. Может, еще раз перевязать? — Обойдется. Ты и так все сделал правильно. Прощание у машины было коротким. Николай побежал на регистрацию. Потом в общежитие отдавать другу ключи от машины. Ему еще хватило несколько минут, чтобы позвонить домой. Алексей тоже, подхватив здоровой рукой рюкзак, пошел в сторону аэропорта и мгновенно растворился в полумраке среди людей.

То взлет, то посадка

Пассажиров набиралось лишь на треть самолета: видимо, лететь десятого декабря желающих было мало — все устремятся в свои города ближе к Рождеству. Поэтому садились на любые места. Николай выбрал свободное кресло у окна. Он с удовольствием вытянул ноги, расслабился. На этот раз приключение кончилось вполне благополучно. Он представил, какие купит подарки на сто долларов жене, сыну, да и кое-что даже останется. Потом достал из сумки прозрачную папку с докладом. Доклад он распечатал на принтере по-английски, и текст было бы неплохо повторить, чтобы на трибуне, отодвинув бумаги в сторону, заговорить свободно. Это всегда производит хорошее впечатление. А хорошее впечатление Николаю Николаевичу ой как требовалось! Пассажиры были, видимо, уже все в сборе, потому что хождение по проходу прекратилось. Но вдруг от открытых дверей, из которых дуло холодом, появилась стюардесса. За ее спиной стояли женщина с девочкой лет семи. — Куда же я сяду?! Мы же специально билет брали, чтоб у окошка, — говорила громко и недовольно женщина. — Я хотела дочке землю с неба показать. — Пойдемте в другой салон, я вас там посажу, — предложила бортпроводница. Николай поднял глаза и увидел стоящего за ними Алексея. Был он одет в другую куртку и приветливо скалил зубы. «На стимуляторе держится», — подумал Николай. — А вы, мужчина, займите место рядом с тем пассажиром. — И бортпроводница указала Алексею на свободное место у прохода. — Похоже, я тебя снова чуть побеспокою, — беззаботно сказал Алексей, усаживаясь рядом. А усевшись, посоветовал: — Ты чего такой напряженный? Врачи рекомендуют расслабляться.

