ЛЕГЕНДА О ЯКУТСЕ, ИЛИ НЕЗОЛОТОЙ ТЕЛЕНОК

О ЯКУТСЕ, ИЛИ НЕЗОЛОТОЙ ТЕЛЕНОК

Валерий ТИХОМИРОВ и Сергей ГУРЕЕВ

Глава 1

НЕ БУДИТЕ СПЯЩУЮ КОРОВУ

На зону «Имени Второго Съезда Монгольской Компартии» пришел праздник. К отбою бараки украсились елочными гирляндами. На «колючке» появились красные транспаранты с многозначительными надписями: «Да здравствует..!», «Ура..!» и «Привет участникам..!». Зэки щеголяли в ватниках, вывернутых наизнанку. У некоторых на шее были вызывающе повязаны относительно белоснежные носовые платки. Праздник еще не начался, а леденящее кровь предчувствие уже витало в воздухе. Атмосфера наступившей весны и всеобщего веселья пролезла даже в кабинет начальника лагеря. Кум напрягся. Он зябко передернул плечами и на всякий случай надрался до бессознательного состояния. В нарушение всех правил. На сорок минут раньше установленного самим себе срока. Последний стакан он принял стоя. Вместо закуски подполковник внут ренних войск приложился к настенному портрету Л. И. Брежнева. Взасос. Подозрительно эротично двигая языком. После чего упал в забытьи, чутко похрапывая… Задорный вой вечернего гудка прозвучал как обычно — ровно в десять. Моченого он застал у персональной параши. Татуированные веки авторитета, сомкнутые в напряжении, чуть дрогнули. Зажурчала тонкая желтая струйка, перекрывая сигнал отбоя. Пахан мочился символически. Отрицая распорядок и советскую власть. Так полагалось настоящему вору в законе. Закончив мочеиспускание протеста, Моченый открыл глаза. Он задумчиво поднял руку и посмотрел на отполированный до зеркального блеска ноготь среднего пальца. Этим страшным воровским оружием можно было запросто зарезать человека. Вообще-то такие веши полагалось делать бритвой. Но ее, по дурацкой традиции, следовало выплевывать изо рта. При этом вероятность порезать собственный язык была стопроцентной. Такого экстремизма Моченый не признавал. Он и орехи-то членом колол с большой неохотой. Чисто по понятиям. Все же авторитет, а не диссидент очкастый. Вор в законе резко выдохнул, со свистом пропуская воздух сквозь дырку в золотой фиксе. Ноготь с легким хрустом вошел в деревянную стену барака. Над парашей появилась еще одна зарубка. Последняя. Семисотая. Пора было соскакивать. Весь блатной мир знал эту фишку Моченого. Дольше семисот дней он не парился ни в одной зоне. Щепка откололась от стены, застряв под ногтем. Тем временем лагерный бомонд готовился к праздничному чифиру. Даже «чушки» с «петухами» робко хихикали у начищенных до зеркального блеска параш. Стукачи прятались возле караулки и карцера, поближе к власти. Немецкие овчарки исконно сибирского происхождения взволнованно скулили в вольере, нервно охраняя собственные миски. Вертухаи тоже немного нервничали. Все же не каждый день, месяц и даже год САМ Моченый уходил в бега. По такому случаю личный состав караула в парадной форме залег у пулеметов, мелко дрожа. В эту ходку-отсидку пахан вел себя прилично, чем поверг зону в ужас. Он никого не загрыз. Не было ни обглоданных лиц, ни откушенных пальцев. Соответственно и проводить его хотелось без эксцессов. По-людски. Двумя-тремя очередями на поражение. Чтобы, упаси Господи, этот кошмар не надумал вернуться. Тем не менее водку, присланную от щедрот лагерного общака, караул выжрал. Несмотря на ответственность момента, страсть к халяве взяла верх. И в душах бойцов поселилась тихая радость. Для людей, охраняющих заповедник криминала, алкоголь — службе не помеха. Предстоящий побег теперь казался им праздником. Шум, погоня, а то и поимка ставили точку на серых буднях зоны. А скорее — многоточие… Появлялся шанс кого-нибудь пристрелить или, на худой конец, выловить до того, как беглецы околеют в тайге. За это полагался отпуск и призовой ящик водки от начальства. В том, что Моченый уйдет, не сомневался никто. Даже сопливые солдаты-первогодки. О побегах пахана ходили легенды. Он бегал из зон и с этапов в гробах и опилках, через канализацию и водопровод… Лагерная молва приписывала Моченому все подряд способы- от старомодного подкопа на пару с французским авторитетом Моней Крестом сквозь камень до «улета на плане». В смысле отлета на дельтаплане. Учитывая опыт Моченого, мешать ему никто не собирался. В конце концов, не портить же уважаемому человеку юбилейный тринадцатый соскок из глупой боязни начальственного гнева?! Москва, как всегда, была в курсе. МУР регулярно поднимал процент задержания «особо опасных» за счет Моченого. Благо тот, сбежав, не метался, как дешевый фраер. Он упорно шел к поставленной цели. Матерый взломщик, грабитель и убийца раз за разом пытался обнести Центробанк. Подкопы чередовались с налетами. Крыша вскрывалась автогеном. Стены пробивались отбойным молотком. Двери взламывались с применением алмазных боров… Там его и брали муровцы, зарабатывая на Моченом благодарности и звания. В далекой столице, на Петровке, седой полковник милиции озабоченно взглянул на календарь. Старая выцветшая пометка намекала на предстоящую засаду у Центробанка. Отсчет времени начался. Пахан выдернул занозу зубами и утробно взревел: — Гнида-а!!! — Я здеся, папа,- прошелестел голос верной шестерки за спиной. Их часто путали несведущие люди. В том смысле, что Гнида канал за главного. Сам Моченый был похож на гориллу, покрытую волосами и татуировками. Гнида, наоборот, отличался плюгавостью, плешивостью и благообразием. Однако зона — не политбюро. Поэтому вором в законе по заслугам числился сильнейший. А его шестерка — просто служил проводником идей гнусного криминала. И проявлял верность, жуткую агрессивность и изобретательность. — Двух торпед и «корову»! Завтра уходим! — рявкнул Моченый. — Тики так,- отозвался Гнида. Из ближайшего барака донеслось приглушенное «Ура-а!!!» На зоне начался праздник…

