Рука Джотто

Пирс Рука Джотто

Вычитка Владимир «Рука Джотто»: АСТ, Люкс; Москва; 2005 ISBN 5-17-029677-0, 5-9660-1335-7 Оригинал: Iain Pears, “Giotto's Hand” Перевод: Г. Веснина

Аннотация

Генерал Боттандо уверен — легендарный похититель произведений искусства по прозвищу Джотто вернулся в «бизнес» — и именно он совершил целую серию дерзких краж ШЕДЕВРОВ живописи. Однако единственная зацепка — исповедь умирающей женщины — не кажется коллегам генерала достойной внимания. Чтобы подтвердить версию Боттандо, к делу подключаются английский искусствовед Джонатан Аргайл и следователь Флавия ди Стефано. И первое, что их ожидает, — загадочное убийство…

Йен Пирс Рука Джотто

ГЛАВА 1

В одно прекрасное июльское утро роковое письмо с римским штемпелем оказалось на третьем этаже Национального управления по борьбе с кражами произведений искусства и легло на рабочий стол генерала Таддео Боттандо. Оно положило начало грандиозному разоблачению теневого английского дельца от искусства Джеффри Форстера, выдающегося вора своего поколения. Самое безнадежное дело в карьере Боттандо обернулось самой великой его победой. Сначала эта маленькая ручная граната просто лежала на столе, ожидая своей очереди в ряду мелких рутинных дел, совершаемых генералом каждое утро. Пытаясь стряхнуть с себя остатки сонного оцепенения, он, как всегда, полил цветы, изучил свежие газеты и выпил чашечку кофе, регулярно поставляемого в его офис из бара, расположенного на другой стороне площади Святого Игнасия. Потом сел разгребать входящую почту. Он перелопатил целую гору разнообразных посланий, пока наконец в 8.45 не взял в руки обычный дешевый конверт. Боттандо вскрыл его без особого волнения; адрес был написан нетвердой старческой рукой — верный признак того, что чтение письма окажется пустой тратой времени. Практически у любого государственного учреждения есть своя коллекция осаждающих его сумасшедших типов, и Национальное управление по борьбе с кражами произведений искусства не являлось в этом смысле исключением. У каждого сотрудника был свой любимец в этой пестрой, но в целом совершенно безобидной компании. Например, сам Боттандо выделял синьора из Тренто, объявившего себя новым воплощением Микеланджело. Он требовал, чтобы Флоренция вернула ему статую Давида, поскольку семейство Медичи в свое время недоплатило ему за шедевр. Флавия ди Стефано, отличавшаяся в последнее время весьма своеобразным чувством юмора — должно быть, заразилась от своего английского друга, — питала слабость к некоему типу, озабоченному положением мышей-полевок в Апулии. Этот тип угрожал залить вареньем монумент Витторио Эммануеле в Риме, рассчитывая привлечь внимание к волнующей его проблеме. С точки зрения Флавии, такой гастрономический терроризм значительно улучшил бы вид безобразного творения, и в любой другой стране правительство не поскупилось бы выдать грант на такое благое дело. Итак, Боттандо не ждал от письма никаких поразительных открытий. Откинувшись в кресле, он развернул листок и быстро пробежал его глазами. Затем нахмурился и отвел взгляд, словно пытаясь удержать ускользающее воспоминание, потом снова вернулся к началу и прочитал послание внимательнее. После чего взял телефонную трубку и попросил зайти Флавию.

«Многоуважаемый синьор! — Высокопарный стиль до сих пор сохранился в официальной итальянской переписке. — Я пишу Вам, чтобы признаться в одном преступлении. Я стала соучастницей кражи картины из палаццо Страга во Флоренции. Это преступление, в котором я добровольно сознаюсь, имело место в июле 1963 года. Да простит меня Господь, ибо я себя простить не могу. С глубочайшим и почтительнейшим уважением, Мария Фанселли».