***

Когда самолет набрал высоту, Николай Николаевич снова вернулся к докладу. Сосед, чуть посапывая, спал. Николай Николаевич, шевеля губами, беззвучно читал английский текст абзац за абзацем, а потом, откинувшись на спинку и закрыв глаза, повторял. — Извини, тут у тебя смешно написано, — вдруг абсолютно бодро, но негромко заговорил сосед. А когда Николай покосился на него с недоумением — он что, латинский шрифт впервые видит? — тот на чистом английском, Николай это сразу почувствовал, что на чистом, воспроизвел фразу, напечатанную посередине страницы. Это было идиоматическое выражение, взятое Николаем из миллеровского словаря. — Так уж сто лет не говорят. Лучше по-другому скажи. — И Алексей произнес фразу, которую Николай, мгновенно оценив, начал вписывать в текст. — И здесь у тебя опечатка. Буква «ай» пропущена. А так все в порядке, нормальный текст, — проговорил одобряюще сосед и снова заснул. И все же в последние минут двадцать полета они разговорились. — Прочитаешь доклад и домой? — спросил Алексей. — У меня дом в Питере. Жена, сын. — Сын большой? — Десять. — Самый возраст, когда отец нужен. — В Мурманске жили. Потом у него началась аллергия, астма, пришлось отправить. Но сейчас-то мне придется в Курск лететь. Этот едва знакомый человек продолжал вызывать у Николая доверие. И он ни с того ни с сего, торопясь, потому что самолет уже заходил на посадку, перебивая самого себя, рассказал ему о новой своей беде. — Оставь визитку, если есть. Для конгресса наверняка подготовил, — проговорил вместо ответа Алексей. Визитных карточек Николай и в самом деле накануне напечатал сотню. На двух языках. И с удовольствием вручил одну соседу. По тому, как не очень ловко сосед поднялся с кресла, Николай понял, что у него опять разболелась рана. — Я так понимаю, вам еще рюкзак получать, а потом с ним ехать. Давайте я помогу, — предложил он. — Да? — ответил Алексей, мгновение подумал и согласился: — Ну помоги. Спасибо. Багажа ждало лишь несколько человек, и его привезли быстро. Николай взвалил рюкзак Алексея на себя, и они двинулись к выходу. — У меня тут машина рядом, — сказал Алексей. Несколько лет назад здание аэропорта постоянно гудело от людских голосов. К стойкам регистрации днем и ночью стояли очереди, у которых не было конца, а диктор по радио объявляла один рейс за другим. Теперь то же здание походило на фантастический вымерший город. Немногочисленная группа пассажиров, с которой они прилетели, быстро растворилась в сумраке. Невдалеке стояло несколько десятков пустых, засыпанных снегом машин. — Вон она, серая «Нива». — И Алексей кивнул в ту сторону. — Вот что, — решился Николай. — Как вы поведете сейчас по городу, с рукой? Давайте я вас до дома доставлю. А дальше уж вы сами… — Ну раз уж ты такой добрый… — шутливо согласился Алексей. Николай свалил рюкзак на заднее сиденье и, пока прогревался двигатель, сбил щеткой снег с крыши и окон. На «Ниве» ему приходилось ездить в Беленцах, когда запивал шофер, и он сел за руль без особого страха. Только сначала помог усесться Алексею. — Куда, начальник? — На площадь Восстания. Чего жену-то не порадовал, что прилетел? — Да некогда было. — Выруливай пока и говори мне номер, я наберу и тебе дам трубку. — И Алексей вынул крохотную трубочку. Николай продиктовал свой телефон. Алексей быстро набрал его, протянул Николаю, и тот после гудка услышал родной голос жены. — Коля, ты где? — радостно спросила Вика. — Я уже прилетел, скоро буду. Димка как? Еще не спит? Вика сказала, что у Димки был небольшой приступ, но, к счастью, его удалось быстро купировать. А сейчас он спит. От этого у Николая сразу поднялось настроение. — А я думаю, чего нам не хватает для комфорта, — проговорил Алексей, когда он вернул трубку. — Потом понял — душевной беседы с супругой. Вот теперь полный комфорт. Разговор снова съехал на неприятное дело, которое Николаю Николаевичу поручили исполнить после конгресса. И, пока они катились по Московскому проспекту, потом по Обводному, Алексей слушал, не перебивая. Лишь произнес в конце разговора: — Ты уж так-то не умирай раньше времени. Все будет тип-топ, сам увидишь. Он попросил поставить машину на стоянке со стороны Лиговки. — Ты-то домой, ты — счастливчик. А у меня еще дорога дальняя, — объяснил он Николаю. — Может, помочь к поезду рюкзак поднести или в камеру хранения? — предложил Николай. — Хватит, ты и так потрудился как мог. Николай не любил навязывать ни себя, ни свою помощь и потому, ничего больше не спрашивая, только сказал: — Если что будет надо, мало ли, в общем, звоните… Он ушел в сторону Невского, и Алексей внимательно провожал его глазами. Потом посидел в машине еще минут десять, передвинувшись уже на водительское место и иногда поглядывая в зеркало заднего вида. Наконец тронул машину и вырулил в общий поток.