***

Провожали Моченого широко. После отбоя началась культурная программа. Под водку, завезенную в изобилии из соседней деревни, троекратно исполнили «Мурку». Потом ритуально били лагерных «сук». Пахан лично, своими руками, разорвал пополам собственный матрас, обещав не возвращаться. После чего уходящие сотворили себе наколки на запястье. Карта Якутии была изображена в виде сердца. На месте зоны «Имени Второго Съезда Монгольской Компартии» синело солнце. У Моченого лучей получилось тринадцать, по числу побегов. Гнида нарисовал себе пять. Два длинных и три коротких. До встречи с авторитетом его часто ловили и били. Центральный луч извивался вдоль Индигирки и указывал на Магадан. Идти туда Моченый не собирался, но смотрелось красиво. К моменту ухода в бега собрались все, кроме Моченого. Гнида, даже в мутном состоянии, служил верно. Как пропагандист жития авторитета он раздобыл белой краски. Уходя, соратник авторитета завершил оформление транспарантов. Белым по красному было дописано: «Да здравствует..! пахан!», «Ура..! Моченому!» и «Привет участникам..! Побега!» Под утро задремавшим вертухаям заслали ведро портвейна с пургеном. Расчет оказался верен. Пить никто не стал. Сразу. Сначала провели собрание. Намерения коварного криминала разоблачили легко. — Отравят! — твердо заявил сержант Запруда с высоты житейского опыта. Он немного подумал и решил: — Но от стрессу все одно надо! Эй, чучмек, хлебни! Троянский портвейн влили в рядового-первогодка Асланбекова. В течение десяти минут за ним наблюдали. «Дух» не синел и не задыхался. Более того, неблагодарная скотина, напившись на посту, нагло заулыбалась. За что получила по башке и была отстранена от дальнейшей раздачи. Старослужащие, все-таки не оставив смутных подозрений, перекрестились. Раздался дружный крик: — Спасите-е! — И первая доза пошла. За ней устремилась вторая. Ведро портвейна — не такая большая порция. Кончился он быстро. Три банки пургена, наоборот,- количество вполне достаточное для любого метража кишечника. Через некоторое время богатырское журчание и звонкие взрывы заполнили теплый туалет караулки. Рядовой Асланбеков крепился, как мог. От присоединения к коллективу его спас рвотный рефлекс. К крепленому вину нужна привычка. Успевшая все же проскочить толика слабительного давила «на низ». Солдат держался, как последний зас… спартанец зоны, охраняя крайний ряд колючей проволоки. Моченый отвел вертухаям час. Как только время истекло, праздник в бараке закончился. Пахан поднялся во весь гигантский рост. Заросшая щетиной зверская рожа перекосилась в клыкастой ухмылке: — Ну, кореша, держите зону. Мы соскакиваем. Грузите корову в санки. А то заблудится. От тона Моченого даже бывалые зэки почувствовали тихий ужас. Финал проводов вышел коротким. Гнида юркнул из барака на улицу и коротко свистнул: — Пора! Асланбеков, урча животом, лежал у пулемета. Любое движение отзывалось болезненными спазмами от подбородка до колен. Вокруг слышались подозрительные шорохи. У бараков мелькали неясные тени. Лежать было страшно. Но ходить он не мог. Оставалось терпеть, и бояться. Сумрак перед ним угрожающе сгустился. Крепкие руки простого башкирского парня легли на ручки пулемета. И вдруг из тьмы возник огромный силуэт. В неожиданной материализации Моченого было что-то мистическое. Зверская рожа издевательски оскалилась, вплывая в пятно света от далекого фонаря. Молча протянув вперед руки, пахан взялся за пулеметное дуло. Огромные лапищи без видимого напряжения согнули его в дугу. От леденящего скрежета металла Асланбеков тоненько взвыл. — Ша, сявка! — резко выдохнул Моченый. Молодой вертухай взвизгнул и обгадился, теряя сознание, но пост не покинул. Так в тринадцатый раз ушел Моченый.

***

По одну сторону от зоны лежала тайга. Бескрайеяя и непроходимая. Там был леспромхоз, поселок и, конечно, магазины. В другой стороне тайга обрывалась карликовыми березами, переходя в тундру. Там не было ничего. Просто гигантский заснеженный пляж до самого Восточно-Сибирского моря. География лагеря определяла тактику поимки беглецов. Группа захвата садилась в раздолбанный вездеход и ехала в поселок.. Задержание происходило возле магазина. В случае побега оригиналов можно было проехать чуть дальше. Тогда придурков, оторвавшихся от жратвы и выпивки, вылавливали на длинном Магаданском тракте. Ибо сворачивать в тайгу никому в голову не приходило. За самыми хитрожопыми приходилось заезжать в леспромхоз. Там зэков не жаловали и сдавали сразу упакованными. С утра, проснувшись в кошмарном бодуне, начальник «…Монгольской Компартии» сам себе показался азиатом. Сквозь узкие щелки между опухшими веками он разглядел пять звезд. К сожалению, к коньяку они не имели никакого отношения, будучи нарисованными на пиджаке Генсека. Кум, не поднимая головы, чтобы не встречаться взглядом с товарищем Брежневым, похмелился. Потом он принял рапорт о побеге заключенных и снарядил погоню. Старшим пошел сержант Запруда с больным животом. Вездеход с автоматчиками выкатился в сторону поселка. Впереди трусил бывший пограничный пес Вялый. В его задачу входило обнаружение идиотов, свернувших с дороги. Дальше двухсот метров по пояс в снегу уйти было невозможно. Поэтому пес находил их без труда. Проводник служебной собаки с собачьей фамилией Хвостов сидел на переднем сиденье и крепко держал поводок. У развилки Вялый остановился, вопросительно оглянувшись. Ему сунули под нос погнутый Моченым ствол пулемета. От железа явно пахло продуктом испуга Асланбекова. Но настоящий пограничник, по мнению кума, обязан был сам разбираться, кого ловить. Вялый поморщился, но след взял. Поводок натянулся. Группа захвата удовлетворенно закряхтела. Маршрут на поселок всех устраивал. И вдруг вездеход дернуло. Хвостов, привязавший поводок к руке, вошел лбом в стойку двери. Вялый прыгнул вперед и понес, как ошалевший конь. Он мчался по дороге огромными прыжками и жутко рычал. Вертухаи переглянулись: — Пограничник! — Знает, что на самого Моченого идет! Защелкали затворы автоматов. Брать пахана было страшно до ужаса. Но отпуск и ящик водки… Без них и жизнь-то была так себе. Ее не стоило и жалеть. Вдруг Вялый свернул на небольшую просеку, ведущую к леспромхозу. Вездеход подбросило на кочке. Проехать среди пней по просеке было невозможно. Да-а… Моченый был хитер. Это оценили все. — Прямиком в леспромхоз не пошел! Петлю сделал, гад,- изрек Хвостов, еле сдерживая Вялого. — Зачем? — робко пискнул самый младший в группе лопоухий первогодок. — Путает! — зловеще прошептал водитель вездехода.- А сам — во-он там сидит в засаде! Потом ка-ак прыгнет! Зэк с ножом, сидящий при сорокоградусном морозе в засаде на автоматчиков, внушал ужас. Группа притихла. Только безумный пограничный пес, как ненормальный, рвался по следу. — Может, объедем? — сочувственно предложил шофер. Ему по просеке было не идти. Но и ехать в одиночку тоже не хотелось. Старший группы захвата посмотрел на него с невыразимой тоской. Время шло, а добыча ускользала. На душе у Запруды было муторно. Вертухай нервно присел на обочину — действие пургена затихало постепенно. Коллектив, утомившийся от переживаний и непосильного умственного напряжения, присоединился. Только Вялый с презрением оглянулся на людей, так бездарно метящих территорию без единого кустика. Пес снова захрипел, натягивая поводок. Вездеход качнуло. — Тпру! — заорал водитель. — Стащишь с дороги, кобель придурочный! Неожиданно оскорбление лучших чувств Хвостова к собаке спровоцировало продолжение погони. Проводник спрыгнул на просеку с воплем: — Не уйдешь, сука лагерная! Он попал на узенькую тропку и помчался к леспромхозу. Русский человек — как лемур. Если толпой — то хоть топиться. — Гастелло, …ля! — крякнули суровые вертухаи и потрусили следом. Шоферу дали в сопровождающие лопоухого первогодка, чтобы было нестрашно, и отправили к развилке. Чтобы, значит, если Моченый рванет обратно в зону, не упустить… Во как! У нас не забалуешь! Погоня шла долго. Вялый мчался, скуля и всхрапывая, огромными прыжками. Подвывая от страха и азарта, за ним бежали люди с автоматами. В их мечтах водка и отпуск сливались в одно приятное теплое целое. Оно манило за собой и звало вперед. И вертухаи мчались по просеке, используя хвост Вялого как маяк… Светлые мечты, как положено, умерли у помойки. Погоня вылетела к задворкам леспромхоза и застыла. Ветеран погранвойск настиг добычу. Оборвав поводок, он кинулся вперед. К моменту подхода группы захвата Вялый в хорошем темпе окучивал пегую леспромхозовскую сучку по кличке Шкура. Действовал он как изголодавшийся зэк — нахрапом, без прелюдий. Дело у Вялого спорилось. Шкура визжала, но не вырывалась. Группа захвата взвыла стаей разъяренных волков. Хвостов, злобно рыча, словно конкурирующий кобель, кинулся через помойку. Мощный удар валенком под хвост и искрометный собачий оргазм совпали. Вялый, ощутив небывалый восторг и одновременно жуткую боль, заревел как паровоз. Шкура взмыла из-под него и исчезла, чуть не проломив забор. Следом за ней в последней надежде полезла группа захвата. Но отдых и вожделенная водка накрылись медным тазом. Суровые похмельные лесорубы напрочь отрицали все. Особенно присутствие Моченого. А также Копченого, Леченого, Печеного и, етит вашу мать, Буденного!!! Прибыл вездеход. Вертухаи загрузились и убыли, утопая в соплях жалости к себе. Следом за машиной, страдальчески кряхтя, трусил Вялый. Судя по озадаченной собачьей морде в душе у него зарождалось понимание мазохизма как философии лагерной жизни.