Флавия прочитала письмо с полным безразличием, потом прочитала еще раз, пытаясь понять, чем оно могло заинтересовать шефа. Откинув назад длинные светлые волосы, девушка задумчиво потерла ладошкой кончик носа и вынесла окончательный вердикт: — Ха! Ну и что тут особенного? Боттандо медленно покачал головой: — Кое-что. Возможно. — Почему вы так думаете? — Мой возраст имеет некоторые преимущества, — важно заметил он. — Например, мне известны факты, которых юные создания вроде тебя не могут знать хотя бы в силу того, что их тогда не было на свете. — На прошлой неделе стукнуло тридцать три. — Хорошо, создания среднего возраста, если тебе так больше нравится. И словосочетание «палаццо Страга» для меня не пустой звук. Боттандо зажал в зубах ручку, нахмурился, посмотрел в потолок. — Хм. Страга. Флоренция. Тысяча девятьсот шестьдесят третий. Картина. Он уставился в окно, а Флавия терпеливо ждала, гадая, скажет он ей в конце концов, что у него на уме, или нет. — Ха! — издал он радостный возглас по прошествии нескольких минут. — Вспомнил. Не могла бы ты порыться в ящике старых дел, моя дорогая? Под ящиком подразумевался небольшой плетенный из лозы шкафчик, а старыми делами Боттандо скромно именовал дела с минимальными шансами на раскрытие. Шкафчик был полон. Флавия встала, собираясь исполнить приказание. — Должна заметить, — скептически произнесла она, — что не очень доверяю вашей памяти. Вы уверены в своих предположениях? Боттандо отмахнулся. — Ищи, — сказал он, — с памятью у меня все в порядке. Мы, старые динозавры… Флавия не дослушала. Через полчаса, задыхаясь от пыли и злости, девушка вынырнула из подвала. Вернувшись в кабинет Боттандо, она начала было жаловаться, но расчихалась и молча бросила большую пухлую папку ему на стол. — Да благословит тебя Бог, дорогая, — прочувствованно сказал Боттандо. Флавия снова оглушительно чихнула. — Это все вы виноваты, — упрекнула она, продолжая чихать. — В этих развалинах невозможно что-то найти. Папку я обнаружила совершенно случайно, и то только потому, что целая стопка съехала с полки и рассыпалась по всему полу. — Главное, что ты нашла ее. — Хм. Между прочим, она хранилась в разделе «Джотто». Где логика? При чем тут «Джотто»? — О-о, — обрадовался Боттандо, — «Джотто»! Вот почему я вспомнил! — Что? — Он был настоящим гением, — с легкой улыбкой ответил Боттандо. Флавия ехидно фыркнула. — Я имею в виду другого «Джотто». Ах, это был человек с выдающимися способностями — дерзкий до умопомрачения, неуловимый, как невидимка. Хитрый, ловкий, умный — второго такого, увы, не найти. Флавия ответила ему неодобрительным взглядом: ей не нравилось, когда Боттандо выражался высокопарным стилем. — Пару лет назад, в тихий летний денек этого человека посетил каприз, — продолжил Боттандо. — И что же? Наутро из Милана исчез Веласкес. Да, когда же это было? Ну точно. В девяносто втором. Флавия удивленно вскинула голову: — Веласкес? Тот портрет из коллекции Каллеоне? Он кивнул: — Тот самый. Тогда очень кстати сломалась сигнализация, и злоумышленник спокойно вошел в здание, взял картину и удалился. Все было сработано чисто и быстро. Его выбор пал на портрет юной Франчески Арунта, и с тех пор картину больше никто не видел, а два года — достаточный срок, чтобы вещь исчезла навсегда. Хороший был портрет, и, если не ошибаюсь, от него не осталось даже репродукции. — Как?! — Да. Странно, верно? Вот ведь люди — вечно сталкиваешься с их беспечностью. Кстати, это наводит меня на мысль. В галерее было множество картин, но взяли именно ту, которая по чьей-то халатности не была сфотографирована. Остался только снимок девятнадцатого века, но он, конечно, не в счет. Если хочешь, взгляни, он висит у меня на доске. На доске в дальнем углу кабинета висели фотографии из так называемого «дьявольского списка» вещей, пропавших бесследно. Флавия подошла посмотреть. Старая, слегка помятая карточка с изображением картины была частично закрыта снимком золотого потира четырнадцатого века, который, по глубокому убеждению Флавии, давно расплавили и продали на вес. «Такую фотографию ни один суд не примет», — с сожалением подумала девушка. Но общее представление о картине она все же давала. — Взявшись за это дело, я сразу понял: ничего хорошего оно мне не сулит, — продолжил рассказ Боттандо, — и не только потому, что Каллеоне, лишившись жемчужины своей коллекции, мог поднять на ноги всю просвещенную общественность — собственно говоря, он так и поступил. Меня огорчало другое: преступник не оставил нам ни малейшей зацепки. Он не был связан со скупщиками краденого и не принадлежал к известным нам бандам. Ни один источник информации в криминальных кругах не смог сообщить о нем никаких сведений. Тем не менее характер совершенного преступления говорил за то, что картину похитил настоящий профессионал. От безысходности я начал перелистывать старые дела, прикидывая, кто из бывших фигурантов мог совершить эту кражу, и неожиданно наткнулся на список бесследно похищенных картин, от которых также не осталось никаких фотографий. Я объединил эти кражи в одно дело — вот откуда такая толстая папка — и сделал несколько запросов. Из полученных ответов я не узнал ничего существенно нового. Тогда я попытался взглянуть на дело беспристрастным взглядом, чтобы трезво оценить свои шансы на успех, и понял, что трачу время впустую. — Действительно, трезвая мысль, — одобрила Флавия, усаживаясь на диван. — Может быть, не стоит начинать все сначала? — Теоретически я был прав, отказавшись от продолжения расследования. Но теория — одно, а жизнь, как показывает практика… Видишь ли, когда я начинаю думать об этом деле, мне на ум приходит только один человек. Мне нравится называть его «Джотто»… — Почему? Боттандо улыбнулся: — Потому что мы почти ничего не знаем о Джотто, кроме того, что он был величайшим художником своего времени. Нет никаких сведений о том, каким он был человеком, была ли у него семья… О своем неуловимом преступнике я также знал только то, что он настоящий профи. Так вот, этому невидимке я приписываю три десятка краж, совершенных с шестьдесят третьего года. География его деятельности охватывает как минимум четыре страны, и в каждом случае он похищал картины, с которых не было сделано репродукций. При этом ни одно полицейское подразделение не имело о нем никаких сведений и даже намеков на его существование. Ни один скупщик краденого не имел о нем ни малейшего понятия. И ни одна из похищенных им работ больше нигде не всплывала. — Хм… — Я сдался, когда карабинеры в ответ на мой запрос сообщили, что полгода назад арестовали некоего Джакомо Сандано за кражу, которую я приписывал «Джотто». Ты помнишь Сандано? — Этот вор-неудачник? — Ну да. Он умыкнул из Падуи полотно Фра Анджелико и, конечно же, сразу попался. По моим подсчетам, в год ограбления палаццо Страга ему исполнилось три года, так что по возрасту он никак не годился на роль моего «Джотто», не говоря уж о других его качествах. Арест Сандано явился для меня лучшим доказательством того, что я ошибался, и я отложил это дело до лучших времен… Папка «Джотто» уже два года пылится в подвале, и, судя по всему, там ей и место… — Доброе утро, генерал. Голос раздался из-за слегка приоткрытой двери. Вслед за ним в комнату просочилось небольшое компактное тело его обладателя. Мужчина с лицом хорошо откормленного сиамского кота сиял от удовольствия. Боттандо радушно улыбнулся в ответ, но Флавии улыбка показалась немного искусственной. — Доброе утро, доктор, — произнес генерал. — Как я рад вас видеть! Доктор Коррадо Арган был из тех людей, которые периодически возникают в любой крупной организации с единственной целью: сделать жизнь отдельных ее членов невыносимой. Начинал он как историк-искусствовед и благодаря этому факту мог щеголять перед всеми своим интеллектуальным превосходством и приставкой «доктор». Но серьезным искусствоведом он так и не стал. Понимая, что ученое сообщество никогда не доверит ему важную тему, он решил приложить свои силы в бюрократической системе, избрав для этого культурный фонд — абсолютно аморфную организацию, призванную охранять национальное наследие. С изумительной легкостью он довел эту организацию до состояния полного хаоса, после чего вдруг преисполнился негодованием в связи с бесконечными хищениями национальных культурных ценностей и решил, что только его мощный интеллект поможет полиции справиться с этим отвратительным явлением. Он был не первым, кто так считал, но, следует отдать ему должное, вступил в борьбу с огромным энтузиазмом. Результатов его деятельность не принесла, зато нервы он всем потрепал изрядно. Боттандо был не новичок в своем деле и привык к тому, что сверху на него дождем сыплются приказы, советы, рекомендации и страстные призывы «действовать, а не сидеть сложа руки». Долгий опыт научил его безропотно соглашаться с критикой, благодарить авторов рекомендаций за помощь в работе и выбрасывать их послания в мусорную корзину. Но он был совершенно не готов к тому, чтобы непрошеный наблюдатель вламывался к нему в кабинет, занимая его жизненное пространство, и подолгу сидел там, составляя пространные отчеты, основанные на ежедневных рапортах сотрудников о проделанной работе. А именно этим омерзительный Арган и занимался. Вот уже шесть месяцев как он совался во все дела, сидел на собраниях — с трубкой во рту, высокомерно поглядывая на всех и делая в блокноте пометки, которые ревниво скрывал от посторонних глаз. При этом он беспрестанно бормотал себе под нос обличительные фразы вроде «в этом отделе никому нет дела до разработки глобальной концепции». Боттандо слишком поздно заметил опасность, исходящую от этого человека, за что теперь горько расплачивался. Арган казался ему нелепым опереточным персонажем, и долгое время он не принимал его в расчет. Лишь после того, как однажды поздним вечером секретарша Боттандо произвела шпионскую операцию в кабинете Аргана и принесла шефу пачку распечаток его кляуз вышестоящему начальству, он наконец понял весь масштаб вставшей перед ним проблемы. Вкратце суть ее была такова: Арган жаждал заполучить его место и ради этого был готов на многое. В своих жалобах он налегал на то, что в наше время, когда растет международная преступность, старые методы расследования (читай — старый полицейский, а конкретно — Таддео Боттандо) никуда не годятся. Национальное управление следует реорганизовать в новое (и более дешевое) формирование, поставив во главе опытного управленца (то бишь его самого), способного более эффективно размещать ассигнованные государством и налогоплательщиками средства. И ни слова о поимке преступников и возвращении утраченных ценностей. Естественно, после этого случая разразилась война — тихая цивилизованная холодная война. Самым правильным и естественным шагом было бы выгнать негодяя, но это нужно было делать раньше — до того, как Арган успел вникнуть в тонкости работы управления. Боттандо прозрел слишком поздно. Теперь противник мог сказать, что его выгнали из страха разоблачения. Пришлось ограничиться полумерой: по мере возможности Боттандо сливал противнику ложную информацию в надежде выставить его в дурацком виде. К несчастью, Арган, как всякий историк-искусствовед, совершенно не придавал значения фактам и продолжал действовать согласно своим лозунгам. В этой войне Боттандо представлял полицейское управление, воспринимавшее дилетантов как самых злейших своих врагов. Арган же выступал на стороне бюрократического аппарата, где свято верили в то, что эффективность любой организации определяется исключительно количеством изведенной бумаги. Денежные средства находились в руках последних, и с этим приходилось считаться. В последний месяц Боттандо старался избегать прямых столкновений с противником. Арган полностью завладел набором таких правильных слов, как «эффективность», «результаты», «окупаемость средств», «активные действия», поэтому на его фоне любое высказывание Боттандо казалось вялым, несовременным и неуместным. Ему оставалось только рычать от бессильной злости в своем кабинете и страстно ждать, когда противник оступится и сделает неверный шаг. Однако его ожидания были бесплодны: Арган не мог ошибиться в силу того, что ничего не делал — он только наблюдал за другими и с оттенком превосходства поучал, как это можно было бы сделать лучше. — И как мы себя чувствуем сегодня утром? — поинтересовалось это ходячее оскорбление всего полицейского управления. — Все печетесь о раскрытии преступлений, как я вижу. Прошу прощения — не смог удержаться и немного послушал ваш занимательный рассказ о проделанной детективной работе по делу «Джотто». Боттандо скривился: — Надеюсь, вы сочли его поучительным? — Весьма, весьма. Кстати, вы слышали? Сегодня ночью украли этрусские статуэтки с места археологических раскопок. Это было его постоянной практикой: появившись в управлении, он первым делом просматривал сводку ночных происшествий, чтобы немедленно поразить всех своей осведомленностью. Боттандо еще не слышал об ограблении, однако не моргнув глазом твердо ответил: — Да, я в курсе. Но мы не можем ничего предпринять, пока не получим полный список похищенного. — Сколько раз его выручала эта фраза. — Я полагаю, нам следует подключиться немного раньше. Отличное дело, как раз для нашего управления. Мы не должны забывать о профиле нашего учреждения. И уничтожение национального наследия посредством порчи достопримечательностей, имеющих важнейшее историческое значение… И пошел, и поехал… он поучал его, словно пятилетнего ребенка… — это было еще одним из его недостатков, как однажды вечером, сидя в баре, мрачно заметил Боттандо сочувствующему коллеге из управления по борьбе с коррупцией. В действительности Аргану было абсолютно наплевать, насколько эффективно работало управление. Прирожденный администратор, он заботился лишь о внешнем впечатлении. — Я думаю, нам пока не стоит подключаться, — сухо возразил Боттандо, видя, что Арган опять сел на своего конька. — Если, конечно, мы не хотим заслужить репутацию людей, сующих нос не в свое дело. Но если вам так хочется, я звякну в карабинерию и скажу, что господин Арган непременно хочет взять дело под свой личный контроль… — Ох, нет. Разумеется, я полагаюсь на ваш опыт, — мгновенно пошел на попятную Арган. Он был слишком умен, чтобы так легко попасться на удочку. — Да, — вспомнил он, — а о чем это вы здесь совещались с прелестной синьориной? Прелестная синьорина скрипнула зубами, Боттандо широко улыбнулся. Арган вел непрерывную работу по вербовке сотрудников в свой лагерь. В отношении Флавии он определенно не преуспел, и все же находились люди… — Мы с прелестной синьориной планировали день, — любезно ответил Боттандо. — Это ваш план? — небрежно бросил Арган, подцепив со стола письмо синьоры Фанселли. — Я настоятельно прошу вас не трогать мою почту без моего разрешения. — Простите. — Виновато улыбнувшись, Арган положил письмо на место и пристроился на диване рядом с Флавией. Она тут же встала. — Я полагаю, вы не станете заниматься сейчас делом «Джотто». Ведь прошло уже тридцать лет. В любом случае это не к спеху. — Для нас преступления не имеют срока давности, — напыщенно возразил Боттандо. — Но некоторые требуют более быстрой реакции, верно? — настаивал Арган. — Поэтому тратить свои силы на дело тридцатилетней давности, оставляя без внимания ограбление, произошедшее минувшей ночью… «Это все равно, что спорить со стенкой», — подумал Боттандо. — Сколько раз я должен вам повторять, что раскрытие преступлений для нас не главное? — теряя терпение, сказал он. — Возврат ценностей — вот наша задача! Когда появляется возможность вернуть великую картину, мы не смотрим, пропала она вчера ночью или тридцать лет назад, или даже сто. И если мы упустим такую возможность, не сделав элементарной проверки фактов, то нарушим основной принцип работы управления. — Конечно, — промурлыкал Арган с подозрительным смирением. — Вы здесь командуете, генерал. Только вы. И на этой двусмысленной фразе он завершил свой визит. Прошло немало времени, прежде чем Боттандо успокоился. И только тогда он заметил, что вместе с Арганом исчезла значительная часть документов из папки «Джотто».