***

С тех пор как Анна Филипповна три года назад случайно, вместо заболевшей подруги, участвовала в телевизионной передаче «Книжный календарь», ее жизнь пошла кувырком. Напрасно великий классик русской прозы посмеивался над мечтой простого человека стать известным хотя бы на мгновение и для этого написал юмореску «Прославился». Что поделаешь, если в душе каждого горожанина и горожанки, словно тайный огонек, горит желание стать известным. Хотя бы на минуту, а еще лучше — надолго, навсегда, но чтобы люди смотрели на тебя с заинтересованным добрым вниманием. Психологи объясняют такую жажду простым голодом на это самое внимание. Так уж устроен наш мир: кому-то его достается чересчур много, зато другим — не хватает. Кумиры стонут от назойливых приставаний поклонниц и поклонников, а всех остальных воспринимают как людей из толпы — без лица и души. Нас в городе миллионы, а телевизионных каналов, газет намного меньше. И поэтому для обычного человека попадание на страницу газеты или на экран телевизора и в самом деле может стать огромным событием в жизни. Так и с Анной Филипповной. Прежде она работала в обыкновенной детской библиотеке, и имя ей было — легион. А тут — появилась хотя крохотная, но возможность, чтобы на тебя посмотрели как на отдельную личность. Анна Филипповна переживала, что не успела перед съемкой передачи как следует сделать прическу и оделась не совсем так, как надо было. И отмахивалась от тех, кто говорил ей, что собирается смотреть ту передачу. Однако так уж получилось, что ее посмотрели все знакомые, да и они с Костиком в своей однокомнатной квартире тоже чуть ли не на полчаса раньше уже включили телевизор. Костик даже взял у одноклассника видик и записал ту, первую в жизни, передачу от начала до конца. Сколько их было с тех пор — передач, которые она вела — Анна Филипповна не считала. С Костиком тогда еще у них ничего не началось. Он лишь с гордостью несколько раз прокручивал передачу для одноклассников, которых специально для этого приводил домой. Но потом и он удивляться перестал. Хотя гордился по- прежнему. На другой день после передачи ей позвонил серьезный немолодой мужчина, который представился главным режиссером программы новостей нового канала, филиала московского. А уже спустя месяц она самостоятельно вела первую свою передачу. — Нам требуется именно ваш типаж, — объяснил ей главный режиссер после пробных просмотров. — У вас облик поразительно уютной женщины. С первой секунды в кадре вы создаете ощущение мягкой искренности, и у зрителя не рождается даже тени сомнения ни в одном из слов, которые вы произносите. К тому же нам нужны непримелькавшиеся личности. Сколько было этих слов, которые она с тех пор произнесла в эфире! И главный режиссер, которого она сначала звала Михаилом Ильичом, а потом просто Мишей, даже он не догадывался о том скелете, который живет в ее домашнем шкафу. Костик же встретил крутые перемены в ее жизни спокойно, как будто так и должно было обязательно случиться. — Во! Я всегда знал, что ты, Анечка, у меня гений! За первые шесть лет, когда они жили вместе с родителями, Костик привык называть ее не мамой, а Анечкой. Ей и самой это было забавно, так она и оставалась для него — Анечкой. В этот день, сбежав по лестнице, она вынула из железного почтового ящика два письма: одно из Новочеркасска, от Костика, другое — страшное, которое дохнуло на нее потусторонним ужасом. Письмо от Костика она прочитала тут же, под окнами дома, во дворе, то улыбаясь, то хмурясь. И решила, что перечитает его еще несколько раз потом. Второе — развернула было на эскалаторе, но тут же, отшатнувшись от того, что было там написано, смяла и убрала подальше в сумку. А нацарапаны были там на тетрадном листке в клеточку такие строки:

«Анна Филипповна! Еще раз напоминаю Вам о 5 тысячах баксов, которые Вы должны положить в свой почтовый ящик. Иначе мне придется передать кассету, на которой Вы кувыркаетесь со своим сыночком, в другие руки. Доброжелатель».

И от этих слов веяло ужасом бездны, в которую ее мог ввергнуть тот самый неизвестный «доброжелатель».

История одного детства

Всякий раз, когда после долгой отлучки Николай подходил к родному подъезду на улице Рубинштейна, он испытывал легкое волнение. Подъезд давно не ремонтировался, краска облезла, а кое-где облетела и штукатурка. На стенах и в лифте уже несколько лет назад чья-то подростковая рука вывела надписи: «Алиса. Мы вместе». Уж и создатель «Алисы» на глазах превратился в философствующего старика, а до сих пор, едва мальчишке исполняется 13-14 лет, как он выводит на стене своего дома эту надпись. Вика открыла, едва он хлопнул дверью лифта. Она что-то пыталась ему сказать насчет того, что все ждала и ждала, а он все не летел и не летел, но он ее сразу обнял и ощутил знакомое, родное тепло. Потом они говорили на кухне, а когда посмотрели на часы, оказалось уже полтретьего ночи. Это у них было так всегда — они никогда не могли наговориться. Николай через открытую дверь посмотрел на Димку. Слава Богу, он спокойно дышал. — Знаешь, я хочу сходить к экстрасенсу. К Парамонову. Слышал про такого? Димка был их первый, единственный и последний ребенок. О том, что он последний, двенадцать лет назад, сразу после родов, предупредили светила медицинской науки. Он и во время беременности давался Вике с трудом. А сколько к ним переходило врачей в первые годы после рождения — не сосчитать! Потом вроде бы все успокоилось. Кроме наследственного плоскостопия, которое и болезнью-то можно было не считать, педиатры ничего не отмечали. И вдруг около года назад началась ужасающая астма, из-за которой Вика с Димкой должны были срочно вернуться из Мурманска в старую квартиру на Колокольную. Мурманские врачи считали, что астма из-за рыбного запаха, который приносит ветер от мурманского порта. Хотя и рыбы-то там теперь кот наплакал, основной улов продают соседу — Норвегии. Здесь приступы сначала вроде бы поутихли, а потом возобновились с новой силой. Три дня назад, когда Николай звонил жене из института, она плакала по телефону, а он страдал от бессилия, не зная, чем еще можно помочь. В три они легли спать, а вставать надо было не позже половины восьмого, чтобы к половине десятого быть уже в конференц-зале и снова, в который раз, ловить удачу за хвост.