***

Пока цепные псы режима метались по тайге, беглецы торили тундру. Их было пятеро. Из сотен отморозков Гнида без труда выбрал двух камикадзе. У Коли и Толи был тотально атрофирован контроль мозговых центров коры над поведенческими стереотипами адекватных физиологических реакций . Приказы пахана они не обсуждали. Потому что не понимали. Но соглашались безропотно. Им вручили рюкзаки и показали направление. Больше ничего. Дабы ребят не замкнуло. С «коровой» пришлось сложнее. Еда — дело серьезное. Друга для продуктовых нужд с собой в тундру не возьмешь. Это тебе не горы… по-Высоцкому. От ходячего НЗ при побеге с Колымской зоны требовалась упитанность, выносливость и наивность одновременно. Толстых идиотов на зоне хватало. Но не настолько конченых, чтобы идти в бега с Моченым. Творческий поиск Гниды мог затянуться. Но шестерке повезло. За сутки до побега, в ноль часов одну минуту в барак ввалился пятнистый фиолетово-зеленый икающий субъект. Треснутые очки над зелеными пухлыми щечками не могли скрыть безумных глаз, отягощенных мукой вредного на зоне и бесполезного в жизни высшего образования. В довершение образа «коровы для Моченого» субъект, столкнувшись с Гнидой, издал жалобный стон: — М-м-м… П-простите-е, я заблудился… Вы не подскажете?.. Ик!!! Лучшей кандидатуры на роль самоходной продуктовой заначки нельзя было даже придумать. Гнида жизнь знал. Поэтому показал зеленому придурку дорогу в туалет и заодно выслушал историю непростой жизни Степана Степановича Потрошилова, интеллигента в шестом поколении. Потрошилов был сексуально активным алкоголиком. Алкал он все, что горело. После чего домогался до любого тела старше тринадцати и младше Тутанхамона. Зачастую успешно. Во хмелю Степан Степанович проявлял себя несгибаемо стойким бойцом эротического фронта. В результате чего и оказался на зоне. Нет, он никого не насиловал! Просто однажды овладел марксизмом-ленинизмом. В лице супруги третьего секретаря обкома КПСС. Без злого политического умысла. На избирательной урне. В день выборов в Совет народных депутатов. Слухи о нем поползли по госдачам. Изматывающая борьба с происками империализма, неустанная забота о благе трудящихся и профессионально неизбежный алкоголизм отрицательно сказывались на… мужестве суровой партийной элиты. К изумлению жен партийных боссов, Потрошилов сохранял боеспособность и после литра водки, и даже в дни съездов. Внезапно оказалось, что не все мужчины в мире — члены партии. В пьяном угаре Степан Степанович становился сексуально неутомим и политически близорук. В том смысле, что не видел половой разницы между Партией и Комсомолом. А она, очевидно, таки была. Посадили его по горячей просьбе все той же «Мадам Третий Секретарь». Формально — за пьяное хулиганство в особо крупных размерах. Фактически — за измену Партии. С инструкторшей райкома ВЛКСМ. Степан Степанович попал на Колыму. Оказавшись вдали от спиртного и женщин, он впал в транс. Организм без важнейших составных частей бытия пошел вразнос и к прибытию на зону достиг глубокого шока. Жадобы на несправедливость кары не помогли. Как выяснилось, все окружающие сидели «ни за что». Тогда в поисках утраченного счастья Потрошилов стал пить все. Как интеллигента в шестом поколении на зоне его приставили к мытью окон штаба. В первую очередь он употребил стеклоочиститель «Секунда». Окна кабинета начальника лагеря в штабном домике остались мутными. А кожа Потрошилова приобрела нежно-фиолетовый оттенок. Невзирая на окрас, он принялся соблазнять бухгалтера зоны, прапорщика Ступину. Та, плюнув на пенсионный возраст, накрасила губы и покорно обнажила впалую грудь. Замполит лагеря, случайно узрев эту порнографию, снял Степана Степановича с …интеллектуальной работы. За «потерю самосознания и человеческого облика». Следующим этапом карьеры стала столовая. Шеф-повар Мама Люся была родом с Лиговки. Пожалев земляка из далекого Питера, она пристроила его к кухне. В знак огромной, нечеловеческой благодарности Степан Степанович выжрал ведро забродившего компота. И Мама Люся пала жертвой его полового безумства. Почти. Две огромные груди, похожие на астраханские арбузы средней степени спелости, уже легли на колоду для рубки мяса. Уже лучились похотью наивные голубые глаза коварного соблазнителя… И тут компот сказал сексу решительное «Нет!». Глаза Потрошилова выкатились из орбит. Бюст закатился обратно в халат. Вместо работы в столовой половой террорист с жутким поносом очутился в лазарете. Начальник медчасти зоны носил гордое звание фельдшер. И не менее гордую фамилию Тютько. От нового пациента фельдшер Тютько получил огромное наслаждение. Хлипкий медицинский сарайчик содрогался от потрошиловских извержений две недели. Все это время начмед находился поблизости. — О, слышь, як гадит! — радостно комментировал он взрывы из лазаретного туалета.- Мабудь, усе порушит, и мене на пенсию уволють… Как только Потрошилов пришел в себя, он унюхал спирт и медсестру Галину Мефодьевну. Взгляд его недвусмысленно загорелся. И то и другое принадлежало Тютько. — Тильки для сэбэ! — по-хорошему предупредил фельдшер. Степан Степанович не поверил. Из лазарета его вышвырнули. Начмед был «з Украйны». Поэтому негуманно пинал интеллигента ногами за покушение на чужую собственность. После столкновения с медициной Потрошилов окончательно утратил веру в гуманизм. Зато приобрел бутыль с зеленкой. Которую и употребил, не успев отойти нескольких метров от медпункта. За ближайший углом. В барак он ввалился зеленым, икающим и счастливым. Степан Степанович был назначен «коровой» сразу. Даже мычал он после литра раствора зеленки соответственно. А уж комплекция его просто навевала мысли о говядине. Моченый плотоядно кивнул: — Берем! Зеленкой пропитался — стерильный, значит. Дольше сохранится. Находку ознаменовали нанесением татуировок на животы. В фигурных скобках, жутко напоминающих рога, у пахана синела цифра «три». У Гниды появилась единица. На следующий день Потрошилова отмыли, как смогли. Зеленка въелась в щеки и губы намертво. Потом в него влили два литра браги и объяснили историческую роль интеллигенции в судьбе Моченого. Правда, он сразу все забыл. Но на груди осталась татуировка в виде вымени. А в душе поселилось неясное чувство гордости.