— Нет, мне это совсем не нравится, — озабоченно сказал Джонатан Аргайл. Они сидели на балконе своей небольшой квартирки и смотрели, как медленно садится солнце. — Ты должна поставить его на место. За ужином Флавия долго рассказывала о кознях Коррадо Аргана. Очень трудно забыть о работе, едва переступив порог дома, когда ты почти все утро успокаивала шефа и убеждала его, что, яростно топая ногами, он ничего не добьется. В борьбе с Арганом можно опираться только на трезвый расчет. — А кстати, о какой картине шла речь в письме? — спросил Аргайл. — Она представляет какую-то ценность? Флавия покачала головой: — Насколько я поняла, это Уччелло, «Мадонна с младенцем». Но наверняка сказать невозможно. От нее не осталось ни копий, ни фотографии, а словесное описание не дает точного представления. — И ты намерена заняться этим безнадежным делом? — Ну конечно. — Ты слишком ответственно относишься к работе, Флавия. — Нет, вовсе нет. Это вопрос принципа. Арган не хочет, чтобы Боттандо занимался «Джотто», поэтому Боттандо непременно займется им. Должен же он доказать свою правоту. Он не может отказаться от поисков, не попытавшись приподнять хотя бы один камень. Сделать так означало бы проявить небрежность даже по его собственным, не очень строгим, стандартам. Аргайл кивнул, потом встал и пошел мыть посуду. Сколько мух сегодня вечером! — Ты знаешь, когда-нибудь упрямство доведет его до неприятностей, — глубокомысленно изрек он. — Зачем он все время ершится? Флавия улыбнулась: — Сразу видно: ты никогда не работал в большом коллективе. Арган — дурак, но людей некомпетентных его самоуверенность вводит в заблуждение. Поэтому у многих он пользуется авторитетом. И чтобы поколебать его позиции, Боттандо приходится лезть из кожи. Такие вот дела. — Какое счастье, что я сам себе начальник. — Да, только имей в виду, что в отличие от тебя мы получаем зарплату даже тогда, когда ничего не делаем. В случае с Арганом вообще парадокс: чем меньше он работает, тем больше получает. Флавия затронула больную тему. Аргайл все еще надеялся, что где-то на свете есть человек, который купит у него хотя бы одну картину. Но время шло, а такой человек все не появлялся, и Аргайл начал всерьез подумывать об альтернативных видах заработка. Окончательный кризис наступил, когда он получил письмо из международного университета в Риме, где обучались не испорченные цивилизацией юноши и девушки, жаждущие изучать культуру и искусство. Университетский преподаватель истории нашел себе более высокооплачиваемую работу, и администрация университета прислала Аргайлу отчаянный призыв о помощи: не согласится ли он поработать у них года два, чтобы преподавать студентам период от Карраччи до Кановы? Флавия считала, что это предложение — лучшее решение всех его проблем, но Аргайл так не думал. Ему было непросто освоить ремесло торговца картинами, и бросить дело означало расписаться в своей профнепригодности. Кроме того, он не любил, когда его принуждали принять какое-то решение. И вообще преподавание представлялось ему слишком тяжелой работой. Чрезвычайно неприятное положение. В настоящий момент денег ему едва-едва хватало на относительно сносное существование. Для того чтобы вывести бизнес на другой уровень, нужно было покупать более дорогие картины, а для этого требовался хоть какой-то стартовый капитал. После нескольких месяцев беспрестанных жалоб на нехватку денег он решил съездить в Англию — спросить совета у одного старого знакомого и бывшего его работодателя. Флавия заметила, что в последнее время Аргайл стал замыкаться и уходить от обсуждения финансовых вопросов. Но она не привыкла так легко отступать. Ей было безразлично, сколько он зарабатывает, — ее раздражала его нерешительность. Приглашение из университета уже две недели лежало на столе без ответа, а он все никак не мог определиться. Обычно она не вмешивалась в его дела, однако сейчас решила отступить от своего правила. Ведь совершенно очевидно, что рано или поздно ему все равно придется принять решение; так зачем его откладывать? — А что это за история с «Джотто»? — Англичанин решил увести разговор в сторону от неприятной темы. — Да так, ерунда. Романтическая теория генерала. Он нафантазировал ее после того, как из Милана исчез Веласкес. — Это тот, которого он повесил на доску нераскрытых дел позапрошлым летом? Кажется, тогда еще возникли проблемы в министерстве? — Да, у владельца были большие связи в верхах. Конечно, жалко картину, но Боттандо правильно поступил, закрыв дело, — оно было совершенно безнадежным. В процессе следствия он начал поднимать старые дела и обнаружил, что в той же манере было совершено еще несколько краж. Каждый раз преступник выбирал старые коллекции и картины, не выставлявшиеся на аукцион как минимум несколько десятилетий. Он предпочитал картины, которые не были скопированы или сфотографированы и не имели четкого описания в каталогах. Небольшие полотна, представляющие огромную ценность; как правило, высокий Ренессанс — преступник явно разбирался в живописи. Все ограбления были совершены по-тихому: без взлома, без насилия, без малейшего ущерба окружающей обстановке, в считанные минуты. Похоже, он всегда точно знал расположение картин и никогда не распылялся на мелочи. Каждый раз он брал только одну картину. По мнению Боттандо, это свидетельствует о незаурядном уме, выдержке и ловкости. — Ну что ж, его рассуждения вполне логичны. Почему ты считаешь их фантазией? — Потому что они противоречат его собственной теории, которая гласит, что преступник не может обладать всеми этими качествами одновременно. И в этом он прав. Все грабители алчны, нетерпеливы, рассеянны и в большинстве своем не очень умны. Все они когда-нибудь попадаются, потому что, во-первых, много болтают, а во-вторых, их выдают их же сообщники. Я не верю в то, что какой-нибудь грабитель смог бы действовать целых тридцать лет, ни разу не проколовшись. Он не смог бы удержаться, чтобы не поведать миру о своих гениальных способностях. Кроме того, кража картин — всегда коллективное дело, одиночки в этой профессии не выживают. Короче, «Джотто» — фантом, созданный воображением Боттандо. Не беспокойся, он не тот человек, чтобы всерьез увлечься подобной чепухой. Лучше займись приготовлением кофе, дорогая.

ГЛАВА 2

Флавия отправилась в район Париоли по указанному в письме адресу. Она немало удивилась, когда адрес на дешевом конверте привел ее к роскошному дому престарелых, дороговизна которого, судя по богатой отделке и живописному парку, была вполне оправдана. Количество таких учреждений с каждым годом росло по мере того, как работа, нехватка жилья и современный образ жизни вытесняли родителей из домов их детей, и возвещало о том, что слово «мама» постепенно утрачивало для итальянцев свою святость. Флавия выбрала для визита раннее утро, рассчитывая вернуться в офис до наступления дневного пекла. Перед тем как войти в здание, она как следует рассмотрела его. Отполированные двери, мраморный пол — во всем чувствовалось, что здесь жильцам гарантированы тщательный уход, внимательная забота и высокая плата. По правде сказать, стиль письма и неровный почерк, свидетельствующие о плохом образовании отправительницы, никак не подготовили Флавию к тому, чтобы увидеть здание в дворцовом стиле. Первая заминка произошла в регистратуре. Деловитая медсестра ослепительно улыбнулась ей и сообщила, что для визитов еще слишком рано. Флавия предъявила удостоверение, но ее снова уведомили, что время для визитов неподходящее. Флавия попыталась втолковать девушке, что намерена повидать синьору Фанселли независимо от того, позволяют это правила или нет, как вдруг к их разговору присоединился священник, проходивший мимо по коридору. — Вы приехали по письму? — спросил он, представившись отцом Микеле и заверив медсестру, что присмотрит за посетительницей. — Она написала моему боссу, — ответила Флавия. — Он поручил мне побеседовать с ней. — Я так рад за синьору Фанселли, так рад. Воспоминания измучили ее, и она решила покаяться в содеянном. Если хотите, я провожу вас к синьоре. Флавия кивнула, и отец Микеле повел ее к выходу. — Утром большинство наших жильцов, хотя мы предпочитаем называть их гостями, вывозят на каталках в сад, чтобы они посидели на солнышке до наступления жары. Это просто поразительно, как с возрастом меняется физиология, — продолжил он, когда они пересекли тропинку и направились к небольшой купе деревьев. — В жару, когда большинство людей находятся на грани обморока, они просят, чтобы их получше укрыли пледом. — Синьора Фанселли очень богата? — спросила Флавия, думая о своем. — Проживание в таком месте должно стоить сумасшедших денег. — О Боже, вовсе нет. Она бедна как церковная крыса. Абсолютно плачевное положение. — Но как же тогда объяснить… — В Америке у нее есть сын, он и оплачивает ее пребывание здесь. Она поступила к нам несколько месяцев назад, когда у нее стало сдавать здоровье. Скорее всего здесь и умрет. Она уже притерпелась к этой мысли. Отец Микеле указал на хрупкую фигуру в инвалидном кресле. Женщина смотрела перед собой отсутствующим взглядом. — Ну вот, это она. Только, пожалуйста, помните: телом она очень слаба, но голова у нее в полном порядке. Она много спит, потому что ей дают сильные болеутоляющие средства. Иногда ее внимание рассеивается, но на интеллекте это никак не отражается. И пожалуйста, постарайтесь не волновать ее. Отец Микеле сказал правду, подумала Флавия, приблизившись к женщине. Болезненная бледность, высохшие как спички руки, тонкие редкие волосы — все говорило о том, что ей недолго осталось жить на этом свете. Когда Флавия назвала свое имя, женщина попыталась сосредоточиться, что стоило ей видимых усилий. — Синьора Фанселли? Я пришла по письму, которое вы нам прислали, — начала Флавия. — О картине. Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. — Ах да, — сказала женщина, пытаясь сфокусировать взгляд на лице Флавии. — Я писала вам, верно? Это было очень давно? — Вы признались в краже. Честно скажу, мне это кажется невероятным. — Я устала жить с таким бременем на совести, — сказала синьора Фанселли. — За тридцать лет мне так и не удалось забыть о своем преступлении. Я рада, что у меня появилась возможность рассказать вам о нем. Какой бы ни была расплата. Учитывая ее состояние и неторопливость итальянского правосудия, расплата вряд ли будет слишком большой, подумала Флавия, во всяком случае, не на этом свете. Женщине было не так уж много лет — слегка за шестьдесят, но силы ее таяли на глазах. — Я готова вас выслушать. Наступило долгое молчание — синьора Фанселли пыталась собраться с мыслями. — Тогда я не знала, что оказалась соучастницей кражи. Если бы я понимала, то никогда не пошла бы на это. У меня не было денег — что правда, то правда, но я никогда, никогда не совершила бы бесчестный поступок. Надеюсь, вы верите мне? Флавия благожелательно кивнула. Пока не прозвучало ничего определенного, что требовало бы дополнительных вопросов. — Я выросла в бедной семье, замуж не вышла, обо мне некому было позаботиться. Окончив школу, я пошла работать горничной, а проще говоря, уборщицей. Я работала сразу в двух местах — в школе для иностранцев, которую возглавляла синьора делла Куэрция, и в доме семьи Страга. Это было во Флоренции. Или я уже говорила? Часы показывали одиннадцать, а солнце уже припекало вовсю, даже в тени было жарко. Наступила летняя пора, когда солнце перестает радовать и каждый думает только о том, как бы спрятаться от него. Все уже выбились из сил от невыносимого зноя, а ведь лето еще не в самом разгаре, подумала Флавия. Жара подействовала на нее усыпляюще: подбородок ее опускался все ниже и ниже, внимание рассеивалось и только мысль о том, что она начинает потеть, заставила ее встряхнуться. — Да, я хотела выйти замуж, — долетели до нее слова синьоры Фанселли. — Сейчас этому перестали придавать значение, но тогда, если девушка к восемнадцати годам не выходила замуж, считалось, что с ней что-то не так. Все подсмеивались надо мной, называли старой девой. Но мне хотелось романтики, а не просто мужа. Я мечтала, чтобы любовь ворвалась в мою жизнь как ураган, сметая на своем пути все преграды. И в моем окружении появился человек, подходивший на эту роль. Джеффри, так его звали. Джеффри Форстер. Англичанин. Очень красивый, очень обаятельный и, по его словам, богатый. Он сорил деньгами, ездил на дорогих машинах и постоянно ссылался на разных знаменитостей — так что у меня создалось впечатление, будто он с ними на короткой ноге. Естественно, я почувствовала себя польщенной, когда он обратил на меня внимание, и начала строить планы. Я думала, он любит меня — никто еще не был со мной так нежен. Конечно, моим мечтам не суждено было сбыться, очень скоро я узнала правду. Но прежде чем это случилось, он поехал со мной отдыхать. Из вежливости Флавия кивнула с понимающей улыбкой, как бы приглашая синьору Фанселли продолжать. Она видела, что женщине стоит немалых усилий этот долгий рассказ. — В один прекрасный день он предложил мне поехать с ним в Швейцарию на романтический уик-энд. Разумеется, я согласилась. У меня и в мыслях не было, что он обманет меня. Я никогда никуда не выезжала дальше Тосканы и даже в самых смелых своих мечтах не могла представить, что поеду когда-нибудь в Швейцарию, буду останавливаться в дорогих отелях… Я была уверена, что это только прелюдия и в дальнейшем мы всегда будем путешествовать вместе. К тому времени у меня появилось подозрение, что я беременна. Флавия наконец почувствовала некоторый интерес; горечь и страстность, прозвучавшие в голосе женщины, вывели ее из сонного оцепенения. Она посмотрела в лицо синьоры Фанселли, ни словом не прервав ее повествование. — Он взял с собой коробку, — говорила тем временем пожилая женщина, руками обозначив квадрат чуть менее полуметра. Затем руки ее бессильно упали от непомерного напряжения. — Он не сказал мне, что в ней лежит. Сказал, что его попросил захватить ее один приятель. Почему-то я не поверила ему. В то время я была еще совсем глупой и полагала, что любящие люди не должны ничего скрывать друг от друга. Поэтому, как только поезд отошел от вокзала, я заглянула в коробку. Хам оказалось изображение святой Мадонны. Я сразу узнала его, потому что видела много раз в доме Страга и очень любила эту картину. Я убрала картину в коробку и ничего не сказала Джеффри. Потом, когда мы жили в Швейцарии, он как-то раз ушел вместе с коробкой, а вернулся уже без нее. — Куда он ее отнес? — Не знаю. Мы остановились в чудесном отеле — мне казалось, я попала в рай. Я была слишком влюблена, чтобы задавать вопросы. — А потом? — Потом мы вернулись во Флоренцию, и где-то через неделю я сообщила Джеффри о своей беременности. — Полагаю, он не слишком обрадовался? Синьора Фанселли покачала головой. — Это было ужасно, — сказала она. — Он просто рвал и метал. Осыпал меня оскорблениями, а под конец велел убираться. Слух о моей беременности дошел до администрации школы, где я работала, и меня уволили. Если бы не доброта одной девушки, которая там училась, даже не знаю, что бы сталось со мной… Флавия мысленно сопоставила ее рассказ с тем, что было известно о похищении картины Уччелло. Все факты сходились: из палаццо Страга была украдена «Мадонна» Уччелло. Предполагалось, что ее вывезли из страны, и рассказ синьоры Фанселли косвенно подтверждал это. Кое-какие детали, однако… — Скажите, а почему вы решили, что картина была украдена? На какой-то момент женщина пришла в замешательство и нахмурилась, затем лоб ее разгладился. — Когда я вернулась, все только об этом и говорили, — сказала она. — Девушки из нашей школы много раз бывали в палаццо. Мне рассказали о краже, когда я вернулась из Швейцарии. По рассказам, в палаццо давали ежегодный бал для учениц школы, у синьоры была такая традиция. И после бала выяснилось, что пропала картина. — И вы ничего не сказали? У вас не возникло желания отомстить обманувшему вас мужчине? Женщина изобразила саркастическую усмешку. — То есть сделать именно то, на что он рассчитывал? Кто поверил бы мне? Я не знала, кто украл картину. Кроме того, я боялась попасть за решетку. Он наверняка объявил бы меня зачинщицей. — Вы встречались после этого с Форстером? — Я уехала в Рим искать работу. Когда родился ребенок, мне пришлось отправить его к родным в Америку. Тогда все было непросто, не так, как сейчас. Казалось, она собирается сказать нечто важное, и Флавия снова приготовилась слушать. — Итак, вы написали нам. Зачем, могу я спросить? Синьора Фанселли провела рукой вдоль своего изможденного тела. — Священник. Отец Микеле посоветовал мне облегчить совесть. И я благодарна ему. — Ну что ж, очень хорошо. Нам, конечно, придется тщательно проверить всю информацию. А теперь нужно составить официальное заявление. — Это будет иметь какие-то последствия? Флавия покачала головой: — Что вы, никаких последствий, если только вы не передумаете. Тогда окажется, что я впустую потратила время… — Я имела в виду — для него. Для Форстера, — сказала женщина с неожиданной ненавистью, испугавшей Флавию. — Мы проведем расследование — это все, что я могу обещать. А теперь давайте попытаемся изложить вашу историю на бумаге…