***

Пять лет назад удача, которая прежде всегда была при нем, как собственная фамилия, за что-то обиделась и исчезла. А в результате Николай Николаевич Горюнов, чистюля, непьющий и некурящий, постоянно сторонящийся дурных компаний, угодил под суд за убийство. Хотя если говорить о фамилии, то она-то как раз была у Николая Николаевича не собственная, а самая что ни на есть фиктивная. Собственная же его фамилия была Пшибышевский. То, что произошло с его фамилией и ее носителем — дедом Николая Николаевича, могло произойти только в советской державе, и нигде больше, по причине необъятных ее просторов и разгулявшегося на этих просторах строгого режима. Дед Николая, молодой польский профессор Пшибышевский, прибыл в Советскую Россию потому, что очень сочувствовал коммунистической идее, за что и был расстрелян спустя несколько лет по приговору коммунистического суда и руками судебного исполнителя — члена ВКП(б). Это сейчас легко говорить: так им, коммунягам, и надо, пережрали друг друга, как пауки в банке. Но если идея о скором и очень светлом будущем сумела охмурить едва ли не половину человечества, то, значит, в ней что-то завораживающее было. И как знать, не вернется ли она к нам еще и еще на новых поворотах истории. Отец Николая Николаевича хранил, как главную реликвию, несколько листочков, исписанных торопливой рукой деда. Листочки эти были написаны не для ЧК, НКВД, ГПУ и КГБ, или как там еще называлась в те годы карающая и расстрельная организация. Листочки дед писал ему, маленькому сыну, на вырост, лично. А в них клялся в любви не к жене, не к сыну, а к великой идее пролетарской революции и к самому товарищу Сталину. Мол, тебе будут говорить, что я плохо любил товарища Сталина, а ты им не верь — я любил его всем своим пламенным сердцем. При этом дед был не какой-нибудь профессиональный агитатор и пропагандист, нет, он был биохимиком. А писал он в тот час, когда понял, что за ним вот-вот придут. Это было, возможно, единственное, что он правильно понял, живя в стране, которую выбрал родиной из-за того, что настоящая родина, Польша, по его мнению, была слишком далека от великой и светлой идеи. Деда загребли в тридцать девятом году по договоренности советского Молотова с гитлеровским Риббентропом. В тот год загребали всех поляков. А тех, кто был слишком идейным, чтобы не очень мучились из-за лишения иллюзий, спешно расстреливали. Его бы и расстреляли одного, но он имел глупость жениться на юной русской студенточке, а студенточка имела глупость родить ему сына: Студентку, скорей всего, просто отправили бы в ссылку, но она тоже была очень идейной комсомолкой и, обидевшись во время допроса на следователя, вмазала ему пощечину. Через несколько дней следователи попросту забили ее во время очередного допроса. У бабушки-студентки, которая так никогда и не стала натуральной бабушкой, была подруга. Эта подруга успела унести к себе домой трехлетнего пацаненка с опасной фамилией Пшибышевский. Иначе его бы утром отвезли в спецприемник. А дальше началась некая детективная история, герои которой, рискуя жизнью, спасали этого маленького поляка. Мать подруги значилась какой-то шишкой в исполкоме. Подруга с матерью устроили так, будто этот ребенок, рожденный неизвестно кем и где, подобран на вокзале. А раз родителей ребенка среди отъезжающих и приезжающих отыскать не удалось, подруга его усыновила, одарив новой фамилией. Так удача впервые села ему на плечо, превратив трехлетнего Збышека Пшибышевского в Колю