***

Утро застало побег в затихающей фазе. Тундра лежала впереди, позади и по бокам. Толя в снегоходах брел первым, протаптывая дорогу. Коля вез Потрошилова на санках. Сам Степан Степанович идти не мог ввиду отсутствия равновесия. Даже чувство огромной ответственности за возложенную на него высокую миссию не помогало. Моченый прищурился на солнце и понюхал ветер. Размытое желтоватое пятно глаза не резало. Ветер, как обычно, пах снегом. Пахан вздохнул. Идти черт знает куда не хотелось. Собственно говоря, ему и в зоне жилось неплохо. Тащиться через всю страну было в лом. Опять-таки, Центробанк и МУР надоели пахану до смерти. Опять-таки, били в МУРе больно. «А вот не пойду на дело!» — нагло подумал Моченый. В далекой столице седой полковник вздрогнул. На расписание засад у Центробанка легла клякса. — Пристрелить его при задержании; что ли? — сентиментально вздохнул старый мент, сделавший карьеру на прошлых арестах рецидивиста. Моченый сам поразился дурацкой идее, пришедшей в голову. По воровским законам, он даже думать не мог о нарушении традиций. Пахан тряхнул головой и вернулся в тундру. Из глубокого потайного кармана мехового ватника он достал расписание побега. На листке был подробно, по дням расписан маршрут и график. Вместо обеда на второй день намечался привал. Он ткнул Гниду в плечо: — Давай нору! Будем шхериться. В ближайшем сугробе они выкопали берлогу и уснули, прижавшись друг к другу.

***

К вечеру народ в сугробе протрезвел и проснулся. Последним мутные глаза открыл Потрошилов. Вместо вонючих стен барака его окружал снег. Рядом оказались какие-то смутно знакомые лица. Они погано щерились, глядя на Степана Степановича. «Как голодные…» — почему-то меланхолично подумал он. Длинная ночь с пятницы на понедельник странным образом закончилась на свободе. Каким — оставалось загадкой. Зачем ему такая свобода, тоже было неясно. До вполне законного освобождения, то есть звонка, и так оставалось два дня. За побег могли напаять года три. В раздумьях Потрошилов снял очки и начал интенсивную протирку. «Надеюсь, мы никого по дороге не… кокнули?» — спросил он себя. «Мы» после очистки оптики от корок льда показались еще страшнее. Моченый приблизил свою гориллоподобную рожу вплотную к отчаянно распахнутым наивным глазам Степана Степановича. Беззащитно интеллигентные мысли читались в них без труда. Факт побега «корове» не нравился. Ей хотелось обратно в зону. До лагеря было еще слишком близко. Да и бегать за полупьяным дурачком по тундре не хотелось. Пахан потрепал Потрошилова по пухлой щеке, зачем-то облизнувшись. В берлоге раздался глухой рык: — Тебе надо выпить! Рот Степана Степановича начал приоткрываться в немом ужасе понимания. Оно вот-вот должно было озарить гудящую с похмелья голову. Но не успело. Ловкая лапа Гниды поднесла к его губам край алюминиевой кружки. Глотательный рефлекс у Потрошилова был развит здорово. Послышался короткий всасывающий всхлип в двести граммов, и кружка опустела. Коварный расчет матерого пахана оказался точен. На свежие дрожжи доза ударила Степана Степановича в лоб. Изнутри. Сильно. Он тихо хрустнул сосулькой, заботливо сунутой ему в зубы добросердечным Коляном. Волна приятного тепла разогнала сумрак берлоги. Стало уютно. Дружная компания приятных попутчиков радостно улыбалась Потрошилову. Он с облегчением выдохнул, отгоняя мимолетные неприятные ощущения, тут же забыв о них. Захотелось простого дружеского общения. — Человек рожден для водки, как птица для помета! — многозначительно изрек Степан Степанович, развязывая беседу. При этом он, сочно причмокивая, грыз остатки сосульки. — Слышь, корова пьяная, потухни?- вяло процедил сквозь зубы Колян. — Я не корова! Я олень! — твердо заявил Степан Степанович и упал. — Зря ты…- вяло прокомментировал Толя,- гордиться надо. Не каждому, блин, доверят… Все же «корова» самого Моченого! Пахан пустые базары не уважал. Подавив желание отрезать умнику язык, он буркнул: — Гнида, побаклань с ним. Я тут разберусь с торпедами.- Он отвернулся. За спиной прохрипел блатной басок шестерки: — Ну, очкарик, че там у Фрейда про Ницше? Пахан извлек из потайного кармана мятый листок расписания. В графике напротив вечера второго дня стояла отсылка группы сопровождения. И только после этого — ужин. Моченый заторопился. — Слышь, камикадзе,- пробасил он, — все тундрой не уйдем. Толя и Коля преданно кивнули. Гулять по снежной целине с санками и рюкзаками им надоело. — Сделаете круг до леспромхоза. Если запалят, базарьте, что мы,- Моченый кивнул на Гниду и Потрошилова,- гикнулись в тайге. Лады? — Тики так,- обрадованно улыбнулся Толик,- сделаем! — Разбегаемся,- тихо просипел Гнида,- пока фраер фишку не рубит. Степан Степанович не услышал. Он в этот момент развивал теорию пассионарности Гумилева по всей Якутии… Рюкзак, прикрывающий выход из сугроба, вывалился наружу. К ужину, их осталось трое… Прошла неделя побега. Водка закончилась на второй день. Степан Степанович брел по ледяному кошмару в полной прострации. Несмотря на холод, изматывающее голодное похмелье за неделю никуда не делось, приобретя хронический характер. На восьмой день он готов был выпить даже ацетон, но ничего, кроме снега вокруг не было. И не предвиделось на ближайшей сотне километров пути. Потрошилов начал спотыкаться и падать. Только пресловутая жизнеспособность интеллигента не давала ему лечь посреди тундры и жалобно завыть. В этот же день закончилась последняя банка тушенки, которой, впрочем, Степану Степановичу не давали. «Корове» в день полагался кусок сухаря, кружка кипятка и басня о скором завершений похода. Он тупо переставлял ноги, а в ушах гудел нудный напев Моченого. Здоровенный пахан постоянно мурлыкал, без намека на слух и голос: «По тундре, по широкой дороге…» От его жуткого воя Степану Степановичу было неуютно на бескрайних просторах Индигирской низменности. Перед ночным привалом восьмого дня Моченый вынул из потайного кармана расписание. Пока все шло по графику. Он чуял близость жилья, а значит, еды и женщин. Ему было безразлично, будут ли это якуты или чукчи с эвенками. Как голодный волк, Моченый мог загрызть любого. Для этого нужно было продержаться еще немного. Плотоядный взгляд пахана скользнул по наивному Потрошилову. «Корова» привалилась к тощему рюкзаку и жалобно мычала. Моченый сглотнул слюну, с вожделением переворачивая график побега. На обратной стороне было меню. Плотоядно зарычав, он облизнулся и тихо прочитал: — Девятый день — уши и пальцы… — Простите, что вы сказали? — Степан Степанович нашел в себе силы вежливо улыбнуться. Без интеллектуального общения затянувшееся похмелье протекало трудно. «И язык!» — кровожадно подумал Моченый. Умствования Потрошилова вызывали в нем желание сожрать назойливого фраера сразу и целиком. Но хавать вне расписания было не по понятиям. Спать легли на голодный желудок. Степан Степанович проснулся оттого, что кто-то ущипнул его за самое усидчивое место в организме. Уроки зоны Потрошилов усвоил глубоко, до подсознания. Мгновенно прервав мучительный сон про портвейн и комсомольскую инструкторшу, он беспокойно дернулся и хлопнул себя по нижнему краю ватника. Но руки Гниды там уже не было. «Померещилось»,- подумал Стенай Степанович, окончательно просыпаясь. «Пухленький»,- сонно констатировал про себя Гнида, засыпая в предвкушении завтрака. Потрошилов осторожно вытянул затекшую ногу. Конечность почти потеряла чувствительность, поэтому он ненароком выдавил из норы наружу тощий рюкзак Моченого, закрывавший выход. От дыры потянуло морозом. Поскольку в туалет хотелось все равно, Степан Степанович с вялой покорностью подумал: «Знамение» — и пополз в метель. Натруженные денатуратом почки работали как насосы. Переполненный мочевой пузырь мешал дышать полной грудью. От резкого нарушения в диете кишечник тоже не давал покоя. Но, несмотря на трудности, эвакуация из берлоги произошла практически бесшумно. Тундра встрепенулась, принимая в себя интеллигента в шестом поколении и удивленно взвыла ветром. После Тунгусского метеорита явление Потрошилова стало для нее второй по величине аномалией. Окончательно потрясая девственную природу, Степан Степанович расстегнул ширинку. Злобный вой метели на секунду стих, будто поперхнувшись. Потом ветер истерично завизжал от изумления, завистливо унося прочь невинные снежинки. Потрошилов прикрылся рукой и застенчиво поднял голову, осматриваясь. Вокруг сугроба с берлогой слегка колыхалось белое море тундры. Бесчисленные волны девственных снежных наметов катились, как в ковше с молочным ликером. Он смущенно закряхтел. Гадить в дикой стерильности природы было кощунством. Даже где-то не по-советски. Степан Степанович зябко потянул ватник вниз, чтобы не застегиваться, и покрутил головой в поисках укромного места. Справлять нужду рядом со спящими товарищами тоже было неудобно. Пришлось натягивать стоящие рядом с берлогой снегоходы и плестись вдаль. Метель пришла в себя и начала швырять за шиворот и в ширинку горсти снега. Спросонья и от холода мысли Потрошилова едва ворочались ленивыми вертухаями. Привыкнув за неделю к монотонной ходьбе, он быстро вернулся в ритм. Если бы не болтающийся где-то в районе колена мочевой пузырь, поиски укромного места в тундре шли бы до самого моря, Наконец, с присущей ему мощью сделав разбудившие его дела, Степан Степанович развернулся. Родного сугроба рядом почему-то не обнаружилось. Снег повалил еще гуще, заметая следы. Потрошилов помчался наугад, падая на каждом третьем шаге. И окончательно заблудился в чистом поле. Впав в панику, он заметался туда-сюда, путая собственные следы. Цепочки переплелись, и берлога совсем потерялась. Бедолага прыгал от одного холмика к другому, постоянно протирая спадающие очки, а в душе его плескалась густая тоска. Дружная компания и уютная берлога потерялись в снегах. Он забрался на ближайшую кучу повыше и закричал тонким срывающимся голосом: — Товарищи-и!!! — И-и-и!..- отозвалась метель. — Где вы, товарищи-и!!! — отчаянно продублировал Потрошилов. Ответа не последовало. Только снег под ногами зашевелился от сотрясения воздуха и просел. Степан Степанович начал скатываться по обвалившемуся сугробу. Как тонущий пловец, он замолотил руками и ногами. Ему удалось вернуться наверх. С опаской изучив рыхлое шевелящееся месиво, Потрошилов напряг остатки интеллекта. Перед тем как снова заорать, он тщательно утрамбовал себе стартовую площадку. Упрямый снег под завывания метели проваливался. Но упорная борьба со стихией завершилась победой царя природы — Степана Степановича Потрошилова. Сугроб стал ниже и спокойнее. Отважный беглый зэк, бесстрашно покоряющий Заполярье, тут же тоскливо завыл: — Ау-у!!! Товарищи-и!!! В снежной мгле крик увяз, не оставив даже эха. Друзья пропали. Он представил, как за него волнуется коллектив в составе Моченого и Гниды. От переживаний в глубине несколько опавшего за время скитаний живота вдруг забурлила медвежья болезнь. Потрошилова скрутило винтом. Стойкий интеллигент едва успел сдернуть штаны. Когда приступ прошел, он задумчиво слез с утоптанного сугроба. Не оглядываясь, Степан Степанович грустно ушел в полярное утро. Надежно замурованные в толще снега, как мамонты в мерзлоте, позади остались Моченый и Гнида. Вот к чему приводит незнание истории! А ведь весь исторический опыт гласит, что разбуженная интеллигенция способна… черт знает на что! Так и не познавшие Герцена и Чернышевского, два матерых зэка оказались затоптаны и обгажены собственной интеллигентной «коровой»…