— Джеффри Арнольд Форстер, — начала Флавия. Не успела она войти к себе в кабинет и бросить на стол сумку, как Боттандо подхватил ее и утащил в небольшой ресторанчик, чтобы обсудить все за обедом. — Родился в Англии 23 мая 1938 года — значит, сейчас ему… — она прикинула в уме, — пятьдесят шесть. Карие глаза, рост метр восемьдесят пять. Боттандо скептически изогнул бровь. — Ты хочешь сказать, она помнит все эти подробности спустя тридцать лет? Удивительная женщина. — Я тоже выразила удивление, но она говорит, будто не хотела, чтобы в свидетельстве о рождении ее ребенка в графе «отец» стоял прочерк, поэтому скопировала данные из его паспорта еще до того, как они расстались. — Выходит, она подозревала, что он устроит скандал из-за ребенка. — Боттандо размешал сахар в чашке с кофе и отхлебнул густой сиропообразной жидкости — уже только ради нее, по его мнению, стоило жить. Флавия пожала плечами. — По-моему, это просто естественная предосторожность. Чего она могла ждать — без денег, без образования, беременная и почти на десять лет старше своего любовника? Во всяком случае, она объясняет это так. Другой вопрос: как нам распорядиться полученной информацией? Одно дело — съездить в Париоли, чтобы уточнить детали преступления тридцатилетней давности, но рассылать по этому делу запросы в другие страны… Не говоря уж о том, что преступника, может, давно нет в живых. Боттандо немного подумал и кивнул: — Пожалуй, ты права — слишком много хлопот. Если бы мы хотя бы могли найти этого Форстера, то, пожалуй, еще можно было бы продолжить расследование, но поскольку шансы вернуть картину равны нулю — какой в этом смысл? — Я посмотрю досье на скупщиков краденого. Для проформы. Вдруг Форстер окажется постоянным покупателем? Генерал кивнул: — Хорошо. И для порядка напиши коротенький рапорт с пометкой «в архив». Она сделала официальное заявление? — Да. Она очень слаба, поэтому я записала все сама с ее слов, а она только расписалась. Ей недолго осталось, бедняжке. Меня поразило, с какой ненавистью она говорила о Форстере. Она так и не смогла его простить и винит его во всех своих несчастьях. — Это неудивительно, учитывая, как он с ней обошелся. В голове Флавии зародилась идея. — А знаете что?.. Джонатан завтра утром летит в Англию. Я могу попросить его навести справки. Просто узнать, слышал ли кто-нибудь еще об этом человеке. А я тем временем могу съездить во Флоренцию — может, кто-нибудь подтвердит рассказ синьоры Фанселли. Боттандо отрицательно замотал головой: — Нет, не стоит. Не трать время. — О-о, — разочарованно протянула Флавия. — Ну ладно, как скажете. Кстати, о трате времени — как поживает наш друг Арган? Боттандо нахмурился. — Не надо манипулировать мной, приплетая сюда Аргана. Это дело не имеет к нему отношения. — Ну разумеется. — К тому же он в последнее время стал очень мил. — О-о?! — Да. Сидит в своем кабинете тихо, как мышка, даже носа не кажет. — И вы успокоились? — Конечно, нет. Наверняка, он что-то замышляет. Поэтому я не намерен совершать сейчас рискованные поступки. Кто знает, с какой стороны он нанесет удар в следующий раз. — Понятно. — Если сможешь выяснить, отчего так изменилось его поведение… — Я посмотрю, что можно сделать.

