Слабости сильной женщины

СИЛЬНОЙ ЖЕНЩИНЫ

Анна БЕРСЕНЕВА

Анонс

Из-за болезни матери Лере Вологдиной приходится бросить учебу в аспирантуре. Она уверена, что незаурядность и воля помогут ей добиться успеха в бизнесе. Но главной трудностью на пути «селф-мейд вумен» оказываются не проблемы с таможенниками и бандитами. Лера чувствует, как меняется ее характер… Из-за этого она расстается с мужем, едва не теряет ребенка, а вскоре понимает, что утратила интерес к жизни. Лера не подозревает, как близко находится единственный выход из того тупика, в который она сама себя загнала…

Часть 1

Глава 1

У них походочка, как в море лодочка!.. Целый день вертелась у Леры в голове эта песенка, и целый день, перепрыгивая через бесчисленные лужи, она с любопытством думала: неужели и правда какая-то особенная у нее походка? Комплимент ей сделал случайный прохожий. Даже и не комплимент, а так просто, сказал на ходу: — Эх и походочка у вас, девушка — загляденье! Вот и прицепилась песенка, которую часто пел Митя Гладышев. Лера даже в витрины косилась, чтобы рассмотреть свою походку получше, но совершенно напрасно: витрины были грязные и пустые, и поэтому смотреться в них как в зеркала было невозможно — просвечивали внутренности магазинов, и все. День у нее сегодня выдался просто сумасшедший, но это Леру ничуть не угнетало. Она любила сумасшедшие дни в дождливую погоду и с удовольствием летала по всему городу. Ей нравилось, что ходит она быстро — в самом деле, летает — нравилось лавировать в толпе прохожих, никого не задевая и никому не позволяя тормозить ее стремительное движение. Она не торопилась, но все успевала. Может быть, правда — походка такая? Сегодня, например, она успела получить обе стипендии, свою и Костину. Даже в каждой из двух очередей почти не стояла, потому что прибежала в числе первых — а те, кто ходят медленно, пусть торчат в очередях. А после стипендий успела еще на одну лекцию, на которой ей как аспирантке вообще-то не обязательно было присутствовать, но ей было интересно — и она успела, хотя для этого пришлось ехать с Ленинских гор на Моховую, на журфак. А потом вернуться на метро «Калужская», в аптеку. С утра было почему-то закрыто, и, поколебавшись пару минут: ждать ли, пока откроют — вроде маячили какие-то фигуры внутри — или спешить на необязательную лекцию и вернуться потом еще раз, — Лера решила, что лучше вернется. Эта аптека на Бутлерова оставалась, кажется, последней на всю Москву, где был церебролизин. Мама обзвонила все районные справочные, и всюду отвечали: нету, нету, не знаем когда, и будет ли вообще. — Как это может быть! — возмущалась Лера. — Если это единственное лекарство, которое помогает, и если оно нужно постоянно — как это может быть, чтобы оно продавалось в единственной аптеке! — Очень просто. — У мамы, кажется, ничего не могло вызвать возмущения в привычной действительности. — Лерочка, надо еще радоваться, что хоть там есть. А если бы не было нигде? Мама говорила об этом спокойно, как о том, что завтра ожидается дождливый день — чему, мол, удивляться, осень же. И Лере даже в голову не пришел вчера вечером простой вопрос: а что будет, когда не будет нигде? Ведь раньше лекарство продавалось в аптеке на Сретенке, а теперь нету… Зато сегодня, когда она во второй раз вернулась на Бутлерова, — этот простой вопрос тут же поразил ее, заставил остановиться, смирить свой стремительный и легкий бег. — Церебролизин, пожалуйста, — сказала она, протягивая рецепт в окошечко первого отдела. — Нету, — ответила провизорша, едва взглянув на Лерину бумажку. — То есть как — нету? — возмутилась было Лера. — Вчера по телефону сказали, что есть! — Вчера еще был — теперь кончился, — объяснила аптекарша так спокойно, словно речь шла о поливитаминке, без которой прекрасно можно обойтись. — И что же делать? — Девушка, милая, ну откуда я знаю? — пожилая провизорша ответила с таким неожиданным сочувствием, что Лера даже не могла возмущаться дальше. — Я же все понимаю, для чего церебролизин — но нету! Что я могу сделать? — А мама что должна делать? — по инерции спросила Лера — впрочем, уже без всякого возмущения. Она вдруг почувствовала, что устала. Казалось ерундой — проехаться туда-сюда в метро-автобусе, пробежаться немножко под дождем, немножко промокнуть, послушать лекцию, высыхая прямо в аудитории, еще проехаться и пробежаться… И вдруг — устала, и стояла теперь, беспомощно глядя на спокойную аптекаршу. — Думаете, вы первая меня об этом спрашиваете? Со всего города едут… Другие каналы надо искать, больше что же? На аптеки теперь надеяться нечего. Лера вышла на улицу все с тем же чувством: устала, непонятно почему — устала, и торопиться совершенно некуда. Где они текут, другие каналы? Она спустилась по выщербленным ступенькам, остановилась. Дождь кончился, но крупные капли падали со старой липы, разросшейся у входа, и от этого тихого шелеста листьев и капель, и от подступающих осенних сумерек Леру вдруг охватила безнадежность — таким устоявшимся все показалось, таким неотменимым… У нее всегда было это ощущение во время осенних дождливых сумерек — завершенности и покоя. Но Лера любила его, и никогда оно не связывалось у нее с безнадежностью. И только сегодня все вдруг изменилось. — Девушка, это вы церебролизин для мамы спрашивали? Обернувшись, Лера увидела невысокого парня, быстро спускающегося вслед за ней по ступенькам аптеки. На нем была болоньевая коричневая куртка, по которой тут же забарабанили капли. — А что? — спросила она с надеждой. — Могу помочь, — ответил парень. Лера тут же встрепенулась. Нет, все-таки ей везет! Только что казалось, что все потеряно — и вдруг появляется этот неприметный парень с угреватым лицом, и оказывается, что он может помочь! — Вы знаете, где есть церебролизин? — спросила она. — Конечно, знаю, — усмехнулся парень. — У меня. Отлично! Мало ли откуда у человека может оказаться дефицитное лекарство — может, успел купить про запас, а может, тетя двоюродная прислала из Швейцарии. — Вы продадите? — Лера посмотрела на парня немного заискивающе — не передумал бы! — Если купите, почему не продать? Иначе бы не спрашивал. — Сколько? — спросила Лера, доставая кошелек. «Половина стипендии, — мгновенно мелькнуло у нее в голове, когда парень назвал цену. — Да-а, рачительный молодой человек…» Возмущение, злость, растерянность мелькнули у нее внутри так же быстро — и даже, наверное, отразились в глазах. Но едва ли ее собеседник мог реагировать на выражение лица, а вслух Лера, не раздумывая, произнесла: — Сколько у вас? — На курс инъекций трех упаковок хватит, — деловито ответил парень — видно, он неплохо был осведомлен о том, как следует колоть церебролизин. — Будете брать? — Буду. Парень впервые взглянул на нее удивленно: видимо, он привык, что клиенты возмущаются, называют спекулянтом, желают погибели и жалуются на безденежье. А эта девица с пушистой стрижкой — пожалуйста, берет без комментариев. «Значит, деньги есть», — тут же решил продавец; он не любил обременять себя лишними размышлениями. Коробочки с ампулами, которые он извлек из туго набитой сумки, были аккуратно упакованы в целлофановый пакет, и край пакета был заплавлен утюгом. — Герметично, — объяснил он. — В аптеке вам не упакуют, а так — довезете под любым дождем в целости-сохранности. — Мерси. Лера вытащила деньги из кошелька и протянула продавцу. Тот пересчитал их мгновенным, веерным движением и спрятал где-то в недрах куртки. — На здоровье вашей мамочке, — напутствовал он Леру. — Милости просим, я тут постоянно теперь бываю. Только в метро Лера поняла, что, собственно, произошло. Правда, она ничуть не жалела, что купила лекарство раз в двадцать дороже, чем оно должно было бы стоить. Где бы они стали его искать, раз уже нет в последней аптеке? Но вот мысль о том, что вскоре оно понадобится снова, а потом — еще раз, и потом опять, — эта мысль заставила Леру покрыться холодным потом, несмотря на то что по дороге до метро она успела продрогнуть. Можно сэкономить на чем-нибудь, как-нибудь перебиться в этом месяце без половины стипендии — хотя им троим и так хватало только впритык. Можно экономить даже на колготках, если, как ни противно, под джинсы надевать рваные. Но что делать потом? Церебролизин будет нужен постоянно, и никакой стипендии на это не хватит, и зарплаты не хватит, и пенсии… А сэкономить на этом лекарстве при маминой болезни было невозможно, и будет невозможно, как ни старайся. И в продаже оно не появится, это ясно. А если удастся найти «каналы» — там оно будет приблизительно по той же цене, что и у парня в болоньевой куртке, это тоже ясно. Вот это и был тупик, и ощущение тупика заставило Леру похолодеть и схватиться за поручень, хотя поезд не тормозил. Каково же тогда должно быть маме, которая не сможет жить без этих инъекций? В подъезде Лера разорвала заутюженный целлофан и выбросила в бачок для пищевых отходов. В аптеке-то не бывает такой упаковки. Костя еще не возвращался из Ленинки. Она ведь потому и получала за него стипендию, что у него сегодня был библиотечный день и ему не надо было ни в университет, ни в Институт высшей нервной деятельности на ту самую улицу Бутлерова. Впрочем, это можно было считать удачным стечением обстоятельств. А вдруг Костя не решился бы отдать столько за лекарство, подумал бы, что надо посоветоваться с Лерой или Надеждой Сергеевной, а потом того спекулянта могло уже и не быть возле аптеки… А что уж тут советоваться — и так все ясно. — Лерочка, обедать будешь или Котю подождешь? — спросила мама, заглянув в ванную, где Лера уже расчесывала мокрые от дождя волосы. — Успела в аптеку? — Успела, мам. Не буду обедать, подожду. — Боже, вот везение! — обрадовалась Надежда Сергеевна. — А я ведь, грешным делом, подумала: вдруг кончится лекарство, что тогда? А лекция как? — Какая лекция? — удивилась Лера, и тут только поняла, что уже успела забыть о ней. А ведь выбегала сегодня из аудитории с какими-то легкими, еще не сложившимися в стройную систему мыслями, и радовалась, что вечером будет время вспомнить их спокойно, и старалась не забыть хотя бы этот мгновенный, спутанный клубок из слов, образов и предположений… — О чем сегодня лекция была? — переспросила мама. — А! О погибших мозаиках храма Юстиниана, Сан-Витале. — Где это? — сразу заинтересовалась Надежда Сергеевна — она вообще интересовалась всем, что изучала ее Лерочка. — В Равенне, мама, — улыбнулась Лера. — Далеко!