Горюнова. Зато с приемной матери строгая власть спросила за ее альтруистический поступок сполна. К пятидесятому году та, что была исполкомовской шишкой и героически отстаивала Ленинград, уже сама была расстреляна в одной компании с пламенными защитниками блокадного города Попковым и Кузнецовым. Но дочь, которая успела родить сыну Коле еще и сестренку, не трогали. Может быть, потому, что она жила отдельно от матери, или потому, что ее муж, молодой лейтенант, погиб во время штурма рейхстага. Друзья-однополчане даже уверяли в письме, что именно он совершил историческое деяние — первым повесил штурмовой флаг на здание, которое отчего-то считали символом нацистской державы. Но Сталину в те дни нужны были живые герои, потому что мертвых у него и так было в достатке. Все это приемная мать с гордостью пересказала соседке. Заодно добавив и детективную историю о появлении добрачного мальчика. А та, не будь дурой, немедленно написала соответствующий донос в нужную организацию. В результате судьба по отношению к Коле исполнила то, от чего приемная мать спасала его целых десять лет. Его таки вместе с сестренкой отправили в детский дом, а мать — за клевету на Советскую Армию и укрывательство сына врагов народа — в лагеря. Соседка же получила прибавку в виде их комнаты. Все это нынешний Николай Николаевич узнал от своего отца, экс-Пшибышевского-младшего, а также от той подруги, которая приходилась ему приемной бабкой. Приемную бабку, подругу расстрелянной настоящей бабки, усыновившую малолетнего Пшибышевского, выпустили из лагерей после смерти великого вождя. Как реабилитированную, ее вернули на прежнее место работы, только уже не шишкой средней величины, а уборщицей. Однако она и тут скоро сделала карьеру, став председателем профсоюза туалетно- технических работников. В ту эпоху Николай Николаевич только родился, и никто не догадывался о его необыкновенной везучести, которая со временем сделалась легендарной. Это только у российского специалиста, для которого выезд в дальнее зарубежье за счет каких-нибудь Соросов или Макартуров является праздником души, любой международный конгресс вызывает бурю волнений и тайных надежд. А ну как он, Иванов-Петров и вдобавок Сидоров, так поразит собравшихся своим сообщением, что его немедленно пригласят на работу в лаборатории Германии, Голландии или даже Австралии и Канады. В этом деле есть особые мастера и мастерицы по окучиванию западных знаменитостей, постоянно отхватывающие гранты для работы то тут, то там. Для иностранных же профессоров эти волнения непонятны, а такие конгрессы — заурядная повседневность. Николаю Николаевичу порой казалось, что иностранцы только тем и занимаются, что переезжают из страны в страну, с одного конгресса на другой. Им это все равно что нашим — съездить из Мурманска в Оленегорск или из Владимира в Иваново. Кстати, и расстояния вполне соотносятся. Но Николай Николаевич был специалистом российским и потому, идя во дворец Белосельских-Белозерских, что на Невском проспекте у Аничкова моста, нес в своей душе букет тайных надежд. Шесть лет назад он уже попал в обойму везунчиков и отработал год в прекрасно оснащенном научном центре в Голландии, в Гронингене. На этом его везение тогда и пресеклось. Он вернулся в Россию с полным ноутбуком собственных и совместных статей, с двумя почти готовыми монографиями, написанной начерно докторской диссертацией и полным чемоданом надежд. Все оборвалось в день объявления приговора в обшарпанном здании районного суда.