ГЛАВА 3

Возвращение Аргайла на родину ознаменовалось героической битвой с архаичной системой лондонской подземки. У него испортилось настроение еще в аэропорту Хитроу, когда в отделе регистрации паспортов перед ним буквально за несколько секунд выстроилось чуть ли не все население земного шара, образовав гигантскую очередь. Затем уйма времени ушла на то, чтобы получить багаж, и, когда он наконец добрался до железнодорожной платформы, скрипучий голос репродуктора без зазрения совести объявил, что отправление поездов на Лондон задерживается по техническим причинам. — Добро пожаловать в Англию — страну «третьего мира», — пробормотал Аргайл, отчаянно повиснув на подножке переполненного вагона, когда поезд, до отказа набитый пассажирами, с визгом и скрежетом тяжело тронулся с места. Казалось непонятным, как туда может вместиться кто-то еще, однако на следующей станции это произошло, в результате чего поезд застрял на целых пятнадцать минут, отъехав от станции всего сто ярдов. В конце концов Джонатан вынырнул из подземки на площади Пиккадилли, чувствуя себя почти так же, как Ливингстон, проторивший дорогу сквозь джунгли, и, чтобы подкрепить силы, зашел в первое попавшееся кафе. Напрасная надежда — он понял это сразу, как только ему принесли кофе — бледно-серую жидкость, запах которой не имел ничего общего с ароматом кофе. «О Господи, — подумал он, отпив первый глоток — на вкус напиток оказался столь же плох, как и на вид, — что происходит с моей страной?» Он отставил чашку, вышел на улицу, пересек Пиккадилли и свернул на Бонд-стрит. Отсюда ему оставалось пройти несколько сотен ярдов. Взглянув на свинцово-серое небо, Аргайл зябко повел плечами и пожалел, что легко оделся и не захватил с собой зонтик. Перенестись в июле из Рима в Англию — не всякий организм выдержит такую встряску. У Аргайла возникло ощущение, что он потратил уйму времени и денег только ради того, чтобы отсрочить на несколько дней принятие неизбежного решения. — Джонатан, дорогой мой. Как добрался? — приветствовал его Эдвард Бирнес, когда молодой человек зашел в безлюдную галерею. Его бывший работодатель снял со стены картину Джованни Паоло Панини и потащил ее к противоположной стене. — Плохо. — О-о. — Бирнес поставил картину на пол, несколько секунд смотрел на нее, затем вызвал ассистента из соседнего зала и попросил повесить ее на прежнее место. — Не обращай внимания, — сказал он, когда с этим было покончено. — Пойдем лучше пообедаем. Возможно это поднимет тебе настроение. Бирнес был сибаритом и любил вкусно поесть. «По крайней мере поем нормальной еды», — подумал Аргайл. Перед выходом Бирнес дал подчиненным подробные указания на случай, если неожиданно появится клиент, и бодрым шагом вышел на улицу. Узкими переулками он провел Аргайла к невзрачного вида зданию с непрезентабельным входом. — Симпатичное местечко, не находишь? — с довольной улыбкой сказал Бирнес, когда они вошли в полуподвальное помещение, оказавшееся рестораном. — Где мы? — В клубном ресторане. Его решили открыть несколько дельцов от искусства, когда почувствовали, что сыты по горло безумными ценами в окрестных заведениях. Сюда можно спокойно пригласить выгодного клиента и при этом не повышать вдвое цену товара, чтобы окупить еще и совместный ужин. Изумительное решение. Теперь у нас есть отличная кухня и вино, небольшой побочный бизнес и цивилизованное место, где можно хорошо посидеть. Чудесно, правда? Что до Аргайла, то он предпочел бы проводить досуг вдали от коллег по бизнесу. Обедать вместе с людьми, которые выступают твоими конкурентами на аукционе, — ему это не казалось хорошей идеей. Но он понимал, что Бирнесу с его легким, общительным характером близкое соседство коллег не кажется обременительным. Он ощущал почти райское блаженство от мысли, что может держать под контролем своих главных конкурентов, сидя перед полной тарелкой еды. — Ну, выбирай столик, — сказал Бирнес, когда глаза его привыкли к полумраку, и с воодушевлением потер руки. — Лично я проголодался как волк. Они сели и заказали напитки. Бирнес откинулся на спинку стула, сияя от удовольствия. Потом профессиональное любопытство взяло верх, и он начал незаметно осматриваться, изучая посетителей за другими столиками. Он хмыкнул, увидев луноликого молодого человека, который галантно наполнял бокал пожилой даме с длинным носом. — Ага-а, — сказал он, когда взгляд его переместился на группу мужчин, с заговорщическим видом склонивших друг к другу головы. — Ну-ну, — пробормотал он задумчиво, переключая внимание на странную пару — один мужчина был одет в отлично скроенный итальянский фрак, другой — в слаксы и спортивную куртку. — Может быть, вы все же обратите на меня внимание? — поинтересовался слегка задетый его невниманием Аргайл, с трудом удержавшись от обиженного тона. — Или так и будем молчать? — Прости, мне казалось, ты не одобряешь пустую болтовню. — Я не люблю болтать сам, — ответил Джонатан. — Но не возражаю, когда болтают другие. Так что выкладывайте — имена, лица и так далее. Вон тот пижон, например, — кто он? Ну, тот, что обольщает старую ведьму в углу? — А-а, это молодой Уилсон. Язвительный, как горчица, но коэффициент интеллекта на уровне подсолнуха. Считает, что сумеет пробиться с помощью своего обаяния. Если эта женщина — его клиентка, то, думаю, жизнь очень скоро преподнесет ему хороший урок. — А что вы можете мне рассказать о трех мушкетерах в том углу? — Я знаю только двоих, — сказал Бирнес, рассматривая троицу с видом знатока, оценивающего картину. — Один — Себастьян Брэдли — известен своей амбициозностью и полным отсутствием моральных устоев. В последние несколько лет занимался скупкой ценностей в Восточной Европе. — Законным путем? — Уверен, что нет. Парня, который сидит рядом с ним, зовут Димитрий, фамилия мне не известна. Он поставляет Себастьяну картины, старинную мебель, статуэтки — в общем, все, что плохо лежит. А вот третий… это эфирное создание я вижу впервые. — Я тоже. Бирнес вздохнул: — А я рассчитывал, что ты внесешь хоть какой-то вклад. — Прошу прощения. А вон та парочка возле колонны — бритоголовый тип и лощеный мошенник во фраке? — Джонатан! Иногда ты приводишь меня в отчаяние. Этот мошенник — твоя восхитительная интуиция тебя не подвела — мерзкий Уинтертон: при знакомстве он первым делом сообщает всем, что он самый знаменитый и удачливый специалист по торговле картинами, равных которому нет в целом мире. Если не во Вселенной. — Ах вот что. — Аргайл знал, что Уинтертон — единственный серьезный соперник Бирнеса в Лондоне. Он обладал не менее солидной клиентурой и связями. Неудивительно, что они питали друг к другу лютую ненависть. — А второй — Эндрю Уоллес, главный претендент на приобретение… — Ах да, слышал. Интересно, не захочет ли он купить у меня набросок Гвидо Рени, который я достал полгода назад… — О, даже не пытайся. Не стоит с ним связываться. Это будет бесконечный торг: он будет улыбаться и все время сбрасывать цену… Они прервали беседу, чтобы изучить меню. Бирнес кое-как оправился от потрясения, что ему придется обедать в одном помещении с Уинтертоном, и снова улыбнулся Аргайлу. — Ну, а как продвигается твой бизнес? Аргайл пожал плечами. — Неплохо, наверное, — уныло бросил он. — Музей Морсби по-прежнему высылает мне гонорар за услуги, которые я изредка им оказываю, — этого хватает, чтобы оплачивать счета. Недавно удалось продать несколько рисунков за приличную цену. Вот, собственно, и все. Остальное время и слоняюсь по дому и слушаю, как бьют часы. Я устал от всего этого. Они дружно вздохнули, и воцарилось молчание. — Я знаю, знаю, — сочувствующе сказал Бирнес. — Ах, эти славные восьмидесятые! — В голосе его прозвучали ностальгические нотки. — Тогда весь мир захватили алчность, эгоизм и стремление к роскоши. Когда же вновь войдут в моду эти пороки, столь милые сердцу каждого дельца? Аргайл разделил его грусть по поводу неожиданного приступа скаредности у денежных мешков. Затем они посудачили о том, как недальновидны и непереносимо скучны люди, соизмеряющие доходы с расходами. Бирнес высказал печальное предположение, что если так пойдет дальше, то его неминуемо ждет банкротство. Несмотря на столь мрачный прогноз, он предложил заказать для начала гусиную печенку foie gras с трюфелями. «Цена вполне приемлема для этого времени года», — сказал он. Аргайл с трудом сдержал саркастическую улыбку. — Итак, — продолжил Бирнес, поняв, что подавленный вид его молодого друга объясняется не только присущим их профессии пессимизмом, — чем я могу тебе помочь? — Вы можете дать мне совет. В то время как у меня ничего не продается, я получаю предложение поработать преподавателем в университете. Как вы поступили бы на моем месте? Ведь не могу же я всю жизнь ждать, когда подвернется счастливый случай. — Да, действительно, это не дело, — поддержал его Бирнес. — По себе знаю, как действует на нервы любая заминка в бизнесе. Особенно когда понимаешь, что за спиной у тебя никого нет. Для того чтобы выстоять, ты должен найти богатого покровителя или сделать необыкновенное открытие в сфере изящных искусств. Я думаю, для старта тебе хватит ста тысяч. Аргайл фыркнул: — Необыкновенные открытия и богатые покровители — столь же редкое явление, как и покупатели. По крайней мере, для меня. Мой послужной список очень скромен. Кто захочет вкладывать деньги в неудачника? — Ну-ну, — поторопился утешить его Бирнес. — Не стоит впадать в отчаяние. Тебе же удалось продать пару вещиц. — Всего пару. — Аргайл был безутешен. Отчего-то разговор с Бирнесом, на который он возлагал такие большие надежды, совсем не принес ему облегчения. — Одна-две продажи не делают карьеры, вы знаете это не хуже меня. — Хорошо, чего ты хочешь сам? — Сам я хочу продавать картины. Но не вижу смысла заниматься этим, поскольку ничто не продается. Вот, собственно, и вся проблема. Не подумайте, что я хочу загребать миллионы, меня устроил бы куда более скромный доход. Но ведь нет и такого, и в чем моя ошибка, хоть убейте меня — не пойму. — Ты все делаешь правильно, просто сейчас такой момент — ни у кого нет продаж. Во всяком случае, тех, что дают прибыль. А может быть, твоя проблема как раз в этом и заключается… — В чем? — В том, что ты все делаешь правильно. Честность, конечно, хорошее качество, но только не в торговле. Иногда ты бываешь слишком уж честен. Помнишь, как тогда с Шарденом? Около года назад Аргайл купил на распродаже небольшое полотно. Он предполагал, что это Шарден, и сумел продать его за очень хорошие деньги. Спустя неделю он выяснил, что никакой это не Шарден, а гораздо менее именитый художник. — Это была чистая, честная сделка, — убеждал его Бирнес. — А ты зачем-то стал разыскивать покупателя, показал ему документы, которых сам бы он никогда не нашел, забрал картину обратно и вернул все деньги. Нет, я, конечно, очень ценю твои высокие моральные качества, но это совершенно не деловой подход. — А по-моему, очень даже деловой. Это был известный коллекционер. Я доказал ему свою честность, заслужил репутацию порядочного человека, и в следующий раз он опять обратился бы ко мне… — Обязательно. Жаль только, что через три недели его самого арестовали за коррупцию и связь с организованной преступностью, — вставил Бирнес с усмешкой. — Ты проявил щепетильность в отношении его денег, чудесно. Но ты упустил один крошечный факт: деньги достались ему не самым честным путем. — Да знаю я, знаю, — с горечью согласился Аргайл. — Но… мне не нравится эта сторона бизнеса, — поморщился он. — Да, я должен обчистить клиента до нитки, но когда нужно проявить жесткость на деле, совесть не позволяет мне этого сделать. И не говорите мне ничего. Вы и сами такой. — Не скажи, между нами есть разница. Мне очень неприятно напоминать тебе об этом, но у меня есть деньги. Много денег. И я могу позволить себе такую роскошь, как совесть. И поверь мне: это очень дорогое удовольствие. Аргайл помрачнел еще сильнее. «Ничего, — размышлял, глядя на него, Бирнес. — Иногда бывает полезно выслушать правду. Давно нужно было поговорить с ним». Он был очень высокого мнения об этом молодом человеке и по-своему любил его, однако считал необходимым спустить начинающего дельца на грешную землю и научить жить в жестких и порой жестоких условиях реальности. — Ты боишься посмотреть в лицо фактам, Джонатан, — отеческим тоном продолжил он. — Ты любишь клиентов и любишь картины. И то и другое редко встречается среди дельцов и совершенно не помогает продавать картины. Твоя задача — как можно больше взять и как можно меньше дать взамен. Если ты что-то узнал — держи информацию при себе. Не надо кричать, что Шарден — не Шарден; пусть этим занимаются историки и знатоки; твое дело сторона. Нужно в конце концов сделать выбор, что для тебя важнее: твоя щепетильность или деньги. Нельзя иметь все сразу. Бирнес говорил все то, что Аргайл давным-давно знал сам и чего не желал слышать вовсе. В заключение Бирнес сказал, что, если Аргайл не хочет принимать предложение университета, ему ничего не остается, как ждать оживления ситуации на рынке. — Конечно, спрос на картины уже никогда не будет таким, как прежде, но рано или поздно он обязательно поднимется. Если ты сможешь переждать год-другой, то в конечном итоге все наладится. Джонатан недовольно сморщил нос. Глупо было надеяться, что Бирнес, как бы он ни был к нему расположен, выдаст совет, который мгновенно решит все его проблемы. Как он сказал? Нужно сделать какое-нибудь открытие, чтобы тебя заметили, если уж у тебя нет денег. «Ну-ну, помечтай», — сказал он себе. — Ладно, — произнес он вслух, — я еще подумаю. — Боюсь, я не смог тебе помочь, — с сожалением заметил Бирнес. — В сложившейся ситуации это невозможно. Разве что вы угостите меня еще одной бутылочкой вина… Сказано — сделано. Как ни странно, но мысль о том, что даже Бирнес не смог предложить ничего дельного, несколько утешила Джонатана. Во-первых, это означало, что проблема заключается не в нем самом, а вызвана объективными обстоятельствами, а во-вторых, его согрела мысль, что даже Бирнес переживает не лучшие времена. Все-таки легче на сердце, когда знаешь, что страдать приходится не тебе одному. — Давайте сменим тему, — предложил Аргайл, когда принесли новую бутылку. Он наполнил бокал и сразу отпил половину. — Сегодня я больше не вынесу разговоров о хлебе насущном. Вам говорит что-нибудь фамилия Форстер? Джеффри Форстер? Бирнес внимательно посмотрел на него. — А почему ты спрашиваешь? — Этим человеком интересуется Флавия. К ним поступила информация, что тридцать лет назад он украл картину. Она попросила меня навести о нем справки. Это не так уж важно, но я уверен: она будет очень благодарна, если я что-нибудь раскопаю. Вы же знаете, какая она. Так он вам известен? — Да, он продает картины, — подтвердил Бирнес. — Во всяком случае, когда-то продавал. Я не слышал о нем уже много лет. В конце восьмидесятых случился кризис, и он переквалифицировался в независимого эксперта. — Да? И где же он находит клиентов? — О, это настоящая охота, — с оттенком восхищения сказал Бирнес. — Он разыскивает обедневших аристократов, потомков старинных родов, и помогает им распродавать фамильные коллекции. Я слышал, одна пожилая леди, проживающая в Норфолке, наняла его к себе постоянным консультантом. Там он сейчас и живет. Вот тебе, кстати, пример, как можно пережить трудные времена. Возьми себе на заметку. — Ему повезло. — Да, но удача не улыбается тем, кто сидит на месте ждет ее. Форстер не сумел продвинуться в нашем бизнесе потому, что не умел общаться с клиентами. — В каком смысле? — Ну, мне он вообще никогда не нравился. Чересчур обходителен. Поначалу это приятно, но через некоторое время начинает утомлять и вызывает ощущение, что тебя пытаются обмануть. Клиентов это отталкивало. В нем всегда чувствовалось некое… не то чтобы коварство, а… нет, не знаю, как выразить. Это на уровне ощущений. — Он кого-нибудь обманывал? — Нет, по крайней мере, я не слышал. Если бы что-то было, я бы знал. Какую картину он украл? Аргайл рассказал. — Грехи молодости? — предположил Бирнес. — Вполне возможно. И Флавия хочет упрятать его за решетку? Джонатан пожал плечами: — Не так чтобы очень, но если бы у нее появилась возможность серьезно осложнить ему жизнь, передав дело в суд, она бы ее не упустила. Но, насколько я понимаю, шансы вывести его на чистую воду ничтожны. — Да, конечно, спустя столько лет… Даже если его вина будет доказана. И что, ты будешь носиться, высунув язык, добывая информацию для своей возлюбленной? — Мне все равно нечего делать, а до отъезда еще целые сутки. Я попытаюсь связаться с ним. У вас, случайно, нет его адреса? Бирнес покачал головой: — Нет. Он арендует помещение у Уинтертона, чтобы иметь официальный юридический адрес и телефон, но никогда там не появляется. Это в пяти минутах отсюда. Можешь сходить и спросить. Там, должно быть, знают, как его найти.