Глава 2

Лера Вологдина должна была закончить аспирантуру ровно через год, но к писанию диссертации еще и не приступала. Правда, угрызений совести она из-за этого не испытывала никаких. За два года аспирантуры Лера успела прочитать все — ну, почти все — что ей могло понадобиться для диссертации, а написать — написать она успеет! Год для самого писанья, когда все уже сложилось в голове — и то много. Ведь у них на истфаке не то, что на биофаке у Кости: кроликов резать не надо, опыты проводить тоже не надо. — Все свое ношу с собой! — смеялась Лера, когда муж удивлялся, что за два года у нее появилось только множество исписанных карточек. — У вас своя специфика, у нас своя! А напишет она все месяца за три: привыкла думать быстро, и работать быстро, и все равно не стала бы писать в месяц по две страницы на протяжении нескольких лет. Не зря же, впервые собрав свежеиспеченных аспирантов, профессор Ратманов спросил их, усмехаясь в усы: — Ну, молодые люди, еще не усомнились в избранной специальности? И вообще — в общественной необходимости ваших штудий? И не сомневайтесь, не сомневайтесь, — тут же махнул он рукою. — А если засомневаетесь, утешайте себя тем, что никогда больше у вас не будет в жизни такого восхитительно-беззаботного времени, как золотые аспирантские годы. Уже только из-за этого стоит писать диссертацию, уверяю вас! И Лера вполне наслаждалась обещанной беззаботностью. Учиться ей было еще легче, чем в студенческие годы; минимумы она сдала играючи. И что может быть лучше, чем заниматься тем, что тебе интересно: читать книги об итальянском Возрождении, думать, глядя на старинные картины… И предполагать, что будущая работа окажется чем-то похожим. Во всяком случае, она будет будоражить мысль и не будет угнетать душу — а иначе зачем ею вообще заниматься? И слушать Костины рассказы про высшую нервную деятельность — радуясь, что и он занят любимым делом. Костя даже больше был влюблен в своих улиток, чем Лера в картины старых венецианцев. Потому что Лера все-таки любила жизнь больше, чем всех итальянцев вместе взятых, а Костя любил улиток сразу на втором месте после Леры. А как же иначе? Она вообще любила все, из чего состояла ее жизнь, и всех, из кого она состояла. Так вот, вперемешку, всех вместе и любила, и действительно не могла бы жить иначе. Двор свой любила — мрачноватый на чужой взгляд, но настоящий, старый московский двор; и маму, конечно, с ее трогательным интересом к чему угодно и наивной уверенностью, что все люди в общем-то хорошие; и школу свою на Сретенке, и истфак на Ленгорах, да мало ли что еще! И мужа Костю. Но его — совсем иначе, совсем отдельно, как счастливого посланника судьбы. Они поженились еще в начале третьего курса, но Лера до сих пор не могла привыкнуть к своему мужу. Она даже сама удивлялась: ведь все привыкают друг к другу, все друг другу немножко надоедают за какие-нибудь пару лет, а у них — все иначе! Тем более что познакомились они вообще на первой «картошке», значит еще два года плюс — и все равно…