Происхождение Костика

Звезда петербургского телеэкрана Анна Филипповна Костикова уныло смотрела в блокнот на список знакомых, которые могли бы ей ссудить деньги — много и надолго. С одной стороны, этот неизвестный «доброжелатель», а попросту шантажист, уж очень дешево оценил ее репутацию — всего в пять тысяч долларов. Но с другой — таких денег единовременно она никогда даже и не видела. Деньги были необходимы, чтобы выкупить видеокассету, на которой были записаны она и Костик. Как этому подлецу, который смеет называть себя доброжелателем, удалось записать то, чего не мог узнать ни один человек в мире, она не могла сообразить, да и не пыталась, потому что при одной мысли обо всем этом ее охватывал звериный ужас. А надо было казаться легкой, веселой и спокойной. Это только наивным телезрителям, с утра до вечера смотрящим в ящик, ее вид может показаться простым и почти домашним. На самом деле перед каждой передачей над ее уютным имиджем колдовали около часа. Многоопытная гримерша Валечка собирала ее прическу волосок к волоску — и все только для того, чтобы в кадре у нее был самый естественный вид. И для того же самого естественного вида ее подпудривали, подрумянивали, подкрашивали. И точно так же трудились осветители, операторы. Эти незримые маги экрана любую красавицу могли в кадре поднести как уродину, и наоборот — выбрать такой угол, что жуткая страшила оказывалась обаятельнейшим существом, хоть немедленно отсылай ее в качестве невесты к Дэвиду Копперфилду. Пока Валечка укладывала ее волосы, рядом крутилась режиссер Ёлка Павленкова. Анна Филипповна в первые дни обращалась к ней только на «вы» и, демонстрируя отличную дикцию, легко выговаривала «Елена Всеволодовна». Режиссер Павленкова была для каждого в редакции «своим парнем», и уже через месяц Анна Филипповна поддалась ее напору и стала звать как все: Ёлка. — Ёлка, не знаешь, кто бы мог одолжить денег? — Анна Филипповна решилась спросить у нее у первой. — Сколько?! — И Павленкова с готовностью схватилась за сумку. — Много. Тысячу. — Всю сумму Анна Филипповна назвать не решилась. — Если рублей — хоть сейчас, а баксов — надо подумать. — Долларов, — с грустью призналась Анна Филипповна. — Анечка, поставь голову как была, — строго потребовала гримерша. — Я все думаю, Анька, чего ты любовника не заводишь? — Не знаю… — Смотри, какая ты у нас юная, красивая. Мужики, чтоб тебя увидеть, весь вечер глаза на экран пялят. Заведи себе богатого любовника, и привет вам, птицы! — Ну что ты, Елка, такое говоришь? У нее сын взрослый. — Так он же в армии. Кстати, как он там, в Чечне? — Нормально. — Я всем говорю: быть любовницей — это же так хорошо! Он с тебя каждую пушинку сдувает, дорогие подарки дарит! Насчет денег — только намекнешь, сразу выложит. Правда, Ань! Давай я тебе любовника найду. И все твои проблемы сразу побоку. Хочешь? — Ой, не надо! — испугалась Анна Филипповна. Энергичная Павленкова и в самом деле могла немедленно приступить к выполнению поставленной задачи. Хотя сама она, насколько было известно всем в редакции, пребывала в основном в полном одиночестве. Мужчин ее напор, пусть даже всегда наполненный желанием немедленно сделать большое и доброе, отпугивал. К счастью, ее позвали, гримерша тоже закончила свое дело, и Анна Филипповна могла немного побыть одна, чтобы войти в состояние. Уж сколько у нее прошло передач, а перед каждой возникала минута страха, словно она заглядывала в пропасть. В эту минуту ее и шатало, и тошнило. Но удивительно — стоило ей оказаться в кадре, как мгновенно страх исчезал, она становилась внутренне собранной, а внешне — такой, какой ее привыкли видеть, милой, доброжелательной и поразительно уютной. Идеалом умной, любящей и любимой подруги, а точнее — жены. И это при всем при том, что женой в юридическом смысле этого слова в свои тридцать семь Анна Филипповна никогда не была. Ни минуточки.