Глава 2

ВОДКА ИСЧЕЗАЕТ В ПОЛНОЧЬ

Полночь — время колдовское. На стыке прошлого и будущего происходят самые загадочные события Вселенной. Рождаются и исчезают мифы. Сбываются роковые пророчества. Таинственно кончается водка. Новый день похотливо готовился покрыть тундру, разомлевшую от первого весеннего тепла. Вместе с ним с востока к племени Белого Оленя подползал похудевший кабздец. Его звали Степан Степанович Потрошилов. Он шел навстречу судьбе целую вечность, полную холода и хронического похмелья. Вместе с ним, помогая забыть о бренных потребностях организма, по тундре плелись мысли о древнегреческой культуре как гарантии позитивного преображения мира. Размышляя о мифологии, Потрошилов упал, споткнувшись о развалившиеся нарты у крайнего чума. В этот момент стрелки единственных в поселке часов сошлись на двенадцати. Новый день настал. Со вершенно случайно в календаре он оказался пятницей, первым апреля. Потрошилов уютно свернулся в клубок и закрыл глаза, впадая в последние грезы. Перед его прощальным мысленным взором проплыла бывшая жена с томиком Конан Дойля в руках, сынишка, похожий на папу, как две стопки коньяка, бюст супруги третьего секретаря обкома. И, конечно, реки портвейна, ручьи вермута и гейзеры пива посреди бескрайнего моря водки. Якуты пили. Всем маленьким, но шибко гордым племенем Белого Оленя. Необъятный запас — целый ящик водки — за неделю опустошили наполовину. А как не пить, когда кругом весна? Тем более что на носу было столетие племенного тотема. Хотя великие якутские ученые во мнениях разошлись. Возможно, Белому Оленю исполнялось и сто один. Смотря сколько полных лет считать круглой датой. Такой полет научной мысли оленеводам был не под силу. Поэтому отмечать решили два года подряд. Без перерыва. Чтобы никого не обидеть. Обитатели стойбища стояли на мохнатых якутских бровях. Сам тойон племени, в смысле вождь, после ста пятидесяти граммов огненной воды блаженно пускал пузыри, лежа на полу яранги. Остальные члены общины задорно ползали по поселку в невменяемом состоянии. Пить племя любило, но не умело — в силу генетического каприза. Как, впрочем, и остальное население автономной республики. К полуночи настал отпад. Только терпеливая женская половина племени, кучно собравшись в одном месте, тупо шила унты. Других развлечений им не полагалось. На остальных «Белых Оленей» напал падеж. Вдоволь постреляв по звездам и чужим собакам, оленеводы сурово, по-мужски, валялись повсюду в блаженной отключке. Последними бродящими в ночи были два товарища с простыми якутскими именами Петр Николаев и Николай Петров. Вообще-то могущественные семьи Петровых и Николаевых не дружили. Но в честь праздника выпить вместе могли. Если было что. К счастью, заветная бутылка имелась. Правда, не близко — в заначке, под нартами, за последней ярангой поселка. Однако для настоящих мужчин препятствий не существует. Петр с Николаем обнялись, соединяясь в четвероногое шатающееся существо, и устремились к источнику дружбы. Качающийся гибрид Николаева и Петрова достиг цели под магическим неверным светом луны. Тускло мерцающий снег таинственно хрустел под ногами, навевая томительные предчувствия. Перед нартами с заначкой непреодолимой преградой пролег сугроб. Мужчины племени болтливостью не отличались. — Во, бля! — кратко и емко охарактеризовал сложившееся положениеНиколай. — Да, бля! — согласился с проведенным анализом Петр. Они немного еще покачались и, не сговариваясь, рванули напрямик. Мистика их не остановила, уж очень хотелось водки. Крепкие кривые ноги оленеводов ступили на сугроб. И тут произошло немыслимое — родной якутский снег внезапно вздыбился и отчетливо произнес посреди полной тишины: — Товарищи-и! Ужас опустился на тундру. Иностранное слово потрясло приятелей до глубины души. С трудом со хранив равновесие и присутствие духа, они отступили. — Да, бля…- хрипло шепнуяПетр. — Во, бля! — подтвердил Николай. Между ними и водкой пролегло непознанное. Бесхитростные дети Белого Оленя такую фигню не уважали. Надежно защищенные от стресса принятой до сверхъестественных событий дозой, они задумались. Выпить захотелось еще больше. Петр тоскливо закряхтел и от смутных переживаний помочился на феномен. Николай эксперимент поддержал. Он качнулся вперед и осторожно пнул край говорящего сугроба. Отрезанный едкой желтой струей кусок ледяной корки отвалился. Получилась дыра. Бесстрашные якуты вздрогнули. Вопреки законам природы из нее торчал зеленый нос. На нем криво висели треснутые очки. Николай тихонько взвыл: -У-у-у- — Ага, бля! — насторожился Петр. Присутствие постороннего рядом с заначкой пугало его куда больше, чем стая голодных песцов и кровожадные духи Черной земли вместе взятые. Он отважно отцепился от друга и как следствие тяжело рухнул на четвереньки. Из дыры с зеленым носом вырвалось легкое облачко пара. Тонкие ноздри прирожденного охотника дрогнули, втягивая морозный воздух. Принюхивался Петр долго, пытаясь пробиться сквозь запах мочи. Результат оказался утешительным. Спиртным от чужака не пахло. Опасливо поковыряв ногтем иней на его очках, исследователь подвел итог: — Трезвый. Спит. Тем временем Николай обогнул нарты по большой дуге. Пол-литра нашлась в целости и неотпитости. Невольная неприязнь к незнакомцу начала отступать. Проявив подлинное христианское сострадание, два пьяных якута откопали спящего Потрошилова. Тащить его за ноги было трудно. Подбородок цеплялся за наст, а очки все время норовили сползти. Но они справились, доставив тело спящего интеллигента в ярангу к женщинам племени. Степан Степанович вел себя прилично — тихо сопел и незнакомыми словами не ругался. В знак благодарности его поместили у буржуйки, оттаивать. Появление незнакомца произвело фурор. Женщины захлопотали. Потрошилова раздели. Ватные штаны прислонили к стене, унты из одеяла сослали на улицу. Сгоряча стащили и трусы. В воздухе пронесся тихий потрясенный