***

Костя был первый, кого заметила Лера, подойдя к первому гуманитарному корпусу МГУ, возле которого уже выстроилась вереница автобусов. Сердце у нее замирало в тот день, и тут же начинало колотиться с быстрым восторгом: поступила, студентка! Теперь — «картошка», вообще — какая-то неведомая жизнь, что может быть лучше! И, словно в подтверждение своих чудесных предчувствий, едва подойдя к корпусу, Лера увидела этого чудесного мальчика. Его невозможно было не заметить, потому что он был похож на Есенина. Не лохматого и нарочито бесшабашного, каким тот выглядел на некоторых фотографиях, а такого, каким получался, снимаясь с Айседорой Дункан, — с одухотворенным лицом и ясным взглядом больших светлых глаз. Утро казалось золотым из-за того, что солнечный свет проходил сквозь осенние листья. Площадка перед первым гуманитарным напоминала старинную картину в золотистых трещинках: множество людей, освещенных каким-то особенным светом, каждый из них принадлежит себе и одновременно участвует в едином движении. Это было так красиво, что Лера влюбилась во всех одновременно, во всю эту новую жизнь — и, наверное, поэтому не сразу догадалась, что влюбилась в Костю. Единство единством, а неразбериха царила порядочная. Например, оказалось, что до сих пор не решено, кто куда поедет. А это было немаловажно, потому что одним предстояло ехать в ближнее Подмосковье, а другим почему-то — в Смоленскую область, откуда домой на выходные не съездишь. Лере было все равно — она-то и попала в Смоленскую, вместе с половиной своего факультета и половиной биофака. Молодой, спортивного вида куратор поставил птичку напротив ее фамилии, и она взобралась в свой автобус — какой сама выбрала среди отправлявшихся в Смоленскую. Она тогда вообще была восторженная до самозабвения, и компанию поддерживать привыкла с детства, а тут еще эйфория от первого картошечного дня — и Лера, как все, пела песни до хрипоты, и смеялась неизвестно чему, и пила вино из бумажного стаканчика, и перезнакомилась со всеми еще прежде, чем автобус выехал за Кольцевую. Но даже в эти шумные часы, в тесноте автобуса, она все время видела Костю — краешком глаза, потому что он сидел в углу. Костя улыбался, словно бы смущенно — оттого, что не принимал шумного участия в общем веселье. «Взгляд у него какой — ласковый! — вдруг поняла Лера. — Ничего невозможно больше сказать о нем, а вот это сразу чувствуется…» — Ты не любишь петь? — спросила она, в какой-то момент оказавшись рядом с этим ясноглазым мальчиком — все перемещались по автобусному салону, болтали друг с другом, обрывали разговор на полуслове и тут же продолжали его с кем-нибудь другим. — Или тебе невесело? — Нет, что ты — мне действительно очень весело, — спокойно возразил мальчик, покачав головой, словно опровергая такое странное предположение о нем. — Просто у меня ни голоса, ни слуха — как же я могу петь? — Да очень просто! — воскликнула Лера. — Здесь же не оперный театр, все поют, как могут, и веселятся, как хотят. Меня зовут Лера Вологдина. — Константин Веденеев. — Ты на истфаке или на биофаке? — спросила Лера, не припоминая этой фамилии в длинном списке однокурсников. Но она ведь и не запомнила весь список, когда со страхом и надеждой просматривала его, подпрыгивая за спинами других абитуриентов. — На биофаке. — Как же ты будешь резать кроликов? — вдруг удивилась Лера. Это действительно было первое, что пришло ей в голову. Да и что еще можно было подумать, глядя в ласковые Костины глаза? — Почему обязательно кроликов? — улыбнулся он. — И потом, ведь это будет не сразу, я привыкну. Лера ожидала, что он спросит что-нибудь и о ней, но Костя не спросил, и она через полминуты забыла об этом. Просто он немногословный, это же понятно. А раз уж они попали на общую «картошку», раз впереди у них по меньшей мере месяц — успеют поговорить обо всем! Через несколько часов все устали от шума и крика, а некоторых просто разморило от вина — и многие уснули или хотя бы притихли. Лера и не устала, и не опьянела: в их приблатненном дворе вино пробовали в самом розовом возрасте, и хотя она к приблатненным не относилась, но и опьянеть от трех глотков сухача тоже, конечно, не могла. Перешагивая через рюкзаки и сумки, Лера пробралась вперед, к водителю. — А на Бородино заедем? — Нет-нет, на обратном пути, — тут же ответил сидевший рядом куратор. — Пока доберемся до места — еще дождя не было бы там, а то дорогу развезет! — пока устроимся… На обратном пути удовлетворим ваше историческое любопытство. Вообще-то Лера уже была на Бородинском поле, еще в школе возили на экскурсию, но сейчас ей хотелось попасть туда еще раз — с Костей. И тут она с удивлением поняла: да ведь ей все хочется делать вместе с Костей!.. Деревня Студеново, в которую привезли часам к шести, показалась им совершенно заброшенной. — Да-а… — протянул однокурсник Игорь. — Прямо иллюстрация к демографическому справочнику о вымирающей России! Все Студеново состояло из одной недлинной улицы. Конечно, люди жили в этих вросших в землю домах, но очень уж незаметно, наверное, проходила их жизнь, просто еле теплилась. И на этой единственной улице было пусто, хотя даже сумерки еще не сгустились. Лес подступал почти к самым домам, и казалось, из него может выйти кто угодно, включая Бабу Ягу. — Страшновато как-то, — поежилась Зиночка Рудницкая. — Там, наверное, и волки есть? — Есть! — охотно подтвердила Лера, которой совсем не было страшно. — И медведи, и тигры, и пантеры, и… — Не понимаю, что тебя так веселит, — обиделась Зиночка. — Представь: в этой глухомани придется месяц прожить! А дожди пойдут, а дорогу развезет? Нет, все-таки это несправедливо: почему именно мы сюда, а другие возле самого дома! А мыться где? — Мыться — в бане, в любой дом пустят, — объяснил симпатичный куратор Петр Васильевич. — И прошу не волноваться: мы сюда ездим уже не первый год, лично я — третий, и никаких ЧП не было ни разу. Люди здесь доброжелательные и относительно спокойные. Молодежи практически нет, но оно и лучше, мы сами себе молодежь. — А где мы будем жить? — не отставала Зиночка. — Жить мы будем в школе. Да-да, не удивляйтесь, здесь есть школа, — подтвердил Петр, поймав на себе удивленный Зиночкин взгляд. — Бывшая, конечно. Теперь ее именно и используют как жилье для студентов. Несмотря на заверения куратора, школа не была особенно приспособлена для жилья. Во всяком случае, никому и в голову не пришло протопить к их приезду — из-за скрипучей двери на них дохнуло затхлой сыростью. Даже Лера поежилась, хотя ее-то все это угнетало меньше, чем остальных. — Бр-р, да как же тут жить? — фыркнул Игорь. — Чем топить? — Ребята, не унывайте! — бодро посоветовал куратор Петр. — Неужели никто не умеет спилить сосну? Посмотрите, сколько их здесь! — Потрясающе — пилить сосну на дрова! — воскликнула Зина. — А поохотиться не надо, чтобы обед добыть? — Обед нам будут привозить с центральной усадьбы. Собирались мы в спешке, здесь одни первокурсники, поэтому я не был уверен, что среди нас найдутся пристойные повара. И кстати, — добавил Петр Васильевич, — если кого-то не устраивают здешние условия — так ведь можно отправиться с другой группой дальше, в следующую деревню. Мы же не все здесь разместимся. — Нет уж, хватит, — решительно сказал Игорь. — Можно подумать, за лесом нам откроются достижения цивилизации. Приехали! Их автобус остался в Студеново полным составом — и Костя тоже. Лера ворчала потихоньку вместе со всеми, растапливая сырыми дровами дымящую печку, и щелями в стенах возмущалась вместе со всеми. Но на самом деле просто не хотелось выделяться — а так-то ей совершенно наплевать было и на дым, и на дырявые стены. Ведь это была настоящая деревня — такая, как есть, а не такая, какой она представлялась из-за забора пионерского лагеря, куда Лера ездила каждое лето до седьмого класса! И деревня, рядом с которой располагалась дача тети Киры, была совсем не такая, как это Студеново — так, поселок подмосковный, те же дачи. И родственников деревенских у Леры не было. Правда, отец происходил из деревни Большие Коньки Тульской области, но отец с ними давно не жил и даже не встречался, и Большие Коньки были для Леры такой же абстракцией, как Гавайские острова. Поэтому она и радовалась сейчас всему: и глухомани, и лесу, и тому, что придется рубить на растопку сосны. Она вдруг так легко почувствовала себя здесь! Ничто ее не стесняло, ничего ей не мешало, и целый месяц впереди, который так страшил Зиночку Рудницкую, казался Лере праздником. На обустройство не дали ни одного свободного дня. Уже на следующее утро куратор Петя поднял студентов чуть свет и собрал на поляне возле школы. Рядом с Петей стоял мрачного вида мужик в дерматиновой куртке. — Наш бригадир Иван Трофимыч Ершов, — представил его куратор. — Он сформулирует нашу программу и наметит фронт работ. Программу бригадир Ершов формулировать не стал — видно, она была ему неизвестна — а фронтом работ оказалось огромное льняное поле в десяти километрах от школы. — И что, пешком туда будем ходить? — ужаснулась Зиночка. — Будет грузовик, — коротко объяснил Ершов. Лера посочувствовала бригадиру. По его мрачному лицу, по тому, как судорожно он сглатывал слюну, то и дело морщась, она сразу поняла, что до беседы со студентами он не успел опохмелиться и теперь мечтает только о том, чтобы беседа кончилась поскорее и без лишних вопросов. Да и о чем было спрашивать? Грузовик пришел за ними ровно в восемь, сразу после завтрака. Лера даже подивилась такой пунктуальности. Ей казалось, что о деревне этой все забыли, что время здесь стоит на месте… Они с Костей оказались рядом и в кузове грузовика, и потом, на поле, рядом с длинной льяной дорожкой. Лен был уже выдернут и аккуратно, стебелек к стебельку, расстелен по всему полю; дорожки уходили чуть ли не за горизонт. — Значит так, сезонные сельхозработники, — объяснил Петя. — Поле закрепляется за нами полностью, все уборочные циклы — кроме, как вы видите, уборки комбайном, которая уже завершена. Сначала сворачиваем лен и ставим вот в такие стожки- пирамидки. — Объясняя, Петя ловко проделывал все, о чем говорил. — Потом, когда он просохнет, будем снопики вязать и ставить в скирды. Потом — грузить их на машины. Потом их повезут на льнозавод, но это уже, к счастью, не наша забота. Ясна задача? Задача была ясна, но это вовсе не значило, что с нею легко можно было справиться. — Ты когда-нибудь ставил стожки-пирамидки? — спросила Лера у Кости. — Разумеется, нет. Я вообще впервые вижу лен в его, так сказать, натуральном виде. А ты? — Тоже. Но это ничего, я думаю. Что мы, глупее Пети? Научимся! Лера действительно научилась очень быстро — да в тот же день и научилась. И после обеда уже работала легко, в самом деле, не хуже Пети. Она сама не понимала, как выходит у нее такое легкое движение — и аккуратный конус уже стоит вместо кусочка серебристой льняной дорожки. — Как здорово, Лера! — восхищался Костя. — У меня в жизни так не получится. Конусы у него и в самом деле получались кособокие, они падали от малейшего дуновения ветра, и Косте приходилось возвращаться назад, чтобы попытаться придать им хоть какую-то устойчивость. Он сразу отстал от Леры и, когда она останавливалась, чтобы дождаться его, смущенно смотрел на нее и даже пытался оправдываться: — Видишь, я же говорил… — Ерунда! — успокаивала его Лера. — Ты же не собирался посвятить свою жизнь установке стожков-пирамидок, правда? Ну и все, не переживай! — Но ты ведь тоже не по стожкам вступительные сдавала, а у тебя получается. — Костя не хотел быть к себе снисходительным. — Это ни о чем не говорит, ты понимаешь? Только о том, что у меня это почему-то получилось, и все. Ничего не значит — ни хорошего, ни плохого. Лера раскраснелась от теплого сентябрьского ветра, золотисто-каштановые завитки выбивались из-под ярко-алого платка. Они стояли у самой опушки березовой рощи, и прозрачные осенние паутинки то цеплялись за белые стволы, то липли к Лериным щекам, то путались в Костиных волнистых волосах. Он смотрел на Леру, на закатное солнце у нее за спиной, щурясь от неярких лучей, — и Лера снова почувствовала ласку его взгляда, и сердце у нее замерло… — Ты устал? — спросила она, чтобы нарушить молчание. — Немного. А ты нет? — Да, кажется, и я, — ответила она, чтобы не обидеть его; на самом деле она совсем не устала. — Я сегодня утром слышала, как коровы мычали. Возьмем молока у кого-нибудь? Так и пошла их жизнь в Студенове: сначала стожки-пирамидки, потом снопики, и все до горизонта. Но все это было так неважно, на все это так не стоило обращать внимания — по сравнению с тем, что Костя вдруг вскидывал на нее свои ласковые глаза и смотрел, не отрываясь… Вечера были шумные. Оказалось, что их истфаковская группа подобралась дружная и веселая, да и биологи не отставали, так что скучать не приходилось. Может быть, даже слишком они были все вместе. Вспоминая Костин взгляд, Лера хотела, чтобы все поскорее уже насладились первой студенческой дружбой и немножко замедлили ритм общественной жизни. Каждый вечер то КВН, то беспроигрышная лотерея, то «огонек» — и все это вместе, все друг у друга на виду… Во время танцев у Леры не было отбою от кавалеров, ей просто не удавалось протанцевать с одним и тем же два медленных подряд — ни с кем, и уж тем более с Костей. Он был такой… Нерешительный, даже робкий, но ее ничуть не сердила его робость, как не сердили его смущенные взгляды из-под светлых ресниц, которые он бросал на Леру, когда кто-нибудь, опередив его, приглашал ее на танец. Как она могла на него сердиться! Разве плохо, если человек не умеет расталкивать всех локтями? — Лерик, ты чудно танцуешь, — прошептал ей на ухо Игорь Лапин. — Двигаешься просто изумительно, каждое твое движение сводит меня с ума!.. Лера улыбнулась Игорю, и он тут же покрепче сжал ее плечи. Было уже совсем темно, поляна перед школой освещалась только светом из окон, и это создавало атмосферу таинственную и даже интимную. Поэтому объятия Игоря не выглядели чем-то особенным. Все так танцевали, и почти всем девчонкам говорились подобные комплименты — тем более, почти все кавалеры успели выпить понемногу после работы. Дотанцевав с Игорем, Лера огляделась. Где же Костя? Она видела, что он был здесь и танцевал с Наташкой, но теперь его не было, хотя музыка только что кончилась. — Наташ, куда Костя девался? — тут же спросила она Костину партнершу. — Да ну его! — обиженно надула губки Наташка. — Ты меня, Лерунь, извини, но не понимаю я таких кавалеров. Не нравится девушка, не приглашай, правда? А так — посреди танца смываться… Он к речке, кажется, пошел, — пояснила она. Лера отправилась к речке. Она шла по тропинке через мокрый луг, все убыстряя шаг. Ей казалось, что с Костей что-то случилось, и она торопилась, торопилась — внутренняя тревога подгоняла ее. Высокая трава хлестала по ее резиновым сапогам, вышедшая из-за облака луна освещала узкую тропинку в траве. Кости не было у реки — там, где темнело кострище от традиционного студенческого костра, и в сторону от кострища — тоже не было. Сердце у Леры заколотилось, едва не выпрыгивая из груди. Куда же он исчез, и что же случилось с ним? Обратно к деревне она почти бежала. «Какая же я дура! — мелькало у нее в голове. — Зачем было дразнить его — ведь я же именно дразнила его, кокетничала с Игорем! Разве можно так — с ним, когда у него такие глаза и такой взгляд…» Вдруг она остановилась на бегу, словно споткнулась: Костин голос доносился с десятка шагов! Затаив дыхание, Лера подошла к углу покосившегося сарая и замерла, прислушиваясь. Но теперь она услышала голос Игоря Лапина: — Значит, Котик, ты меня понял. Я вижу, тебе Лерочка нравится. Ну, так это твои подробности. А у меня на нее свои виды, и ты в это дело лучше не лезь. Тем более, я ей тоже вроде нравлюсь, и нечего ей на ерунду всякую отвлекаться. Костя молчал. — Ну, чего молчишь? — снова заговорил Игорь. — Молчание — знак согласия, правильно я тебя понимаю? Вот и хорошо, что ты такой сообразительный. Тут Лера услышала какой-то звук вроде шлепка. И сразу — крик Игоря: — Да ты что, ошизел?! Она поняла, что шлепок был пощечиной, которую Костя закатил Игорю. Ситуация была смешная, какая-то даже трогательная — хотя Косте, наверное, так не казалось. Во всяком случае, пора было вмешаться, и Лера вышла из-за сарая. — Вы, я смотрю, повздорили, мальчики? — сказала она ласковым голосом, не предвещающим ничего хорошего — во всяком случае, для Игоря. — Девушку не поделили, правильно я поняла? В ярком свете полной луны было видно, как напряженно застыл у самой стены сарая невысокий Костя и каким возмущенным восклицательным знаком маячит перед ним фигура Игоря. — Может, драться будете, завоевывать в честной мужской схватке? Соперники растерянно молчали, глядя на Леру. — А кто это вам сказал, — медленно продолжала она, подходя поближе к Лапину и глядя прямо ему в глаза. — Кто вам сказал, первобытные вы мои, что я достанусь сильнейшему? Ей было жалко Костю — ведь он наверняка действовал искренне, и наверняка нелегко далась ему пощечина, отвешенная Лапину. Но все это следовало немедленно прекратить. Ей в самом деле противна была эта пародия на борьбу за женщину! Дурачок все-таки Костя — ничего не понимает… — Вот что, Игорек, — сказала она, — ты мне в самом деле нравишься — только на расстоянии, понял? На о-очень далеком расстоянии, так что туда и отправляйся! Если что — тебя вызовут. Лера говорила жестко и слова подбирала не самые теплые. Но голос… Голос у нее был как колокольчик, с нежными, полувопросительными интонациями. Это сочетание блатной дворовой непреклонности и чудесного, загадочного обещания кого угодно могло поставить в тупик. И Игорь, вместо того чтобы хотя бы возмутиться, растерянно пробормотал: — Ну что ты, Лерик, в самом деле… Я же не хотел тебя обидеть… — Знаю, Лапочка. Ты меня и не обидел, и мы с тобой будем и дальше дружить для взаимной приятности, правда? А сейчас — ты иди, Игорек, иди, а то не выспишься завтра, производительность труда упадет. И он пошел! Пошел, убыстряя шаги — да впрочем, Лера и не ожидала ничего другого. Она обернулась к Косте, сделала к нему несколько шагов. Он поднял на нее глаза, и вдруг Лера увидела в них настоящую боль. — Что же теперь, Лерочка? — тихо спросил он. — Так всю жизнь теперь и будет — ты будешь меня защищать?.. Всю жизнь! Это было главное, это было единственное, что она расслышала — и все остальное было неважно! Она так и сказала Косте, чувствуя, как комок подступает к горлу: — Но ведь это все неважно, правда — все это ерунда… Просто так получилось, Костенька, просто сегодня так получилось — и какая разница? С ним же все ясно, с Игорем — зачем тебе на это время и силы тратить? Ты же… Она задохнулась, не закончив фразы. «Зачем тебе на него силы тратить, когда у тебя такие глаза? — хотела она сказать. — Когда ты так смотришь на меня, когда ты думаешь о чем-то, мне неведомом и удивительном, когда ты весь такой, каких больше нет!..» Костя и сейчас смотрел на нее так, и глаза его сияли светло и ясно в лунном свете. Потом он подошел к Лере еще ближе и обнял ее — и объятия у него были такие, какие невозможны были ни с кем другим. Та же нежность, что была в его взгляде, чувствовалась и в прикосновении его рук, лежащих сейчас на Лериной талии. — Лерочка, — прошептал он. — Лерочка, милая, ведь я влюбился в тебя по уши, ты понимаешь? Мне уже кажется, я тебя знаю тысячу лет… Он поцеловал ее — прикоснулся к ее губам, не прикрывая глаз. И, отвечая на его поцелуй, Лера все время смотрела в эти глаза — ясные, неповторимые… Он был ее первым и единственным мужчиной. Вернее, он стал им — но не там, не на «картошке», гораздо позже. А в деревне Студеново они гуляли до рассвета, целовались, сидя у холодной, подернутой утренним туманом реки, Костя гладил ее легкие золотящиеся волосы, и шептал: — Ты такая удивительная, Лерочка, весь мир такой удивительный, когда ты рядом… Лере было жаль возвращаться домой, она готова была оставаться здесь до бесконечности — в этом сказочном месте ее первой любви. Она запоминала каждую тропинку, травинку, каждое дерево на опушке леса, где они гуляли с Костей. И все помогало здесь тому, чтобы их любовь была спокойной и счастливой: и безлюдье этой деревни с одинокими стариками и их маленькими серьезными внуками, и удаленность Студенова от всего мира — в дождливую погоду действительно не доехать было сюда… «Бывают же на свете такие места, — думала Лера. — Созданные для любви, для того чтобы только смотреть друга на друга, и чтобы ни на что не отвлекался взгляд». Ей так грустно было возвращаться в Москву, что даже обещанная Петей-куратором остановка на Бородинском поле ничуть не порадовала. А ведь она любила места, в которых воплощалась история, любила их внутреннюю наполненность отзвучавшими голосами и событиями. Но сейчас — сейчас ей нужны были другие места: незаметные, прозрачные, в которых были бы только они с Костей — и больше никого. «Как-то оно будет в Москве? — думала Лера. — Учиться ведь надо будет, и вообще — осваивать новую жизнь». Она вдруг так пожалела об этом — что придется отвлекаться на повседневность, что не удастся видеть его рядом постоянно…