Теплый прием старого друга и отличное угощение вкупе с отличным вином, хоть и не имели практического значения, заметно улучшили настроение Аргайла. А мысль о том, что ему предстоит заняться чем-то не связанным с его собственной работой, оказала еще более благотворное влияние. К тому времени как он подошел к галерее Уинтертона, он был уже в приличном расположении духа, хотя поколебать его мог любой пустяк. В холле его встретила секретарша. — Могу я повидать Джеффри Форстера? — Его нет. — А как я могу с ним связаться? — По какому делу? — Бизнес. Я всего на один день прилетел из Италии и хотел бы повидаться с ним до отъезда. Девушка ворчливо сообщила, что мистер Форстер проживает в Норфолке, а здесь никогда не появляется. Если дело очень важное, она может позвонить ему. Аргайл подтвердил: дело очень важное. Форстер обладал голосом, который сам по себе является состоянием для английского торговца произведениями искусства. Такой высокомерный тон могли себе позволить только особы из королевской семьи. Расстояние в несколько миль еще больше усугубляло ощущение его превосходства. Вот почему Аргайл предпочитал Италию. Его пальцы сами собой сжались в кулаки, как только надменный голос нетерпеливо поинтересовался, что конкретно ему нужно. — Хотелось бы узнать о судьбе одной картины, — объяснил Аргайл. — По имеющейся у меня информации, вам она должна быть известна. — Что это значит? Будем играть в шарады? Как называется картина? Когда-то давно одна или две проходили через мои руки. Аргайл предложил встретиться. Дело довольно деликатное. — Не будьте идиотом! Говорите, что за картина, или перестаньте отнимать у меня время. — Очень хорошо. Я хотел спросить об Уччелло, который находился у вас некоторое время после того, как был украден из палаццо Страга в 1963 году. На другом конце провода наступило долгое молчание, после чего в трубке послышался нервный смех. Секретарша удивленно взирала на посетителя. — Что вы говорите?! — саркастически произнес Форстер. — Ну-ну, возможно, нам действительно стоит встретиться. Кто бы вы ни были, — добавил он, презрительно фыркнув. Аргайл уже заочно его ненавидел, однако согласился приехать к нему в Норфолк завтра в одиннадцать часов утра. Положив трубку на рычаг, он подумал, что Флавии следует предпринять более активные действия, чтобы засадить этого негодяя за решетку. — Я знаю, о чем вы сейчас думаете, — сказала секретарша, верно истолковав его кислую мину. Он уловил в ее произношении акцент уроженки южного Лондона. — Он действительно пренеприятный тип. Аргайл взглянул на нее и попытался развить тему: — В жизни он такой же, как и по телефону? — Господи, еще хуже. К счастью, он здесь почти не появляется. — А зачем он вообще сюда приходит? Я слышал, его взяла на работу какая-то пожилая леди? — О, она умерла в конце прошлого года. Ее наследница только взглянула на него и тут же выставила за дверь. Поэтому сейчас у него денежные затруднения. Уж не знаю, почему его здесь держат. Босс терпеть его не может, но признает за ним право ходить сюда. Каждый раз, когда он появляется, моя жизнь превращается в кошмар. А что это за история с картиной? Он был когда-то плохим мальчиком? Аргайл неопределенно пожал плечами. — Он был слишком умным мальчиком, чтобы попасться, — сказал он, бессовестно очерняя имя человека, который вполне мог оказаться невинным как младенец. — Да что вы? Неужели он действительно стащил картину? И давно это было? Аргайл все-таки сохранил остатки совести, поэтому сказал, что детали ему не известны, и спросил, как ему добраться до поселка Уэллер в Норфолке. Девушка обиженно сообщила, что ему нужно выйти на Ливерпуль-стрит. Выйдя из галереи, Аргайл задумался. А стоит ли беспокоиться? С одной стороны, ему все равно нужно как-то убить время до отлета, а с другой — ему не хотелось увязать в полицейском расследовании слишком глубоко. За несколько лет знакомства он усвоил, что чем меньше он вникает в работу Флавии, тем лучше для них обоих. И только желание отомстить обладателю надменного голоса за унижение подталкивало его съездить в Норфолк. В конце концов он решил, что утро вечера мудренее. Он навестит кое-каких друзей, потом как следует отоспится и утром на свежую голову решит, ехать ему или нет.

ГЛАВА 4

Пока Аргайл развлекался подобным образом в Лондоне, Флавия занималась делом, которое, по ее мнению, не имело ни малейшего отношения к торжеству правосудия. Впрочем, в Италии оно вообще торжествует редко. Большую часть дня после отъезда Аргайла Флавия провела за бумажной работой. За несколько дней у нее накопилась целая гора корреспонденции. Каждый день огромное количество бумажек оседало на столе, осваивалось там и приносило потомство. Вот она, обратная сторона излишнего усердия. Иногда Флавия не могла понять, с какой стати вообще должна заниматься административными вопросами, которые не входят в ее обязанности, но все равно занималась. Ее заваливали отчетами о кражах, арестах и тоннами всякой чепухи. Архивы просили прислать новые фотокопии. От бывшего мужа пришло приглашение на свадьбу, которая «состоится в следующий четверг в Сюзаннин день». Странное предложение, но почему бы и нет — нужно мыслить широко. Так, что там еще? Счет из дорогущего отеля в Мантуе с приглашением приехать к ним снова. «Да, я обязательно забронирую у вас роскошный номер, когда вновь соберусь в рядовую командировку». И так далее и тому подобное. А что, если все порвать и смести в мусорную корзину? — подумала она равнодушно. Нет, пожалуй, не стоит. Можно спокойно потерять целую галерею — никто и не заметит, но стоит пропасть несчастной копии инвойса, как на тебя ополчится весь свет и будет терзать до тех пор, пока бумажка не водворится на свое место. Однако сегодня Флавия решительно не желала разгребать эту бумажную гору. Немного подумав, она крупно написала свои инициалы в верхнем углу каждого документа и переложила их в стопку исходящей почты. Пока они там разберутся, что произошло недоразумение, она получит передышку. Проделав этот трюк, Флавия взялась за работу, которая действительно требовала ее внимания, и первым делом просмотрела рапорты об арестах и возвращенных ценностях. Последних было два. Первый пришел с железнодорожного вокзала в Неаполе — сотрудники вокзала обнаружили в камере хранения керамические изделия семнадцатого века и интересовались, не были ли они украдены, и если да, то откуда? Второй прислал ее коллега Паоло. Он восторженно сообщал, что дело «Леонардо» наконец доведено до логического конца. Флавия взяла рапорт и поднялась к Боттандо. Эту новость он Должен услышать первым. Редчайший случай в их практике — преступник пойман и признал свою вину, потерпевшие готовы выступить в суде. Пусть Боттандо порадуется. — О-о, как хорошо, — сказал Боттандо, когда Флавия сообщила ему приятное известие и вручила рапорт. — Слава тебе, Всевышний! И кем же он оказался? Она засмеялась: — Студент, изучающий искусство. Решил немного подзаработать. Единственная проблема — что с ним теперь делать. Действительно, проблема. Новоявленный «Леонардо» привлек к себе пристальное внимание прессы, которая радостно вцепилась в излюбленную тему итальянской преступности. Некий юноша продавал свои рисунки, выдавая их за ранние работы Леонардо, преимущественно имбецильной иностранной публике. По меньшей мере шестеро человек стали обладателями работ, созданных неподражаемым гением Возрождения. Сами по себе рисунки были неплохи, но новая бумага и шариковая ручка не смогли бы обмануть даже ребенка. Флавия чуть не умерла со смеху, когда к ней явился разгневанный коллекционер, ставший первой жертвой мошенника. «Неужели вы и впрямь могли поверить, что в пятнадцатом веке уже был пылесос и что выглядел он именно так? А как насчет этого кухонного комбайна эпохи Возрождения?» Флавия не понимала, с какой стати итальянские налогоплательщики должны оплачивать глупость людей, которые не в состоянии распознать столь очевидную шутку. Но история стала известна газетчикам, и Коррадо Арган начал давить на Боттандо, требуя от него решительных действий. Прошедшей ночью мошенника схватили. Он оказался неплохим парнем, просто устал влачить нищенское существование, на которое обречены почти все итальянские студенты. Заработанных денег ему хватало, чтобы только-только прожить. Кроме того, он сказал, что его уговорил заняться этим один человек, сам бы он никогда не решился на столь дерзкий поступок. — Я полагаю, нам следует допросить его, припугнуть для острастки, а затем отпустить с предупреждением или дав ему условный срок. — Пожалуй, — согласился Боттандо, но тут же передумал. — Хотя, с другой стороны, еще немного — и нас порвали бы из-за него на куски. Знаешь что, позвони-ка судье во Флоренцию и попроси подержать этого красавца недельку в тюрьме. Кто там у нас? — Судья? Бранкони, кажется. — А, ну тогда все в порядке. Да. Разыщи того, кто стоял за этим «Леонардо», и засади его тоже. А когда интерес к ним поутихнет, мы их отпустим. Пусть прочувствуют, что такое тюрьма, им не повредит. Можно устроить им парочку строгих допросов. В общем, нужно так запугать их, чтоб впредь было неповадно. — Я отправлю туда Паоло. Думаю, за отгул он согласится. — Я не соглашусь. Он и так уже едет в Палермо за два отгула. Может, съездишь сама? Флавия кивнула: — Конечно. Если хотите, поеду хоть завтра. Но тогда я проверю заодно информацию Марии Фанселли, идет? Уж если я все равно там буду? Боттандо улыбнулся ее настойчивости: — Ладно. Но помни… — Это пустая трата времени. Я знаю. Да, кстати… — Она порылась у себя в сумке и вытащила конверт. — Что это? — Я скопировала жесткий диск с компьютера Аргана — вчера, когда он ушел обедать. Мне показалось, вам это пригодится. Для повышения эффективности межведомственной координации. — Флавия, ты — чудо. — Я знаю.