вздох. Даже в свежезамороженном состоянии первичный половой признак Степана Степановича превосходил все мыслимые подобия размерами и удивлял зеленым цветом. — Во, бля! — присоединился к всеобщему изумлению Николай и пожалел о содеянном. — Да, бля! — согласился Петр. После этого окоченевшего чужака решено было спасти. Реанимация протекала суетливо и бесполезно. Растирание медвежьим жиром и вливание горячего оленьего молока эффекта не дали. Потрошилов остался недвижим. Молоко он уверенно срыгивал. Оттаяли только очки. Разум и жизнь возвратиться не пожелали. Среди недошитых унтов воцарилось отчаяние. Пациента подвинули ближе к печке и позвали шамана. Старый якут пришел в легком подпитии. В отличие от остального племени он сохранял способность к мыслительному процессу. Разумеется, женщины в счет не шли. Шаман постоял, глядя на потрескивающего Потрошилова совершенно пустыми глазами. Потом немного потряс бубном, будто спрашивая у него совета. Голый и зеленый Степан Степанович ему не понравился. Но профессионализм взял верх. Мудрый старик открыл беззубый рот и прошамкал: — Духи говорят, дайте ему водки. Следом за исторической фразой произошли события, перевернувшие судьбу племени. Бутылка, выкопанная из-под нарт, пошла по кругу. Петров и Николаев после пятидесяти грамм впали в кому, присоединившись к спящим соплеменникам. Шаман после аналогичной дозы застыл, закатив глаза. Его разум ушел к духам. Остальное содержимое сердобольные женщины влили в Потрошилова. Чудо не заставило себя ждать. Нерушимый глотательный рефлекс не подвел. Раздался громкий всасывающий вдох. Содержимое бутылки исчезло в Степане Степановиче без единого булька. Изрядно похудевшее тело сотрясла судорога. Наивные голубые глаза распахнулись. На чудо воскрешения понадобилось не более трех минут. Взгляд Потрошилова обрел осмысленное выражение. Он отодвинулся от обжигающе раскаленной печки и, обнаружив сплошь дамское общество, решил, что он уже в раю и спешить некуда, а потому тихо произнес: — Прошу прощения. Разрешите представиться — Потрошилов. Степан Потрошилов. После этого спиртное, несмотря на истощение, оказало свое обычное действие на потенцию. Племя ахнуло. Шаман вернулся из виртуального путешествия к праотцам и громко сел, в лепешку раздавив ритуальный бубен. В полной ошеломления тишине кодокольчики звякнули, возвещая приход новой эры. Потрошилов, презрев условности, уставился на пустой стол: — А не организовать ли нам в честь знакомства небольшой фуршет? Дамы робко хихикнули, несмотря на незнакомое слово. Что бы оно ни означало, они были согласны это организовать. Отсутствие солнца, витаминов и присутствие непобедимого алкоголизма отрицательно сказывалось на …мужестве суровых оленеводов. Внезапно оказалось, что не все мужчины в мире — оленеводы. Водка в пустом желудке всасывалась быстро, и зеленое доказательство того, что жизнь может быть прекрасна, росло и крепло на глазах. Дорогого гостя, конечно, покормили. И даже налили — из запасов племени. Степан Степанович окончательно пришел в себя. Некоторая неловкость первого знакомства быстро прошла. Тем более что различить прекрасных «райских» дам в лицо он не смог бы и под страхом кастрации. Что-то его все же смущало, но стоило снять очки, и узкоглазые широкоскулые лица слились в один бесконечно притягательный образ. Потрошилов, почувствовав себя как дома, стал мил и широк душой. Мудрить с именами не стоило. Он просто потянул к себе двоих оказавшихся поближе, раз и навсегда определившись с терминологией: — Ну что, «пролетарии всех стран», соединимся?! Наутро племя проснулось. Героическую повесть Степана Степановича выслушали между третьим и восьмым тостами. Власть за Полярным кругом тоже уважали не шибко, поэтому беглого зэка приня ли в якуты с подъемом. После всплеска энтузиазма мужики опали, как жухлый ягель. А энергичного интеллигента тут же умыкнули на женскую половину. Так начались большие генетические перемены в племени Белого Оленя. Через неделю полной потрошиловской идиллии из бескрайних просторов тундры материализовался начальник лагеря. К тому времени обнаружили Моченого и Гниду, которых безжалостно опустил Потрошилов. Группа поиска, потрясенная судьбой знаменитого пахана, жалась поближе к начальственному заду. Кум тревожно покрутил головой, будто опасаясь нечаянно найти жуткого урку, и заботливо шепнул шаману: — Ищем тут одного. Сами найти боимся. Такого неизвестно как и брать. Запомни, дед, самый страшный зверь — это корова! Самого Моченого затоптал. Как катком прошелся, гад! И представляешь, сверху еще и кучу наложил. Не, точно, страшней коровы зверя нет! Встретишь такого в тундре, и-и-и…- Голова начальника лагеря затряслась в суеверном ужасе. Шаман ни черта не понял, но кое-как склеенным бубном позвякал, глубокомысленно изобразив сочувствие. Степана Степановича не сдали. Во-первых, потому что уважали. Мужики — за способность красиво говорить после принятого на грудь литра. Женщины — за то, что он делал, закончив пить. Во-вторых, вертухаи периодически тайно отстреливали оленей племени на шашлыки. Не сдавать же им за это настоящего якута?! До наступления лета Потрошилов перелюбил весь швейный цех. Женский коллектив племени превратился из рассадника недовольства и сплетен в хорошо окученную клумбу. Производительность пошива унтов взлетела на невиданную высоту. Степану Степановичу в подарок вышили бисером странный узор на голенище, похожий на космическую ракету. Тойону, ну, в смысле, вождю, тоже достались унты с рисунком. Очевидно, в честь тотема племени в виде огромных ветвистых рогов. К следующему Рождеству Христову, которое племя Белого Оленя не отмечало, первый новорожденный близоруко сощурился и очень интеллигентно захныкал. Племя еще не знало, в честь чего праздник. Пока. Но культурная революция уже распростерла над тундрой пухлые ладошки и прочие органы своего миссионера — Степана Степановича Потрошилова.