***

Но неожиданно оказалось, что все это вовсе не так безысходно, как ей уж было представилось. Во-первых, Лера и не думала, что Костя так влюблен в биологию. Как-то не замечала в деревне, чтобы он с особым интересом относился к былинкам и собачкам — к тому, что именно и казалось ей биологией. Когда она однажды сказала об этом Косте — это было в буфете на одиннадцатом этаже первого гуманитарного, куда он зашел за ней после занятий, — тот улыбнулся своей покоряюще-застенчивой улыбкой: — Ну при чем здесь собачки, Лерочка? Зачем мне зверюшек любить, я же не ветеринар. А биология — это процессы. Не знаю, можно ли их любить, но они меня страшно увлекают, особенно все, что связано с высшей нервной деятельностью. Так Лера впервые услышала от него это словосочетание, которое вскоре стало его специальностью и которое всегда звучало для нее серьезно и значительно. Среда, в которой выросла Лера, была приспособлена для практической деятельности. В их дворе предпочитали работать руками, а если думать, то с мгновенной и реальной целью. Лера и сама была такая, и кто знает — если бы не Елена Васильевна Гладышева и Митя, она, может быть, никогда и не увлеклась бы такими необъяснимыми вещами, как произведения итальянского Возрождения, цель которых заключена в них самих. Во всяком случае, несмотря на умственность ее теперешних занятий, в Лере долго оставалось какое-то почтительное уважение к чужой учености, ко всякой духовной деятельности. Пожалуй, единственный человек, не вызывавший у нее в этом смысле никакого благоговения, был сам Митя с его скрипкой — как ни странно. Но это, скорее всего, было связано с Митиным характером — легким и насмешливым — и с тем, что Лера знала его сто лет, какое уж тут благоговение!

Глава 3

Костя пришел домой поздно — как обычно в свой библиотечный день. Его всегда выгоняли из четвертого зала Ленинки в числе последних, он настолько погружался в книги, что выудить его можно было, только выключив свет. — Лерочка! — рассеянно обрадовался он, увидев ее на пороге квартиры: она открыла дверь, потому что мама уже легла. — Ты уже дома? — А где же мне быть, Котя? — улыбнулась Лера. — Ты знаешь, который час? — Да, поздно, — сказал Костя, снимая мокрый плащ. — Но ты понимаешь, я просто не мог оторваться. Возможно, сегодня я наконец понял то, чего не мог понять, анализируя последнюю серию опытов — помнишь, я тебе говорил? Павел Сергеевич был прав: действительно, чтобы осмыслить все в целом, мне надо было оторваться от практических результатов, как это ни парадоксально. — Ты ведь не обедал? — спросила Лера. — Нет, почему, перекусил в буфете. — И что же, интересно, ты ел? — Ну какая разница! Что-то — что дали. Что дают в буфете в Ленинке, разве ты не знаешь? — Знаю, потому и спрашиваю. Бурду с булочкой. — Нет, какой-то салат был… Лера часто вот так, вдруг, начинала его расспрашивать о чем-нибудь подобном. Ей интересно было, она словно проверяла: остался ли Костя таким же, каким был всегда, или изменился? Он оставался таким же, и ей становилось спокойнее жить на свете. Особенно сегодня ей было это важно, после угнетающе-тупикового дня — почувствовать, что Костя не изменился, что он по-прежнему не замечает всякой ерунды, происходящей во внешнем мире. Мир от этого сразу приобретал очертания ясные, как Костин взгляд. Лера и тогда, первой своей студенческой осенью и быстро наступившей зимой, радовалась, встречаясь с ним, как будто каждый раз получала необыкновенный и неожиданный подарок. Хотя, конечно, ей мало было этих встреч. Пока шли занятия, все было еще ничего. Лере сразу понравилось учиться на истфаке. Просто удивительно, в школе-то она не отличалась особенной прилежностью, даже, может быть, не сдала бы вступительные экзамены, если бы не льготный проходной балл для москвичей. А здесь, в университете, понравилось сразу, и понравилось все! Правда, Лера гораздо больше чувствовала в истории, чем знала — она и увлеклась-то историей, поддавшись чувству, впечатлению. И теперь ей многое приходилось наверстывать, догоняя тех, кто готовился к будущей специальности с малых лет, стабильно и последовательно — как, например, Игорь Лапин. Но именно живое чувство оказалось тем главным, что выделяло ее среди остальных. И — ей повезло с преподавателем, профессором Георгием Александровичем Ратмановым. Он читал у них античную историю — Грецию. Лера не пропустила ни одной лекции и слушала, затаив дыхание, даже не записывала ничего, чтобы не отвлекаться. Ратманов, высокий старик с львиной седой шевелюрой, говорил именно о том, что сама она любила. О том, как протекала жизнь в далекие, ушедшие в небытие годы — и небытие отступало. Он рассказывал о раскопках и черепках как-то мимоходом — хотя, вместе с тем, подробнейшим образом. Но главное было: ради чего все это делается, как связаны эти древние черепки с человеческой душой, которая, в общем-то, мало изменилась за последние несколько тысячелетий… И он сразу угадал в Лере единомышленницу, когда она сдавала ему экзамен. — Неплохо, Валерия Викторовна, очень неплохо разобрались, — проговорил он в свои роскошные усы, выслушав ее ответ. — Значит, мифологию — в жизнь, правильно я вас понял? — Но она же — из жизни, — сказала Лера. — Разве нет? — Вероятно, да, — согласился Ратманов. — Что ж, барышня, вы, мне кажется, Грецией заинтересовались? — Не то чтобы заинтересовалась, — объяснила Лера, — просто вы читали очень хорошо, вот я и подготовилась. А вообще-то я Италией хотела бы заниматься — Возрождением. Я из-за этого и пошла на историю искусств. — Да что вы! — обрадовался Ратманов. — Надо же, какое совпадение. А я ведь именно живописью Возрождения и занимаюсь, неужели вы не знали? Грецию вам читал просто потому, что коллега заболел. Так что, если вы воспылаете годика через два желанием специализироваться по итальянскому Возрождению — милости прошу в мой семинар. И тогда мы с вами сможем поговорить подробнее. Лера запомнила его предложение, решив про себя, что обязательно им воспользуется — потом, года через два, очень нескоро… А сейчас она с нетерпением ждала окончания экзамена, чтобы встретиться с Костей.