На следующий день она отправилась в путь. Чтобы как-то вознаградить себя за служебное рвение, она решила накупить там разных приятных мелочей, найти которые можно только во Флоренции. Она надеялась, что у нее останется хоть немного времени на себя. Боттандо поручил ей уйму дел, опасаясь, как бы финансовый отдел не упрекнул их в неэффективном расходовании средств. Большую часть вопросов можно было решить по телефону, но раз уж она поехала в командировку, то обязательно должна со всеми встретиться лично и обсудить все накопившиеся проблемы. Кроме того, ей предстояло собрать все отчеты о кражах, проинспектировать несколько мест ограблений, переговорить с местной полицией, допросить «Леонардо», проинструктировать судью в отношении этого юноши и встретиться с соискателем, которого Боттандо подумывал взять на работу. Первую остановку Флавия сделала возле дома синьоры делла Куэрция, чье существование подтверждало такое мощное орудие полицейской системы, как телефонный справочник. До деловой встречи у Флавии оставалось полчаса, и навестить синьору делла Куэрция было дешевле, чем пересидеть это время в кафе. На первый взгляд здание казалось старинной родовой резиденцией. Оно расположилось на тихой респектабельной улице неподалеку от площади Республики, где проживали самые богатые семейства Флоренции. Однако, походив вокруг дома, Флавия выяснила, что старое здание подлатала и выкупила под свои нужды крупная торговая компания. Поколебавшись, Флавия вошла в холл и приблизилась к стойке администратора. — В этом доме когда-то жила синьора делла Куэрция. Вы не знаете, куда она переехала? Девушка оказалась разговорчивой и выдала Флавии массу информации — даже больше, чем та хотела знать. Синьора продала этот дом двенадцать лет назад, но все деньги достались ее сыну — он просто бессовестно украл их. Сейчас он живет себе припеваючи в Милане, а синьора осталась без гроша. Новые владельцы — отчасти из милосердия, а отчасти для того, чтобы сократить налоги и избежать общественного порицания за бессердечное отношение к несчастной старушке, — не стали выбрасывать ее на улицу и позволили поселиться в аттике, где когда-то находились комнаты для прислуги. Они полагали, что бывшая владелица задержится там недолго, однако время шло, а старушка оказалась крепкой и не подавала никаких признаков приближающегося конца. Возможно, ее силы укрепила ежедневная физическая нагрузка — синьоре делла Куэрция приходилось по нескольку раз в день преодолевать шесть лестничных пролетов. Ей уже стукнуло девяносто, рассказывала девушка, и она почти ничего не соображает. Кроме нее, в доме не осталось никого из прежних жильцов, палаццо Страга принадлежит теперь фирме, импортирующей компьютеры. Если Флавия хочет повидать ее — пожалуйста, но вряд ли в этом есть смысл. Флавия прошла к черному ходу, где находилась лестница для прислуги, и остановилась. Шесть лестничных пролетов? Стоит ли так утруждать себя? На лестнице было темно хоть глаз выколи и холодно. Несколько раз Флавия останавливалась, чтобы отдышаться и оставить силы хотя бы на слово «здравствуйте». С трудом одолев последний пролет, Флавия оказалась перед хлипкой деревянной дверью и громко постучала. Она постояла, прислушиваясь, не подаст ли кто-нибудь признака жизни за дверью, и через некоторое время услышала скрип половиц и приближающиеся шаги. Крошечная женщина, согнувшаяся под тяжестью прожитых лет, открыла ей дверь и вонзила в нее вопросительный взгляд. Флавия представилась. — А-а? — сказала старушка, приставив ладонь к уху. Флавия громко повторила, что она из полиции и желает поговорить с ней. Женщина не поверила и затрясла клюкой, угрожая поколотить незваную посетительницу, если та осмелится сделать хотя бы шаг. Флавию восхитила ее решительность, но не здравомыслие — она одолела бы старушку одной левой. — Могу я войти? — прокричала девушка. — Ладно, входите, — разрешила синьора делла Куэрция таким тоном, словно это была ее собственная идея. Небольшая комната — три на четыре — была настолько загромождена мебелью и вещами, что походила скорее на склад, чем на жилое помещение. На двенадцати квадратных метрах уместились кровать, ванна, диван, кресло, два стула, три стола, деревянный книжный шкаф, полдюжины ковров, цветочные горшки, небольшая плита и три светильника, один из которых тускло горел. Стенное пространство, оставшееся свободным от мебели, было сплошь увешано фотографиями, распятиями, письмами в рамках и другими напоминаниями о долгой жизни хозяйки. Здесь нельзя было шагу ступить, чтобы не задеть какой-нибудь предмет, поэтому Флавия, не дожидаясь приглашения, пробралась к дивану и осторожно опустилась на него. Синьора делла Куэрция прошуршала сзади и уселась на стуле напротив посетительницы. — Меня интересует одна девушка, которая когда-то работала у вас! — прокричала Флавия. — Знаете, я ведь из рода Медичи, — сказала старушка. — Когда-то у вас была школа для девушек из иностранных семей. Верно? — Да, у меня была школа. Для девушек из иностранных семей. Одна из лучших, между прочим. Ко мне привозили самых лучших девушек, весь цвет Европы. Такие очаровательные создания. — Меня интересует Мария Фанселли! — с надеждой выкрикнула Флавия. — Они были очень благодарны мне. Некоторые даже называли меня второй матерью. Я, конечно, не поощряла такой близости. Все-таки девушки должны чувствовать дистанцию, вы согласны со мной? — Насколько я понимаю, вы уволили ее. Правильно? — надрывалась Флавия. У нее создалось впечатление, что в комнате одновременно происходят два разных диалога. — Англичане, — продолжала щебетать делла Куэрция, игнорируя вопрос. — Ох уж эти англичане, все такие самолюбивые. Всегда холодные, надменные — большинство из них. Я нахожу их восхитительными. Сейчас они уже не те, измельчал народ. — Фанселли? — снова забросила удочку Флавия. — С большим уважением относятся к итальянской культуре. Не то, что французы. Именно для таких девушек я создавала свою школу. Лучшие, цвет Европы. И женихи соответствующие. — А служанки? — Никакой вульгарности, которая так портит современных женщин. Это был благородный век. Но потом у моих девушек стали появляться идеи. Они отказались от компаньонок, и некоторые даже начали выпивать на светских приемах и танцевать с молодыми людьми, которые не были им представлены. Можете вообразить себе такое? Флавия печально покачала головой. — Я так рада, что вы согласны. Столь резкое падение нравов навело меня на мысль о пенсии. Вы только посмотрите, о чем сейчас пишут газеты. Можете вы вообразить такое? Хорошо воспитанные женщины, из приличных семей, и выступать с такими идеями! — Она презрительно фыркнула. — Я говорила им: если бы Бог хотел, чтоб вы трудились, вы бы родились в семье рабочих. Если женщине предназначено воспитывать собственных детей, она родится в семье буржуа. Девушки всегда слушались меня. И уважали. Знаете, я ведь из рода Медичи. — Форстер? — крикнула Флавия в надежде, что имя явится тем спусковым крючком, который разбудит память пожилой синьоры. Поскольку женщина мыслила ассоциативно, Флавия не видела смысла задавать конкретные вопросы. — К счастью, в моей школе никогда не было скандальных происшествий, — продолжала ворковать делла Куэрция. — Наверное, мне повезло. Некоторые молодые люди кружили вокруг моих девушек, словно мухи вокруг горшка с медом. Животные. Я принимала только невинных девушек, и всегда возвращала их родителям в целости и сохранности. Можете вы себе вообразить, как я боялась, чтобы кто-нибудь из них связался с мужчиной? Флавия вздохнула и незаметно бросила взгляд на часы. Время шло, а она по-прежнему не услышала ничего нового. — Такие вещи случаются только с прислугой, — говорила синьора делла Куэрция. — А чего еще от них ждать? Кавалеров этих девиц едва ли можно назвать джентльменами. Да, я помню. А почему я вдруг заговорила об этом? Да, это случилось в тот год, когда в мою школу поступила мисс Бомонт. Одна из служанок — Мария, так ее звали — не сумела сохранить свою девичью честь и была уволена. Я всегда говорила, что она плохо кончит. Надежда Флавии, что ассоциативный ряд в конце концов приведет пожилую женщину к интересующей ее теме, оправдалась. Женщина вспомнила о служанке по имени Мария. Но Флавии хотелось знать подробности. — Форстер! — на всякий случай снова крикнула она. — Парень, с которым она связалась, оказался ужасным негодяем. Сначала он увивался за мисс Бомонт, таскался за ней повсюду, как пес, но эта благовоспитанная девушка моментально раскусила его и с презрением отвергла его ухаживания. Тогда он обратил свои взоры на других девушек — это так типично для подобных молодых людей. А мисс Бомонт впоследствии очень удачно вышла замуж, как и большинство моих девушек. Да, а как же его звали? Форстер? Да, Форстер. А почему я про него вспомнила? — Понятия не имею, — пожала плечами Флавия. — А как звали девушку? — еще громче, чем раньше, крикнула она. — Конечно, тогда моя школа процветала, у меня учились две дочки герцогов, дочь американского миллионера. У меня, конечно, были насчет нее некоторые сомнения, несмотря на отличные рекомендации. И, как оказалось, я была права. Она слишком много времени проводила со слугами. Это характеризует ее не лучшим образом. Ни одна по-настоящему воспитанная девушка не опустится до болтовни со слугами. Даже американка. Воспитание проявляется во всем, его не скроешь. — А как ее звали? — Кажется, Эмили. Эмили Морган. Она приехала из Виргинии, по-моему, это где-то в Америке. Я никогда не интересовалась этой страной. — Не ее. Как звали служанку? — Флавия склонилась над пожилой синьорой, страстно желая, чтобы сознание вернулось к ней хотя бы на несколько секунд. — Мне нужно знать фамилию вашей служанки Марии. Женщина откинулась на спинку стула, ошарашенная напором гостьи. — Фанселли, — выговорила она. — Мария Фанселли. — Ах, — выдохнула с облегчением Флавия и в изнеможении опустилась на диван. — Естественно, я постаралась как можно скорее избавиться от нее. К счастью для меня, в избранном кругу, где я в то время вращалась, никто ничего не узнал. Сейчас, конечно, круг общения уже не тот. — Да-да, — небрежно бросила Флавия, утратив к разговору интерес. — Синьорина Бомонт очень расстроилась из-за этой служанки, но я утешила ее, сказав, что девушки низкого сословия не умеют себя блюсти, даже когда имеют перед глазами образцовый пример. Думаю, она все-таки пыталась ей помочь, она считала, что Мария пострадала по неопытности. Но точно сказать не могу. «Какой ужасающий снобизм», — подумала Флавия и попыталась изобразить приятную улыбку. — Ах, как давно все это было, — продолжала вещать синьора делла Куэрция. — Когда-то у меня собирался весь цвет Европы, и люди почитали за честь отдать свою дочь в мою школу. А что сейчас? Девушки напяливают на себя рюкзаки, живут в палатках, слушают ужасную музыку и не признают никаких социальных различий. Я всегда говорила: аристократия в Европе сохранится только в том случае, если их дети перестанут общаться с чернью. Вы знаете, синьорина, мне страшно за наше будущее. Действительно страшно. — В самом деле, — согласилась Флавия.