Прошло тридцать лет. Близорукие и лопоухие Белые Олени вступили в новое тысячелетие, глядя на мир сквозь толстые линзы очков не очень узкими глазами. Теперь среди них только шаман не был Потрошиловым.

Глава 3

СТАТЬ ЯКУТОМ МОЖЕТ КАЖДЫЙ

В далекой Москве о Якутии, разумеется, слышали. Еще со школьной скамьи. Спасибо учебнику природоведения, в котором далекий край вечной мерзлоты, оленей и ягеля был красочно описан на двух страницах крупным шрифтом. Согласно первоисточнику, в Республике Саха было холодно. И, соответственно, голодно. Сотрясаясь в рыданиях всем своим мощным депутатским корпусом, столица предпочитала сочувствовать издалека. Не вдаваясь в подробности. Слуги народа сначала решили поделить что поближе. Но не все! Исаак Ходорович почувствовал свою причастность к великому северному краю внезапно, с бухты-барахты. Тут же, конечно, нашлись, злопыхатели, объяснившие появление сияющего чистотой чувства корыстными побуждениями. Смех! Разве можно связать какие-то алмазы, золотые прииски и нефтегазовые месторождения с искренней любовью к народу Саха?! Стать якутом может каждый. Нужно только иметь железную волю и вечную мерзлоту в душе вместо сердца. Нужно перешагивать через слабости и сопли, смело ворочая немыслимыми капитами. И тогда тебе улыбнется удача -ты сможешь витать якутом. В отличие от пустозвонов, заякутев, Исаак с ходу перешел к конкретным действиям. Для начала он избрался депутатом от родного народа, без ложной скромности посчитав себя вправе помогать землякам на законных основаниях. Но формальное признание не было первоочередной задачей. Свою любовь следовало доказывать делом. Иначе рассчитывать на взаимность не приходилось. А взаимность в любви — главное. Отдавать, ничего не получая взамен, Ходорович не умел, считая что это как-то не по-якутски. В республику хлынули огромные средства. В основном хлынули куда надо. Но и простым смертным достался ручеек от полноводной реки индустриального счастья. Как потомственный оленевод Исаак проследил, чтобы все узнали о его потаенных душевных порывах. С целью морального подъема любимой нации он очень убедительно попросил Центральное ТВ. Очевидно, аргументы, принесенные к алтарю искусства, вышли весомыми. Потому что лучшая съемочная бригада программы «Темя» стартовала в Заполярье незамедлительно. С горячим желанием отрыть из-под земли сюжеты о всплеске якутского благополучия. Их было четверо: режиссер, ассистент, оператор и репортер. Рейс над цветущей Якутией привел москвичей в уныние. От болтанки и тесноты уникальное съемочное оборудование и аэрофлотовский завтрак перемешались прямо на коленях. Так что из хлипкого лайнера местного сообщения они выползли в абсолютно богемном виде. У трапа самолета их встречали. Представитель краевой администрации подъехал на сияющем японском джипе. Вид гостей его не смутил. Видимо, в силу привычки. Коренастый якут вежливо улыбнулся: — Куда ехать? — спросил он, крутя на пальце ключи от машины. — В Анталью, — огрызнулся, режиссер. — Какая улица в Анталье? — Водитель продолжал равнодушно разглядывать ближайшие сопки. — Денег-то хватит? Режиссер до полета был похож на энергичного колобка. После — на спущенный мячик. Услышав вопрос, измученный романтикой дальних странствий немолодой человек подумал. Ему было трудно, но он смог. Мысль вышла мутной, хотя общий смысл угадывался без труда: «Во, б.., Ходорович! Все у него, как, б.., у Исаака…» Остальная бригада не подумала ничего. Ассистента с оператором отрешенно рвало на шасси. А желчный и злобный репортер «за бесплатно» не думал из принципа. Озвучивание мыслительного процесса из-за судорог в желудке протекало мучительно. Режиссер прокашлялся, осмотрелся и, не увидав ничего, кроме черно-белой тундры, выдавил: — А какие еще есть предложения? — Может, лучше к мэру? К нему дешевле. Доехали быстро. Глухоманск не потрясал размерами. Не зря его не было в перечне мегаполисов. Краевая администрация располагалась в облупленном двухэтажном особняке. Джип лихо тормознул прямо у подъезда. — Три сотни,- вежливо сказал якут. — Простите?..- переспросил режиссер. — Рублей,- раскосые азиатские глаза прицелились куда-то в район нагрудного кармана пассажира. — Не понял,- старший съемочной группы с трудом пошевелил содержимым черепной коробки. — Че ты не понял, фраер? — вдруг злобно прошипел якут.- У вас в Москве за такси что, не платят? Гони бабки! Из машины телевизионщики выгрузились с облегчением. Ровно на триста рублей. — Пленку в клочья! — с восторгом прокомментировал здоровенный, как асфальтовый каток, оператор. На его сленге это означало — полный кабздец, то есть каюк, он же хлам, он же мрак.- Обули как дублеров! Глухоманск жил вяло. Где-то по необъятной Якутии от газа кипела нефть, в золоте сияли алмазы, крутились огромные деньги… Из вечно ледяной земли Глухоманского края не добывали ни черта. Просто геологам была лень колупать твердую, как гранит, глухомань. Вот они и не стали. По их вине крайцентр продолжал тихо стоять на обочине широкой дороги в светлый капитализм. Москвичи ворвались в сонный заповедник хронически поддатых оленеводов и охотников, кипя энергией. Надо отдать им должное, восстанавливались телевизионщики быстро. Они протаранили скрипящую вертушку на входе в мэрию и устремились вверх, как ракеты, вместе с баулами аппаратуры. Пожилой якутский вахтер удовлетворенно спрятал в карман сто рублей за нарушение пропускного режима. И еще сто за багаж. Вообще-то здесь никогда никого не останавливали. Но для гостей можно и даже нужно было сделать исключение. Чтобы чувствовали себя как дома. Визит Центрального телевидения по времени совпал с приемом у мэра. Мэр принимал «Алка-Зельцер». Глава края мудро растворил вожделенную таблетку в пиве. Народная якутская смекалка подсказывала ему, что хоть одно из двух средств да должно сработать. В дверь пролезла коротко стриженная голова секретаря: — К вам из Москвы! От эпохальной новости вроде бы полагалось возбудиться. Но мэру было плохо. После вчерашнего фуршета в третьем бараке леспромхоза мозги потрескивали где-то в глубине черепа, позади красных опухших глаз. Крупная дрожь била мягкое начальственное тело, а желудок с сердцем камлали предсмертный обряд. В таком состоянии незваный гость хуже тухлого оленя. Мэр грозно замахал веками и категорично прошептал: — Пусть ждут. Секретари вообще существа загадочные. Они будто сделаны из других исходных материалов. Во всяком случае, броня личной преданности шефу делает их практически непроницаемыми для человеческих эмоций. Секретарь-якут был похож на сфинкса. По монолитности и невозмутимости. Если бы в свое время в Испании так понимали лозунг «Но пасаран», фашизм умер бы, как тореадор под быком. Съемочная группа не