***

День был морозный, Лера прикрывала нос рукавичкой, пробегая по широкой аллее университетского городка к биофаку. Костя ждал ее внизу, в вестибюле. — Погоди, я согреюсь немножко, — сказала Лера. — Потом на улицу пойдем. Я на пятерку Ратманову сдала! — похвасталась она. — Я и не сомневался, — ответил Костя. — Куда пойдем? Идти обычно было некуда, разве что в кино. За несколько месяцев Лера пересмотрела, кажется, все фильмы, идущие в кинотеатрах Москвы, а некоторые даже по два раза — если не хотелось идти далеко и приходилось довольствоваться ближайшим теплым помещением, не обращая внимания на то, что фильм уже знаком. Но сегодня день был особенный, и по самой простой причине: мама должна была уйти к своей двоюродной сестре на католическое Рождество. Тетя Кира была замужем за поляком, Рождество всегда отмечалось в их доме, и уже стало традицией приглашать всех родственников именно в этот день. В детстве Лера тоже ходила к тете Кире и дяде Штефану, но, когда выросла, ей стало скучно подолгу сидеть за столом, вспоминать умершую родню, пить домашнюю наливку. Да еще потом ложиться спать в чужом доме, потому что возвращаться уже поздно. — Ничего, коханая племянница, — посмеивался дядя Штефан, когда она по телефону извинялась, что опять не может прийти. — Ты молоденькая, тебе сейчас кажется, что счастье все где-то та-ам, а дома одна скука!.. В другой раз придешь, мы тебе всегда рады. Поэтому тети Кирино Рождество давно уже проходило для Леры незаметно. Но в этом году она ждала его с нетерпением. Лерина мама была такой домоседкой, что даже поход в театр являлся для нее огромным событием, да и здоровье не очень-то позволяло ей ходить далеко. А уж выход к Кире был единственным выходом из дому на два дня. — Мам, мы с однокурсниками у меня Рождество будем праздновать, — сказала Лера накануне. — Католическое Рождество? — удивилась Надежда Сергеевна. — Почему? — Да так, — пожала плечами Лера. — В Европе католическое празднуют, ну и мы тоже. Лере хотелось, чтобы мама знала: в этот вечер она будет дома не одна, лучше не торопиться с возвращением. Надежда Сергеевна была тактична до невозможности, можно было не сомневаться: прежде чем вернуться домой, она раз пять предупредит об этом по телефону. — Костя, — сказала Лера, когда они вышли наконец из вестибюля биофака на улицу. — По-моему, сегодня такой дикий холод, что мы просто замерзнем, как перелетные птицы. — Перелетные птицы не замерзают, — объяснил Костя. — Они ведь на юг улетают. — Я бы тоже не против — на юг. Но за неимением крыльев я хочу тебя пригласить поближе — к себе домой, — сказала Лера. Она тут же заметила, что Костя смутился, опустил глаза. — Но… Я не знаю, Лерочка, разве это удобно? Ты хочешь, чтобы я познакомился с твоей мамой? — А ты не хочешь? — Нет, почему же… — Моя мама — кристальный человек, — объяснила Лера. — Ее стесняться незачем даже такому юноше, как ты. Но сегодня ее все равно не будет, она к сестре поехала. Костя приехал в Москву из Калуги и жил в общежитии — здесь же, в университетском корпусе на Ленгорах. Лера долго не могла привыкнуть, что в этой монументальной сталинской высотке можно жить: как-то не сочеталась ее торжественная внешность с кроватями и кастрюльками. Лера была у Кости в комнате только однажды, да и то минут пятнадцать: зашли за чем-то по дороге с занятий. Хотя Леру трудно было напугать вахтершами, но их подозрительные взгляды все-таки были ей неприятны. Да и комната на четверых, все время кто-нибудь что-нибудь учит, или ест, или спит, или пьяный. «Разве это дом? — подумала она тогда. — То есть, может, кому-то и ничего, даже и мне, пожалуй, было бы ничего, но вот Косте…» Приглашая Костю домой да еще сообщая, что они будут одни, Лера ни на секунду даже не подумала о том, как это может выглядеть в его глазах, что он может о ней подумать, услышав такое откровенное предложение. Она действительно просто радовалась тому, что не придется сегодня бродить по холодным улицам, смотреть опротивевшие фильмы. Они совсем разные были с Костей, но оба довольно наивные, без задних мыслей. Хотя вообще-то Лере так нравилось целоваться на каждом перекрестке, что уже хотелось наконец, чтобы никто не мельтешил при этом вокруг. Косте понравился их двор. Да Лера и показывала его с гордостью, как главную достопримечательность Москвы; для нее так оно и было. — Мы гуляли по Неглинной, — напомнила она. — Заходили на бульвар, нам купили синий-синий, презеленый красный шар. Вот я и живу на Неглинной, нравится? — Нравится, — согласился Костя. — Здесь, по-моему, настоящая Москва, старинная. — Ну, не такая уж и старинная, — возразила Лера. — Все давно перемешалось — и люди, и годы. У нас тут на некрополь не очень похоже, очень живой подобрался народ. Даже слишком — один «Узбекистан» чего стоит. Ресторан «Узбекистан», отделенный от Лериного дома полоской бульвара, был тем еще местечком. Здесь собирались люди «с уголовным прошлым», как говорила Лерина мама. «И с настоящим», — добавляла Лера — не вслух, чтобы не нервировать Надежду Сергеевну. Если бы не негласный закон — местных не трогать — который действовал на этой территории, здесь и ходить было бы небезопасно по вечерам, мимо мрачноватых личностей, в любую погоду тусующихся возле «Узбекистана». Но благодаря этому закону, да еще неизменной солидарности, царившей в их дворе, Лера с детства привыкла никого не бояться — и на всю жизнь была благодарна и двору своему, и соседям. У них никто ничего не боялся, сколько раз она в этом убеждалась. И хотя до сих пор Лерина жизнь не требовала от нее какого-то особенного бесстрашия, — все равно, она всегда словно поддержку чувствовала, словно похлопывание по плечу: не трусь, мы с тобой! Ей так много всего надо было рассказать Косте! Но как можно рассказать обо всем? О том, как прошло ее детство — здесь, на этих улицах — разве об этом можно рассказать по-настоящему? Как они однажды пошли с мамой в Сандуны — Лере было тогда десять лет — и мама показала ей великую балерину Семенову. Та делала маникюр у миниатюрной интеллигентной старушки Киры Сергеевны, дворянки, которую судьба сделала маникюрщицей в Сандунах. И мама рассказывала потом Лере, что Семенова всегда накладывает только один слой лака: говорит, иначе ей тяжело будет танцевать… Невозможно было рассказать обо всем этом — обо всей своей жизни, в которой то и дело, посреди обыденных дней, возникало что-нибудь такое, совершенно необычное, как тяжесть прозрачного лака на пальцах балерины. А так хотелось, чтобы Костя знал теперь обо всем… Они прошли через арку, повернули налево, к подъезду. — Здесь Сандуны рядом, — рассказывала Лера по дороге. — И вообще все рядом — Кузнецкий, Сретенка. Моя школа на Сретенке, я тебе рассказывала? — Нет еще, кажется… Костя казался каким-то смущенным, притихшим. Правда, он никогда и не был шумным или говорливым, но сейчас, пересекая рядом с Лерой ее двор, и вовсе стушевался. Даже оглядывался как-то испуганно, словно боялся встретить кого- нибудь. Как назло, им и встретился Митя Гладышев. Хотя Лера-то, конечно, никого не опасалась встретить, но тоже почему-то смутилась — наверное, из-за Костиного смущения. Митя шел через двор, думая о чем-то своем, не глядя вокруг и засунув руки в карманы пальто. Он был, как обычно, без шапки, и снежинки белели на его темных волосах. — Лера! — обрадовался Митя, едва не столкнувшись с нею посреди двора. — Сто лет тебя не видел, Лерка! Вот не думал, что ты будешь так вдохновенно учиться. Тут он заметил и Костю. — А это кто? — тут же поинтересовался Митя, с необычной для него, но обычной для их двора бесцеремонностью. Впрочем, Лера на такую бесцеремонность никогда не обижалась. Митя, по ее понятиям, даже больше, чем любой другой, имел право поинтересоваться, кто это оказался рядом с Лерой в их общем пространстве — в их дворе. — Это Костя Веденеев, учится на биофаке. Он мой друг, Мить, — добавила она. — Очень рад, — сказал Митя. Сказал довольно рассеянно, но при этом окинул Костю быстрым, оценивающим взглядом. — Дмитрий Гладышев, будем знакомы. Лера улыбнулась, заметив этот взгляд. В нем все соединялось: и то, что Митя слышал сейчас не только их голоса, но и какие-то другие звуки — он их всегда слышал, сам ей говорил однажды; и то, что он привык в любом состоянии мгновенно оценивать даже случайного встречного, а уж тем более парня, которого привела в их двор подружка детства-отрочества Лера Вологдина. — Ладно, Лер, не пропадай, — простился Митя, коротко прикоснувшись к рукаву ее пальто. — Чему уж такому у вас там учат, что тебя не видать-не слыхать? И, не дожидаясь ее ответа, он пошел дальше, закуривая на ходу, — и скрылся в гулкой арке. — Костя, ты не смущайся, пожалуйста, — говорила Лера, когда они поднимались на третий этаж по темной холодной лестнице. — У нас здесь правда все просто, и люди простые — не в смысле что примитивные, а негордые, и друг к другу хорошо относятся. И к тебе будут хорошо относиться, — добавила она, открывая дверь. Квартира у них была такая же, как и все квартиры в доме: с высокими потолками и окнами, с лепными розетками вокруг люстр. Из-за этих высоких потолков и окон не слишком большие комнаты все равно казались просторными. В детстве Лера любила с ногами забираться на широкий подоконник. Особенно когда болела и долго нельзя было выходить на улицу. Весь двор был виден с третьего этажа, и не только видно было, кто куда пошел, но и придумывать можно было какую-то сказочную жизнь, которой видно не было. Их с виду самый обыкновенный двор позволял придумывать о себе что угодно. И Лера придумывала — фантазии у нее хватило бы на десяток дворов! Все подвалы были у нее населены подземными человечками, а чердаки и крыши — привидениями, или феями, или тенями исчезнувших дворян. Дворян Лера выдумала, когда ей было лет пять. Мама, которой она рассказывала обо всех своих фантазиях, спросила, улыбнувшись: — А кто такие дворяне, ты знаешь, Лерочка? — Знаю, — убежденно ответила Лера. — Это которые жили в нашем дворе. Да? — Почти, — согласилась мама. — И в нашем дворе тоже. И вот теперь, впервые входя с Костей в свою квартиру, Лера поняла, что хочет ему рассказать обо всем этом немедленно. Чтобы и для него дышали памятью эти стены, чтобы и он знал о дворянах и привидениях, и о ней, Лере — все знал о ней, всю ее знал! Еще утром, перед экзаменом, заглядывая одним глазом в учебник по Греции, Лера приготовила пару салатов, нашпиговала чесноком кусок розовой свинины, купленный вчера на Центральном рынке. — Костя, ты ко мне в комнату проходи, — крикнула она, сразу пробегая на кухню, чтобы включить духовку. — Она направо, а мамина — налево. Ей было так спокойно и хорошо в своем тихом доме. После мороза она сразу