Потерпев фиаско в борьбе с рассеянным сознанием синьоры делла Куэрция, Флавия взяла своего рода реванш, устроив допрос с пристрастием Джакомо Сандано. Бедняга, надо сказать, ничем не заслужил такого обращения, тем более что общество уже наказало его за незначительный инцидент с картиной Фра Анджелико. Эта встреча вообще не имела никакого смысла, но Флавия, памятуя наставления Боттандо, решила продемонстрировать свою исполнительность. Кроме того, ей просто хотелось услышать вразумительные ответы на свои вопросы. Она отловила Сандано в одном из баров на окраине города — вопреки распоряжению Боттандо парень разгуливал на свободе. Сандано был неисправимым оптимистом и каждый раз надеялся, что уж теперь-то его план сработает. В полиции его нежно любили: как только он сворачивал на кривую дорожку, они могли надеяться на скорый арест и вынесение приговора. Его натура не позволяла ему жить честно, и даже судья однажды не выдержал и прямо сказал ему об этом. Парень представлял опасность не столько для общества, сколько для самого себя, и воровал всегда такую ерунду и так неумело, что никто не мог понять, ради чего он этим занимался. Взять хотя бы последний случай, когда он украл из церкви подсвечники. Его тут же поймали и посадили за решетку. Как сказал прокурор, занимавшийся этим делом, идея спрятаться в алтаре и дождаться ночи, когда все разойдутся, была блестящей. Но почему он выбрал для осуществления этой идеи канун Рождества — единственную ночь в году, когда в церкви полно народу? В шесть часов вечера Сандано втиснулся в ящик, где хранилась разная церковная утварь, и промучился в нем до двух часов ночи. Потом тело его свело судорогой от долгого стояния без движения, и он огласил здание церкви страшными криками. Паства и священник поначалу опешили, решив, что из алтаря доносится глас небесный, но быстро разобрались, в чем дело, вытащили Сандано из ящика, отпоили его бренди и вызвали полицию, которая с готовностью препроводила его в тюрьму. Он сидел, согнувшись над своим стаканом с выпивкой, — немного за тридцать, худой, нездоровый, распространяя слабый, но вполне отчетливый запах дешевых сигарет. — Попался! — жизнерадостно воскликнула Флавия, хлопнув его по плечу. Сандано подпрыгнул чуть не до потолка. — Признавайся, Джакомо, признавайся, — сказала она, понижая голос. — В чем? — в ужасе затрясся Сандано. — В чем? — Я просто проверяла тебя. Шутка. Решила угостить тебя выпивкой. Проходила мимо и думаю: «Что-то давно я не видела старого друга Джакомо. Подойду поздороваюсь». Ну как ты? Он покачивая головой, все еще не оправившись от шока. — Прекрасно, — осторожно ответил он. — А что? Флавия печально вздохнула: — У нас упали показатели. Вот мы с Боттандо и подумали: а не арестовать ли нам старину Джакомо? Наверняка за ним числится какой-нибудь грех. Сандано передернуло от ее слов. — Я сейчас живу честно, — сказал он. — Все осталось в прошлом. Вы же знаете. — Чепуха, — возразила Флавия. — Я уверена, ты и сам это поймешь, когда проведешь ночку в камере. — Слушайте, чего вы хотите? — жалобно спросил Сандано. — Почему вы не оставите меня в покое? — Потому что не хотим. Мы хотим засадить кого-нибудь за решетку. И твоя кандидатура ничуть не хуже любой другой. Даже лучше. Сколько времени ты пробыл на свободе, пока не украл подсвечники? Ну, честно. — Неделю, — скучным голосом отозвался Сандано. — Но у меня закончились деньги. — А за что ты сидел до этого? Ну, за что? За картину, правильно? Фра Анджелико, если не ошибаюсь. Мы были очень удивлены. Как-то не в твоем стиле. Тебя даже не сразу поймали. Когда это было? Полгода назад? — Девять месяцев прошло. — Расскажи подробнее. Тебя ведь схватили на границе, верно? Счастье было так возможно… А как тебе удалось украсть картину и не засветиться? Сандано допил свой стакан и закурил. Потом с неохотой ответил: — Это сделал не я. — Что именно? — Картину украл не я. Флавия приподняла бровь. — Так… Но ты признался в краже. И тебя поймали с картиной на границе. — Но украл ее не я. — Тогда зачем взял вину на себя? — Мне предложили сделку. Местные карабинеры попросили меня взять эту кражу на себя — им надоело, что вы все время давите на них из Рима. Взамен они обещали закрыть глаза на некоторые мои провинности. — Например, кражу мейсенского фарфора? Речь шла об очень дорогом столовом сервизе восемнадцатого века. Сандано забрался в квартиру и выбросил сервиз из окна третьего этажа в руки сообщника. Сервиз разбился, Сандано опять попался. — Да, — грустно согласился Сандано. — Какого же я свалял дурака. До сих пор не пойму, почему мой братец ждал меня с другой стороны дома. Такую хорошую идею провалил. Соседи проснулись, когда сервиз грохнулся на землю, и вызвали полицию. — Да, не повезло тебе, парень. Так, значит, ты признался в преступлении, которого не совершал? Как-то странно, не находишь? — Карабинеры сказали, что, сколько бы я ни утверждал, будто был всего лишь курьером, они мне все равно не поверят. Сказали, им точно известно, что кража — моих рук дело. Потом посоветовали признаться, а за это пообещали мне скостить срок и простить мейсенский фарфор. — Они сдержали слово? — О да, тут я на них не в обиде. Но факт остается фактом: я этого не делал. — Бедняга, — посочувствовала Флавия. — Конечно, ты нашел картину в мусорном ящике и решил подарить своей мамочке. Поэтому ты положил ее на заднее сиденье своей машины и поехал в магазин красиво упаковать. Но вручить подарок не довелось — эти ужасные подозрительные полицейские набросились на тебя и отняли картину. — Примерно так все и было. Флавия бросила на него выразительный взгляд. — Послушайте, я говорю вам правду, — взорвался Сандано. — Мне позвонили и предложили заработать. Пять миллионов лир за один день. Дело плевое — перевезти кое-что через границу. Два с половиной миллиона — аванс. Я спросил, что я должен перевезти, и он сказал — посылку… — Кто — он? — Приятель приятеля приятеля, — насмешливо ответил Сандано. — Человек, который иногда подбрасывает мне работу. Не моего ума дело, кто за ним стоит. Я должен был забрать коробку в камере хранения на вокзале и оставить ее в камере хранения в Цюрихе, а ключи переправить в Берн на номер абонентского ящика. После этого я должен был получить оставшуюся сумму. Сразу говорю: тогда я не знал, кто поручил мне это дело. Возможно, поэтому мой рассказ не убедил карабинеров. — Тогда не знал, — повторила Флавия. — Что это значит? — А с какой стати я должен вам выкладывать? — Потому что я, если захочу, могу сильно осложнить тебе жизнь. И потому что я могу проявить к тебе снисходительность, когда ты попадешься в следующий раз. Это ведь только вопрос времени. Можешь рассматривать это как полицейскую страховку. Кто украл картину? Сандано сцепил пальцы и отвел глаза. На лице его появилось выражение хитрости, коварства и замкнутости. Пренеприятная смесь. — Вы не станете упоминать мое имя? — Упаси Бог. — И вы не забудете человека, который оказал вам услугу? — Джакомо, разве я похожа на человека, который забывает друзей? Или своих врагов? Говори мне все, что ты знаешь. Сандано сделал паузу и глубоко вздохнул. — Хорошо. Но помните: я вам верю. — Договорились. — Тогда я не знал, кто это был. Как я уже сказал, он всегда звонил по телефону. Мы никогда не виделись. Я получал свои комиссионные и не хотел ничего знать. Но дело сорвалось, и я получил срок. А три месяца назад меня посетил один человек и спрашивал насчет Фра Анджелико. Его интересовало, как много я рассказал полиции.