***

Ни один человек, до тех пор пока сам не превращается в родителя, не догадывается, сколько волнений, мук, радостей и страданий переносит мать для того, чтобы новорожденный комочек превратился в полноценного члена людского сообщества. В этом смысле Костик был у Анны Филипповны идеальным ребенком. Она забеременела им нечаянно и по доброте душевной. Окончив школу с золотой медалью, она раньше других поступила в университет и шла однажды домой. А по дороге встретила одноклассника Диму Голубева. В Диму влюблялись по очереди девочки из всех параллельных классов. Про его необыкновенную мужскую красоту они даже читали на вечере стихи. И когда он шел с очередной удачницей из школы, она смотрела на остальных так гордо, словно только что отхватила главную премию всех времен и народов. Аня тоже успела влюбиться в него уже давно, но была уверена, что он никогда об этом не догадается и на нее не посмотрит. А он не только посмотрел, но даже пошел с ней вместе в тот момент, когда она возвращалась домой. — Тебе хорошо, ты уже поступила, а меня через три дня в армию забирают. — Почему? — испугалась Анечка. — Потому. Сочинение провалил. Все, труба. Анины родители были на даче, и Дима зашел к ней домой. Он угостил ее сигаретой, и она впервые в жизни закурила. Потом он сказал, что вообще-то со всеми девочками он только прикидывался, а на самом деле ему всегда нравилась она. Она ему не поверила, но он сказал, что вот ведь как — через три дня уходить в армию, а у него, кроме нее, никого. И ей стало его жалко. Потом они стали целоваться. Да так, что у нее закружился перед глазами весь мир. Хотя вроде бы глаза она закрывала. — А ты — страстная, — похвалил он. — Смотри-ка, сразу и не догадаешься! Потом он сказал, что останется у нее на ночь. Если бы она не знала, что у него через три дня армия, скорей всего, ничего бы между ними и не было. Но ей было так его жалко и такую она испытывала к нему нежность! А еще ей так хорошо было с ним! — Я тебе сразу напишу, как узнаю номер части, — сказал он утром. — И это… дай свою фотокарточку на память. Есть у тебя? Ну и напиши там что-нибудь такое: «Люблю сердечно, помни вечно». Чтоб я в трудные минуты воинской службы… В то утро Аня была счастлива исполнить все, о чем бы он ее ни попросил. Позвал бы взять банк — она бы и на это пошла. Она проводила его до метро и побежала домой — застирывать простыню. И никто на улице даже не догадывался о том преображении, которое с ней случилось. А месяца через два она догадалась о том, что преображение продолжается. Анна Филипповна открывала почтовый ящик в подъезде по нескольку раз на дню. Но красавец Дима Голубев не прислал письма из армии ни через неделю, ни через месяц. Лишь позже она узнала от других одноклассников, что его вовсе не забирали в армию. По крайней мере, в тот месяц. Весенний призыв кончился, а осенний еще не начался. Но было бы лучше, если бы забрали. Армия, возможно, сохранила бы ему жизнь. Диму нашли в середине лета прибитым к береговой отмели на озере за Зеленогорском. Он нырнул с высокого берега, ударился головой о камень и не показался на поверхности. Компания, с которой он приехал купаться, привыкла к его частым приколам. Немного подождав, пока он вынырнет, все отправились по домам, решив, что он давно уже на берегу и, скорей всего, встретит их у своей дачи. И Анна Филипповна так и не узнала, насколько было близко к истине все, что он говорил ей в тот их единственный вечер. Она ходила в институт, на лекции, на физкультуру. И никто по-прежнему ни о чем не догадывался. Даже родители. Как рассказать им, она не представляла, если даже ее возвращение домой после десяти вечера становилось событием чрезвычайным и обсуждалось всю следующую неделю. Она еще надеялась, что вдруг как-нибудь все само собой рассосется. Одновременно у подруг как бы невзначай узнавала о разных подпольных абортах. Но про них рассказывали ужасные истории, и идти по адресам было страшно. Да и денег, которые полагалось платить, тоже не было. Наконец она открылась бывшей однокласснице, которую звали Лена Каравай. — Ну ты даешь, мать! — сказала то ли с завистью, то ли с ужасом Ленка. — У тебя уже все сроки вышли. Аня сидела сжавшись и закрыв лицо руками в своей комнате, а Ленка решительно доводила все до сведения матери: — Марина Андреевна, вы только не волнуйтесь, ничего страшного не случилось, это сейчас со многими девочками бывает. Мне кажется, что ваша Аня немножечко беременна. Анна Филипповна чуть не завыла в голос, слушая безумные эти слова. Известно, что казнь не так страшна, как ее ожидание. Родители не умерли и не поседели. С ними даже не случилось сердечного приступа. И они не выгнали дочь из дому вон. Мало того, они и слушать не желали об аборте. Аня была у них поздним и чересчур долгожданным ребенком — родилась, когда они все надежды потеряли, но зато приобрели горький опыт бездетной семьи. Если бы не они, Анна Филипповна не представляла, как бы кончила институт. Скорей всего не кончила бы. А с ними, точнее, с матерью, которая жаждала превратиться в бабушку, она даже не брала академический отпуск. Не стала скрывать она и имя красавца Димы. Отец, пожилой изобретатель, носящий толстые