согрелась, раскраснелась, глаза у нее заблестели. — Хочешь фотографии пока посмотреть? — предложила она Косте. — Или марки — я в детстве собирала, а потом надоело, но коллекция осталась хорошая. Или книги, или что хочешь! Костя молчал, оглядываясь — казалось, он не хотел посмотреть ни марки, ни книги. Но Лера-то чувствовала его смущение, скованность в непривычной обстановке и ничуть не обижалась на него. — У тебя здесь очень хорошо, — сказал он наконец — так искренне, как только он умел говорить. — Спасибо, что пригласила. — На здоровье! — засмеялась Лера. — Приходите к нам еще. Мясо было нежное, парное и приготовилось очень быстро. Уже через полчаса по всему дому пошел такой аромат, от которого текли слюнки. Пока запекалось мясо, Лера накрывала на стол, а Костя смотрел на нее, не отводя глаз, сидя в глубоком кресле-качалке. — Ты знаешь, ведь сегодня Рождество, — говорила Лера, с хрустом разворачивая белую, вышитую крестиком скатерть. У них все белье было крахмальное и отутюженное, маме никогда не лень было этим заниматься, не то что Лере. И вышивать крестиком маме было не лень, и печь воздушные пироги — вот и сейчас один ждал своего часа на шкафу, прикрытый салфеткой. — У нас дома тоже Рождество празднуют, — сказал Костя. — Только не это, а православное, седьмого января. Лера тут же рассказала про тетю Киру и дядю Штефана, а заодно про тетину старенькую дачу в Малаховке, куда она ездила летом, а заодно про елочные игрушки, которые остались у них еще с дореволюционных времен. Потом она водрузила на стол истекающее соком мясо и пригласила Костю: — Прошу, волшебный гость! Вино «Киндзмараули» она тоже купила заранее — в «Винном» на Трубной площади, где ради одной бутылки для любимого мужики пропустили ее без очереди. Костя налил вино в круглые бокалы на тонких ножках и сказал: — Я хочу выпить за тебя, Лерочка. За то, что ты необыкновенная! Лера выпила полбокала, ей было так хорошо за своим столом, рядом с Костей, она готова была сидеть так до бесконечности в приглушенном свете двух бра в виде золотых рыбок. И вдруг, совершенно непонятно почему, она почувствовала смущение. Как будто калейдоскоп повернули, и сразу сложились в другой узор разноцветные стеклышки. Она словно со стороны взглянула на них с Костей — молодых, любящих друг друга и до сих пор немного друг друга стесняющихся, и вот сейчас сидящих в тишине пустой квартиры… Можно было сколько угодно играть в полудетский праздник и возиться с салатами и пирогами, но ведь Костя был мужчиной, и он любил ее, и он смотрел на нее сейчас так… Смотрел так, как смотрит влюбленный мужчина на любимую женщину, которая сидит совсем рядом и которую ему каждую минуту хочется обнимать, целовать, прижимать к себе до потемнения в глазах. Ранние декабрьские сумерки уже сгущались за окном, в комнату вплывала вечерняя синева, смешиваясь с неярким светом ламп. В Лериных светло-карих, янтарных глазах дрожали золотые точки и манили Костю, притягивали, как волшебные омуты… Он поднялся, поставил бокал на стол. Руки у него слегка дрожали, немного красного вина пролилось на скатерть. Он подошел к Лере, сидящей в кресле у стола, остановился рядом с нею. Потом осторожно, точно впервые, прикоснулся к ее плечам — и снова замер. Лера подняла на него глаза, прижалась щекой к его животу. Она чувствовала, как дрожит все его тело, она сама задрожала от никогда ей прежде не ведомого волнения, восторга; дыхание у нее занялось и в глазах потемнело. Весь мир растворился в дрожи Костиных рук, и Лера тоже поднялась со своего кресла, встречая его поцелуй. — Как будто первый раз тебя целую, — прошептал он — как всегда, не закрывая глаз. И тут же рука его скользнула по ее груди, нащупывая пуговки светлой праздничной блузки, и дыхание стало таким частым, как никогда прежде, и, не справившись с пуговками, руки его сжали ее грудь под тонкой тканью. Если бы и саму Леру не захлестнуло той же неодолимой волной, она, может быть, почувствовала бы, что Костя не владеет собою, что весь он отдается сейчас единственному порыву — к ней, к ней, к ее трепещущему телу, к ее полуоткрытым губам. Он так и не закрыл глаз, словно не хотел пропустить ни единого мгновения, когда мог видеть Леру. Она сама расстегнула пуговки, пока Костя тоже раздевался, путаясь в собственной одежде, торопясь и шепча: — Сейчас, Лерочка, милая, сейчас… Неизвестно, кто из них был неопытнее — первые мужчина и женщина друг для друга… Но их так тянуло друг к другу, что этим сглаживалась неопытность, эта тяга подсказывала им, что делать в каждую следующую минуту. Лера почувствовала на себе Костино тело, почувствовала, как пытается он войти в нее порывистыми толчками — там, внизу, где и она ждала его, раздвигая ноги навстречу. Она еще не знала, какое оно на самом деле — желание, она и не ощущала его по-настоящему. Только любовь и нежность, только головокружение от каждого Костиного прикосновения. Она рада была бы ему помочь, чувствуя, как он волнуется, как стремится в нее, — но не знала, как это сделать, она и сама не знала… Но, наверное, интуиции у нее было побольше, чем у Кости, и когда он, задыхаясь от отчаяния, уткнулся лбом ей в плечо, — Лера осторожно опустила руку вниз, лодочкой приложила к его напряженной плоти, почувствовала, как волосы щекочут ей ладонь, и прошептала: — Костя, милый мой, не волнуйся, все хорошо… И он поверил ей — замер на миг, успокоился, потом снова приподнялся над нею, ища губами ее губ и так же страстно ища этот заветный вход в ее тело. Лера не знала, еще не чувствовала, хорошо ли ей с ним. Но она любила его, это она чувствовала ясно, и это было главным. Остальное — было больно, быстро, она вообще не успела понять, что же это было — остальное… Костя задергался, лицо его перекосилось, он вскрикнул: — А-ах, Лерочка… — и дальше что-то невнятное, стонущее, счастливое. Потом он затих, время от времени еще вздрагивая и по-прежнему не закрывая глаз. Потом снова припал к Лериному плечу, целуя его и шепча какие-то слова — то ли любви, то ли извинения. Лера не могла понять, какие чувства наплывают в ней друг на друга. Она и предположить не могла, что их будет так много — чувств. Ведь она просто любила Костю, и отчего же такое смятение?.. Но ей хотелось плакать, и чтобы он утешал ее — хотя почему бы ее надо было утешать, ведь она была счастлива, и при чем здесь слезы? Но Костя и не утешал ее. Он целовал ее, гладил обеими руками ее волосы, щеки, плечи. И Лера сама тут же забыла о своем странном желании плакать — она снова любила его всепоглощающе, безраздельно, и снова это было единственным чувством, и к нему не примешивалось никакое другое. Как только оба они немного отошли от так неожиданно подхватившего их порыва, как только легли рядом на диван, — снова повернулись стеклышки в калейдоскопе. То есть, наверное, для Кости повернулись. Лера не заметила на этот раз никакого поворота: она по-прежнему смотрела на него и по-прежнему была с ним счастлива. А Костя вдруг застыдился своей наготы, набросил рубашку себе на ноги и на живот, и тут же покраснел: на рубашке стали проступать розовые пятна. Все это почему-то казалось ему неловким, стыдным, и собственное тело тоже, наверное, стесняло его, хотя ему нечего было стыдиться: Костя не выглядел атлетом, но был пропорционально сложен, кожа у него была чистая и мягкая, и руки мягкие — такие же ласковые, как его взгляд. И что могло быть стыдного между ними, если в каждом движении была любовь? Лере странно было, что Костя этого не понимает. Сама-то она не стеснялась его ничуть, она так естественно чувствовала себя с ним, что вообще забыла о стеснении. Она легко встала, сделала несколько шагов к столу, взяла два бокала с недопитым вином и снова вернулась на диван, села рядом с Костей. — Я тебя люблю, — прошептала она, прикасаясь к Костиным губам. — И теперь я хочу выпить за тебя, такого… Лера задохнулась от подступивших к самому горлу слов, чувств, для которых не было слов. Она очень красивая была сейчас — с этим янтарным, любовным сиянием глаз, уголки которых были чуть приподняты к вискам. И тело ее светилось любовью, и ничто не мешало этому свету. Наверное, мужчина поопытнее мог бы по-настоящему оценить всю дразнящую прелесть Лериного облика. Но Костя был неопытен, и он действительно стеснялся, отводил глаза от ее светящегося тела. Но ведь ей и не нужен был опытный, ей вообще не нужен был какой-то абстрактный мужчина — ей нужен был Костя, такой как есть! Когда за окном совсем стемнело, Костя сказал вопросительно: — Мне ведь пора идти, Лерочка? — А мама сегодня у тети Киры будет ночевать, — ответила Лера. — Оставайся, Костя? — Нет, — отказался он. — Ты извини, но я как-то… не могу. Ведь я не знаком с твоей мамой, я не могу ночевать в ее доме в ее отсутствие, как будто тайком. — Ну что, Котенька, что ты? — расстроилась Лера. — Я ведь не хотела тебя обидеть! Хочешь, завтра и познакомишься, когда она придет? — Нет, только не завтра! Она ведь сразу все поймет, я не смогу притворяться… — Да кто тебе сказал, что надо притворяться? — удивилась Лера. — Думаешь, я стану что-то от нее скрывать теперь? Она чудесная, вот ты увидишь. Хорошо, хорошо, — поспешно добавила она, — не хочешь завтра — потом познакомишься, послезавтра. Мне просто так жаль, что ты уходишь… — Ничего, я ведь буду думать о тебе, — прошептал Костя, целуя ее. Лере дороги были его слова, но как мало было ей этого сейчас — думать… Ей хотелось видеть его перед собою, ощущать его прикосновения, ловить на себе его ясный взгляд. Но что ж, если он хочет, пусть уходит сегодня. Ведь и правда, они не расстанутся теперь, в этом Лера была уверена. Ее уверенность не складывалась в какие-то стройные планы. Она, например, даже не думала о замужестве, ей оно казалось таким само собою разумеющимся, как будто уже произошло. — Я тебя провожу немного, до метро, — сказала Лера, протягивая руку за юбкой. — Ну, это уже слишком будет, — Костя даже остановился с поднятой ногой и брюками в руках. — Как это — ты меня проводишь? Лера поняла, что невольно обидела его, и поспешила объяснить: — Нет-нет, ты не думай!.. Почему же слишком? У нас ведь здесь местечко, знаешь, такое… специфическое. Бандитское вообще-то местечко, хоть и старинная, как ты сказал, Москва. Всякое может быть. А меня здесь все знают, и со мной здесь ничего быть не может, потому я и сказала. Это только пока, Костенька, только пока, а потом и тебя будут знать, ты не думай! И, несмотря на его уверения, что он отлично дойдет до метро сам, Лера все-таки прошла с ним до самой Пушкинской площади. Потом она вернулась домой и, присев на краешек стула, поставив локти на стол между пирогом и вином, подумала: «Господи, ну зачем же он ушел?» — и чуть не заплакала.

Глава 4

Тогда Лере казалось, что они уже и поженились с Костей. Но на самом деле это произошло почти через два года, как ни странно. С Надеждой Сергеевной он познакомился через неделю. Принес цветы, торт в круглой коробке и просидел целый вечер, разговаривая с Лериной мамой — немного о своей биологии, немного о Калуге и немного о Москве. Маму он совершенно очаровал, да Лера в этом и не сомневалась. — Очень хороший мальчик Костя, — сказала Надежда Сергеевна, когда он ушел. — Такой воспитанный, милый. Он тебе нравится, Лерочка? — осторожно спросила она. — Я его люблю, — ответила Лера, и мама замолчала. А в общем-то — что тут можно было сказать? Ведь это очень хорошо, что ее Лерочка полюбила именно этого мальчика — умного, порядочного и доброго. От Кости веяло постоянством, Надежда Сергеевна сразу это почувствовала — и обрадовалась. Она вообще боялась непостоянства, а особенно когда думала о Лере: дочка была слишком похожа на своего отца — по крайней мере, внешне; от мамы почти ничего не было в ее летящем, как рисунок пером, облике. Хотя, к счастью, Надежда Сергеевна пока совсем не чувствовала в ней отцовского упорства, его непреклонной воли в странном сочетании с мимолетностью, — а все-таки лучше, чтобы жизнь и дальше не испытывала Лерочку… Поэтому Надежда Сергеевна обрадовалась, увидев ясноглазого, спокойного Костю и услышав, что его любит ее восемнадцатилетняя дочь.

***

— Лерушка, — сказал Костя, вскоре после того, как начал бывать в их доме постоянно. — Я хотел спросить тебя… — Почему же не спросишь? — улыбнулась Лера. — Да, правда. Я хотел сказать тебе… Ты согласилась бы выйти за меня замуж? — Конечно! — удивилась Лера: она только сейчас поняла, что они ведь еще и не говорили об этом. — А ты думал, нет? — Я сомневался. Ты такая… непредсказуемая, необыкновенная. Тебе не скучно со мной? — Ну что ты, Костенька! — расстроилась Лера. — О чем ты думаешь, вот ерунда какая!.. — Тогда… — Лицо у Кости снова просветлело. — Тогда я только хотел попросить тебя: может быть, мы поженимся не сейчас, то есть не прямо сейчас? — Да, наверное. — Лера снова едва сдержала улыбку. — Сейчас мы с тобой сидим в буфете и едим сосиски. — Нет, я вообще… Что ты скажешь, если мы подождем года два? — Да ничего не скажу, — пожала плечами Лера. — Как хочешь, Котя. Она говорила вполне искренне. Ей действительно было неважно, когда состоится свадьба, она уже сейчас считала себя Костиной женой, и штамп в паспорте был здесь совсем ни при чем. Она даже не спросила Костю, почему надо ждать именно два года. Он сам объяснил: — Видишь ли… Может быть, это покажется тебе странным или даже смешным, но мне хотелось бы хоть немного определиться, прежде чем жениться. — Что ты называешь — определиться? — заинтересовалась Лера. — Ты собираешься через два года закончить университет? — Нет, но через два года я надеюсь достичь кое-каких результатов и, соответственно, обрести перспективу. Видишь ли, я ведь начал работать с Павлом Сергеевичем Жихаревым из Института высшей нервной деятельности. Он начинает интереснейшие исследования, связанные с улитками… Услышав про улиток, Лера невольно улыбнулась. — Да-да, очень серьезные исследования, Лерочка, не смейся! — горячо подтвердил Костя. — И он приглашает меня работать с ним — уже сейчас, а ведь я только на первом курсе! Ты понимаешь, какие это перспективы? Но это — время, силы, это значит, я должен буду полностью отдаться работе и учебе, правда? — Правда, — согласилась Лера, которой неловко стало из-за того, что ее рассмешили улитки. Костя такой целеустремленный, и талантливый, это ясно, раз ему уже сейчас предлагают серьезную работу. «Что ж, — вздохнула про себя Лера. — Хоть и непонятно, почему изучать улиток можно только холостяку, но если он так считает…» — Как хочешь, Котя, — повторила она. — Да и вообще, какая разница, когда мы распишемся? — Конечно! — согласился Костя. — Но ты правда не обиделась на меня, Лерушка? — Правда, правда, — заверила Лера. — Улитки так улитки. Может быть, из-за этих улиток, как ни странно, она и не могла привыкнуть к Косте. Во всем остальном он был словно создан для того чтобы к нему привыкнуть, как к восходу солнца. Но его увлеченность чем-то неизвестным, немного смешным и трогательным — именно такими представлялись Лере улитки — накладывала особый отпечаток на его характер, манеру говорить, смотреть, слушать. К этому невозможно было привыкнуть, в этом он был не такой, как все, — и Лера даже благодарна была склизким существам, которые так увлекали его. А то, что ей довольно много времени приходилось проводить без Кости, неожиданно оказалось благотворным для нее самой. Ее дожидаясь, пока лекции по итальянскому Возрождению начнутся по программе, Лера сама пришла в семинар профессора Ратманова. Тот обрадовался, увидев ее: — Что, Валерия Викторовна, одолело вас нетерпенье? Уважаю ваш порыв и надеюсь, он не пропадет впустую. Так Лера начала всерьез заниматься итальянцами, и тема выбралась сама собою: Тинторетто и Венецианское государство. Она и итальянский успела изучить за какой-нибудь год — в добавление к своему французскому, отличному после школы с уклоном, и сносному университетскому английскому. А поженились они ровно через два года, как и сказал Костя — в начале третьего курса.

***

Костины родители, наконец приехавшие из Калуги познакомиться с новой родней, оказались простыми и очень приятными людьми — хотя совсем другими, чем представляла их себе Лера. Даже удивительно, как у такого яркого, громогласного и шумного человека, как прораб Иван Егорыч Веденеев, мог быть такой тихий и мягкий мальчик, как Костя. — Эх, сватья! — гремел Иван Егорыч, выпив немного водки за знакомство. — Вот увидел я ваш дом, и рад за Котьку, ей-Богу рад! Он же у нас такой парень — мухи не обидит, а его всякий обидеть может. Боялись мы с матерью за него, что и говорить — Москва же, да еще общежитие это, какие там нравы, известно. А тут у вас как у Христа за пазухой, как нам не радоваться! Костя краснел, пытался остановить отца: — Перестань, папа, ну при чем здесь общежитие! Что Надежда Сергеевна подумает… — А чего ей думать? — удивлялся Иван Егорыч. — Ты ж не из-за квартиры, разве непонятно? Ты ж из-за Лерочки, красавицы такой! И он тут же оборачивался к невестке, которая явно вызывала у него не меньшее восхищение, чем сватья и спокойный, уютный дом. Но, несмотря на разницу темпераментов, взгляд у Ивана Егорыча был такой же бесхитростный и ясный, как у сына. И мама у Кости была тихая, неговорливая. Сидела, пригубливая водку, то и дело поправляя тщательно уложенные в парикмахерской волосы, и кивала, соглашаясь со всем, что говорили муж, и сватья, и невестка. Свадьбу праздновали дома: не хотелось общепита, заказного веселья. Да и где же было праздновать Леркину свадьбу, как не в любимом, неповторимом дворе, к которому прикипела ее душа! — Споешь, Митя? — спросила Лера, сообщая Мите Гладышеву день своей свадьбы. — Споешь на свадьбе у меня? Она любила, когда Митя пел, да и все у них это любили. Он никогда специально не занимался вокалом, но у него был волшебный голос — за каждым словом, за каждым гитарным аккордом чувствовалось гораздо больше, чем только звучало… — Спою, — ответил Митя. — Спою на твоей свадьбе, боевая подруга, буду петь, пока не охрипну! И он пел, и играл на гитаре — сначала у Леры дома, а потом, уже в темноте, на осеннем бульваре посредине Неглинной, сидя на спинке скамейки и то и дело прихлебывая портвейн из стоящей на асфальте бутылки. Пел все, что просила Лера: про соловья на углу, на Греческой, про пароход белый-беленький, дым над красной трубой, про то, как до полуночи мы украдкою утешалися речью сладкою… И, конечно, ее любимую — про Кейптаунский порт. Лера и сама не понимала, почему так будоражат ее сердце незамысловатые слова про «Жанетту» с какао на борту и алую морскую кровь. Но когда Митя пел:

И больше не войдут в таверенный уют Четырнадцать французских моряков… Лежат убитые, в песок зарытые, Крестами кортики в груди торчат…

— когда он пел, ей всегда хотелось и плакать, и смеяться одновременно. Или просто он так умел спеть об этих жестоких страстях? — А теперь про снежиночку с пальто, а, Мить? — попросила Лера, когда все песни были уже перепеты — хотя, правда, Митя неизвестно откуда знал их такое множество, что и в самом деле мог бы петь до полной хрипоты. — Про снежиночку — не буду, — неожиданно ответил он. — Почему? — удивилась Лера — она так любила эту песню! — Не хочу. И ничего больше не стал объяснять, но Лера тут же перестала просить. Митя делал только то, что хотел, и никто не мог его заставить — ей ли было этого не знать!.. Они напелись, насмеялись — а многие и напились — до одурения. Лера так устала перед своей первой брачной ночью, что без сил упала на диван. — Ох, Костя, ну и повеселились! — выдохнула она. — Правда, хорошо было? — Отлично, — согласился он. — Хорошие у тебя друзья. — Ну, они старались сегодня. Даже Гоша набрался только к самому финишу, держал себя в руках. — У Мити голос как у Высоцкого, — вдруг сказал Костя. — Да ты что! — удивилась Лера. — С чего ты взял? Ничего общего: у Высоцкого хриплый голос, а у Мити баритон, и очень мелодичный. Совсем не похоже! — Дело не в этом — мелодичный или хриплый, — не согласился Костя, но уточнять, что он имеет в виду, не стал. А Лера так устала, что ей вообще было не до этого. Кроме того, хоть она и не впервые оставалась с Костей наедине, но так надоело за эти два года вечно куда-то торопиться, вечно от кого-то скрываться неизвестно почему, — что она просто радовалась своей первой брачной ночи, и бесконечным ночам, которые будут потом.

***

Так началась ее семейная жизнь, которая и продолжалась теперь, октябрьским дождливым вечером, когда муж Костя пришел из Ленинки и ужинал на кухне, а жена Лера расспрашивала его про библиотечный буфет — для самоуспокоения. Лера слушала мужа, улыбалась, чувствовала, как одолевает ее усталость, как сами собою слипаются ресницы, — но сквозь усталость, сквозь Костин голос и подступающий сон пробивался неотвратимый вопрос: как же они будут жить дальше? Она так и уснула, чувствуя рядом Костино тихое дыхание — и не найдя ответа.

Глава 5

Мамино лекарство — первый звоночек, это Лера поняла сразу. Она кожей чувствовала, что жизнь скоро переменится совершенно; это не могло быть иначе. Интуиции ей всегда было не занимать — и Лера ждала перемен. Да и как можно было их не предвидеть — после недавних августовских дней, которые так взбудоражили всю страну, и особенно Москву! Лето этого года они с Костей, как обычно, проводили в Калуге — вернее, под Калугой, где у старших Веденеевых был в деревне домик. Вообще-то Лера любила деревенскую жизнь еще со времен Студенова, но заготовка запасов на зиму надоела ей до чертиков. Она просто не привыкла к тому, что это можно делать в таких масштабах — в Москве-то они с мамой питались из магазина — и теперь просто изнывала от бесконечного консервирования, засолки и засушки. Правда, свекровь не настаивала, чтобы этим занималась еще и Лерочка, но ведь самой неудобно сидеть с книжкой или гулять по окрестностям, когда вся семья собирает, варит, закручивает, да еще приговаривает: это деткам в Москву, на зиму! В общем, Лера вздохнула с облегчением, когда, оставив Костю родителям в качестве заложника, смылась в середине августа в Москву, где очень кстати намечалась конференция по Данте в Библиотеке иностранной литературы. Она вдруг почувствовала мало кем ценимую прелесть летнего пустого города: его пыли, сухой листвы, плавящегося асфальта и собственного легкого одиночества, — всего того, что пропускалось почти всеми москвичами, сбегавшими на это время за город. Во дворе было пусто: большинство соседей тоже разъехались по дачам. И когда девятнадцатого августа Лера выбежала на Неглинную и остановилась на мгновение — чувствуя, что оставаться дома невозможно, и раздумывая, куда же идти, — ей тоже никто не встретился во дворе. Каждый час, каждая минута этих дней до сих пор, спустя почти три месяца, помнились ей так ясно, как будто все это было вчера. Эти танки на улицах, эти толпы людей, которые нарочно гуляли вечером, чтобы показать свое презрение к тем, кто хотел ими командовать. И неожиданно хлынувший дождь, под которым она так промокла ночью у Белого дома, что едва не подхватила воспаление легких, и разговоры, и споры, и ощущение полного бесстрашия, которое ей было не в диковинку, но которое многие открыли в себе впервые. Она даже о Косте забыла и вспомнила только когда все кончилось и он наконец застал ее дома звонком. — Лерочка, да я чуть с ума не сошел! — услышала она взволнованный Костин голос в трубке. — Неужели ты была на улице, как же можно! — А где же мне было быть? — пробормотала Лера: она едва не падала после бессонных ночей. — Представляю, что было с мамой! — Да ничего с ней не было, все нормально, — успокоила мужа Лера. — Я, Коть, наверное уже не приеду. Ратманов звонил, он симпозиум готовит… Ты когда будешь? Мама действительно ни разу не попросила, чтобы Лерочка осталась дома. Даже наоборот: когда все кончилось, когда Лера наконец выспалась и смогла членораздельно рассказать обо всем, что видела и в чем участвовала, Надежда Сергеевна сказала, к огромному Лериному удивлению: — Как все-таки хорошо, что ты так вовремя приехала, правда? Я представить себе не могу, что было бы, если бы тебя там не было… И то, что после всего этого время снова потянулось так безысходно, так уныло — с пустыми магазинами, ощущением собственной незначимости, — не могло, конечно, длиться долго. Лера радовалась переменам, сопровождавшим ее студенческую юность. Да и как было не радоваться: все в ней звенело и трепетало, когда она читала то, что раньше невозможно было читать, говорила о том, о чем раньше люди боялись даже шептать. Господи, да все у нее было, как у всех — и митинги, и «Архипелаг», и пронзительное ощущение свободы… Однажды она шла по Петровским линиям, потом свернула на Камергерский и вдруг поняла: а ведь вот в том доме горела на столе свеча, а потом стоял гроб доктора Живаго, и сюда приходила проститься с ним, мертвым, Лара!.. И она, Лера, живет в десяти минутах ходьбы от этого дома… Что значили по сравнению с этим пустые прилавки, и очереди, и дефицит всего и вся! Хотя Лера ненавидела убогую жизнь, но потерпеть ради свободы… И только теперь, впервые, она подумала: свобода — это хорошо, но лекарство-то все равно будет нужно, и никто его на блюдечке не принесет. Мысли эти были не то чтобы мучительны, но назойливы, и Лера каждый день ощущала их свербящую неотвратимость. Она даже не догадывалась, что всего лишь через какие-нибудь полгода об этом придется задуматься очень многим людям — в ее дворе, в Москве и за ее пределами. И далеко не все поймут то, что поняла она: что никто не принесет на блюдечке… А главное, за мыслями должно было следовать действие, так было у Леры всегда, и сейчас она раздумывала только — какое. Как обычно и бывает, выход оказался там, где его и не думаешь искать.

***

Ранний утренний звонок разбудил Леру, но не заставил проснуться окончательно. — Попросите гражданку Михальцову, — услышала она женский голос в телефонной трубке. — Сейчас, — ответила Лера. — Узнаю, дома ли гражданка. Она взяла с тумбочки бронзовый бюстик Пушкина и три раза коротко постучала по трубе парового отопления. Услышав ответный стук сверху, Лера сказала в трубку: — Она подойдет ровно через минуту. Волей-неволей пришлось просыпаться совсем, вылазить из-под теплого одеяла на холодный пол и шлепать к двери, чтобы открыть Зоське. Зося Михальцова жила как раз над Лерой, но не в квартире, а по сути на чердаке, и телефон там был не положен. Но ведь человек не может жить посреди Москвы без телефона, это просто ненормально — и Зоське звонили по Лериному номеру. Зося была на три года моложе Леры. Сейчас, когда и самой Лере уже исполнилось двадцать пять, казалось, что Зоська жила в их дворе всегда, но на самом деле это было не совсем так. Лера отлично помнила, как та появилась здесь — шестилетняя, маленькая, с мышиной светлой косичкой. Зосина мама Любовь Петровна устроилась дворничихой, и ей тут же дали служебную жилплощадь — эту самую комнату на чердаке. Кажется, за Любой Михальцовой числилась даже не комната, а койко-место. Но чердачная квартира все равно пустовала, жил там только слесарь, тоже занимавший одну комнату, — и Люба устроилась попросторнее. Ее две комнаты находились в самом конце необозримого обшарпанного коридора с холодными стенами, закрашенными облупившейся масляной краской. От входной двери и от туалета было еще идти-идти, чтобы попасть к Любе. Пришедшие сюда впервые вообще пугались: не верилось, что в этом мрачном, сыром жилище могут жить люди. Но Люба жила, и даже неплохо жила. Во всяком случае, открыв дверь в ее апартаменты, гость ахал — таким неожиданным теплом и уютом веяло на него прямо с порога. Уютными казались сводчатые — по форме крыши — потолки, и полукруглые чердачные окна, и круглый стол с бахромчатой скатертью, и даже трещина в стене, завешенная большой фотографией Зосиных покойных бабушки и дедушки. Обстановка в двух крошечных комнатках была более чем простая, но это никому не мешало чувствовать себя здесь как дома. Как не мешало этому отсутствие горячей воды и ванной, и то, что холодная вода была зимой не просто холодной, а ледяной: слишком близко к улице проходили трубы. То есть, наверное, Люба очень даже ощущала все эти «удобства», но она была такая тихая, безответная, так радовалась тому, что может жить с дочкой не в общежитии, а в квартире, — что ей и в голову не приходило жаловаться. Каждый, кто приходил в этот дом, тут же проникался щемящим, пугающим чувством беззащитности этих двух одиноких женщин — Любы и ее дочки, и даже как-то терялся: как же они живут вот так, одни? Хотя мало ли женщин живут с детьми в одиночестве, и гораздо хуже… Но Зосю впервые увидели не дома, где она была словно бы защищена самой беззащитностью своей матери, а во дворе, где действовали довольно жесткие детские правила. Эту жесткость Зося сразу же ощутила на себе. Дело в том, что звали ее Жозефина. Один Бог знает, почему Любе пришло в голову назвать единственную дочь таким странным именем — даже в Москве странным, не говоря уж о городке под названием Обоянь, откуда она привезла девочку, как только немного обустроила свое жилье. Но когда Зося впервые вышла во двор погулять, держа в руке скакалку, и сообщила девчонкам и пацанам, как ее зовут, — в ответ ей раздался такой хохот, что она покраснела и слезы выступили у нее на глазах. — Жозефина?! Вот это да! — громче всех хохотал Женька Стрепет из второго подъезда. — Что ж ты думаешь, мы тебя так и будем звать? Нет, мы тебе другое придумаем имя! И они начали наперебой придумывать. — Жозя! — Физя! — Тогда уж лучше просто Жопа! Это была обычная жестокость восьми-девятилетних детей, с которой мало кто не сталкивался в детстве. Но для маленькой Жозефины все это было настоящей трагедией. Она бросила скакалку и, в голос разрыдавшись, убежала домой. — Жозя! Физя! — неслось ей вслед. Все это повторялось с завидным упорством, когда бы Жозефина ни вышла во двор. Неизвестно, почему так травили эту маленькую беленькую девочку из-за такой ерунды, как вычурное имя, — но дети уже не могли остановиться. Ко всему добавлялось еще и то, что Жозефина была «из деревни», и это давало дополнительный повод к насмешкам. Трудно сказать, чем кончилась бы эта травля, длившаяся несколько недель, если бы не Митя Гладышев. Митя появлялся во дворе редко — у него не много времени было для прогулок — но метко. И неудивительно — он был душой двора, а это ведь и у каждого отдельного человека так: душа, она же не может быть видна постоянно — когда, например, человек жует свой повседневный бутерброд или мчится за утренним автобусом. Но уж если она у него есть, то никуда и не денется. Митя возвращался с занятий, держа в руке футляр со скрипкой,