прошла. Москвичи, орали и льстили, плакали и шли на приступ. С тем же успехом можно было склонять к сожительству памятник Некрасову. Штурм длился час. На четыре талантливых монолога телевизионщиков был дан один, гениальный по смыслу и краткости, ответ: «Не положено!». Наконец репортер развел руками и удрученно сказал, обращаясь к равнодушному потрескавшемуся потолку: — Ну что ему надо, этому церберу?! — Три сотни,-быстро и лаконично ответил секретарь. Съемочная группа переглянулась. — Рублей? — с затаенной надеждой прошептал режиссер. Якут подумал и с видимым сожалением кивнул. Чем дальше от Москвы, тем дешевле власть. Среда обитания мэра Глухоманска носила ностальгический отпечаток прошлого века. Зеленое сукно и настенные портреты перемежались с рогами, висевшими на стенах. В таком интерьере даже похмелье выглядело солидно. Бокал подходил к концу. Мэр немного оттаял душой и перестал мелко трястись объемистым брюшком. Вторжение Центрального телевидения в свою жизнь он принял смиренно. Тем более что полторы сотни из трех полагались ему. Гости ввалились вместе с багажом, разом заполнив кабинет. От них стало шумно и неспокойно. По столичной привычке они заговорили с порога и все одновременно. Громко и много. На вчерашнем фуршете закусывали медвежьим салом, поэтому у мэра противно ныла печень. Ему казалось, что москвичи сладострастно тыкают бойкими словами прямо в нее. — Это будет гениально!!! — орал режиссер.- Только дайте мне фактуру! Где у вас ближайший олигарх?! — Обязательно при вашем участии! Пойдете в разбивочку, покадрово! — вторил ему репортер.- Нужно будет его уговорить на крупный план! И без переводчика! Мэр окончательно ошалел от непривычного и малопонятного крика. В начальственной душе появилось мутное ощущение дискомфорта. Он опустил глаза к бокалу. Но и там, на дне, болтался какой-то гадостный осадок от растворенной таблетки «Алка-Зельцера». Мучительно продавив в себя целебное пойло, глава края пробормотал, словно извиняясь: — У нас олигархов нет… Внезапно в кабинете стихло. Повисла неловкая пауза, как будто он неприлично громко пукнул во время предвыборной речи. Москвичи уставились на мэра с жалостливым недоумением. — Как же вы живете? — Режиссер инстинктивно проверил содержимое своих карманов. — Мучаемся,- без выражения ответил мэр и с сожалением отставил в сторону пустой бокал. Огромный оператор хохотнул: — Без олигарха нельзя! Народ должен кого-то громко ненавидеть и тихо обожать. — Им меня хватает,- снова равнодушно отозвался хозяин города. — А кто у вас во всем виноват, если его нет? — Репортер въедливо улыбнулся отработанной экранной улыбкой. — А у нас все хорошо,- поставил точку чиновник. Разговор зашел в тупик. Мэр, который до этого даже и не задумывался, на кой ему в крае олигархи, впал в прострацию. Но долго блуждать в собственном духовном мире ему не дали. Да там, собственно, особо разгуляться было и негде. — Значит, говорите, нет? — Режиссер задумчиво помассировал подбородок. Полное отсутствие непременного атрибута процветания якутского народа несколько осложняло задачу. Но для настоящего профессионала — мелочь, не более того. В конце концов, за те деньги, которые обещал Ходорович, можно было создать целую деревню олигархов, магнатов, банкиров и даже полагающихся им прокуроров. Он энергично пробежался по кабинету, преодолевая расстояние, отделяющее его от мэра, и гаркнул ему в лицо.- Будут! Москвичи, как им и положено, работали единой командой. Друг друга они понимали с полуслова. Ассистент кивнул с заднего плана: — Дайте только человека. — Какого? — морщась от головной боли, спросил мэр. — Ну, я не знаю,- хищно хохотнул режиссер,- вождя какого-нибудь, что-ли. Но чтоб все было достоверно. Отпишем ему официально кусок тундры побольше. Какой не жалко. Чтоб без опровержений. С Ходоровичем согласовано. Мы люди солидные. И документ в кадре дадим наездом. Лады?! Похмелье, ненадолго обманутое пивом, рухнуло на бедную руководящую голову опрокинутым небом. Мэр кивнул, стремясь не шевелитьея. Одним подбородком. — Вот и славно! — завопил репортер.- Дайте человечка! Лишь бы читать умел. А текстовочку мы ему изобразим в лучшем виде! Сам мэр говорил без бумажки. Как настоящий политик. Путая падежи и окончания. Без особого смысла, но от чистого сердца, незамутненного лишними мыслями и чувствами. Грамотеев он не уважал. Их и так в родном крае было не шибко. А те, что и водились, явно составляли угрозу власти. Поэтому задача поставила его в тупик. Но власть автоматически дарит обладателю мудрость, недоступную смертным. Мэр пожевал губами, преодолевая тошноту, и тихо, но отчетливо произнес: — Это будет не просто. Здоровяк-оператор колыхнулся всём телом, так что рога на стенах угрожающе зашевелились: — Пленку в клочья! Мы ж от Ходоровича! — Вот его и снимайте. Он и олигарх, и читать, наверное, умеет. — Наверное…- глубокомысленно изрек желчный репортер. Пауза затянулась, и в тот самый момент, когда молчать стало просто глупо… — Три,- припечатал мэр, выходя из похмельной депрессии. — Сотни, что ли? — уже привычно переспросил режиссер. — Дурак, что ли? — от неожиданности опешил мэр.- Это мэрия, а не бордель. Якутия — край нефти и алмазов! Москвичи зашевелились. Их, понятное дело, пробило на сюжет о коррупции. Возроптали горячие журналистские сердца. Потянулись потные руки к аппаратуре возмездия… Однако за такой шедевр режиссеру пришлось бы потом выковыривать глаза оператора… Языком репортера… У себя из… Ну, в общем, Ходорович шутить не любил. Сделка состоялась. Получив гонорар за мудрость, мэр напрягся, рожая мысль. Его лицо еще больше округлилось. Хитрые якутские глаза распластались в прищуре, без следа пропав в щелках припухших век. В тиши кабинета стало слышно, как сопит за дверью подслушивающий секретарь. Через десять минут напряжение достигло апогея. Великолепной театральной паузой деньги были отработаны до последнего цента. В момент наивысшего накала мэр всхрапнул и неожиданно проснулся. — Есть тут один человек,- невнятно пробормотал он. Опухшее лицо дернулось в мимолетной судороге. По нему пробежала легкая тень затаенного ужаса. Но руководителю края не пристало выказывать эмоции перед официальными представителями столицы. Мэр невольно понизил голос и трусливо шепнул: — Если что, на меня не ссылаться. В кабинете повеяло холодом. Перед расставанием в мэрии состоялось подписание документа. Абсолютно официально вождю племени Белого Оленя оформили в собственность на девяносто девять лет участок тундры. Огромный, как две Японии. И, по данным геологоразведки, совершенно не отягощенный полезными ископаемыми. Из Глухоманска в столицу полетела телеграмма: «Прошу пересмотреть бюджет учетом национальных особенностей края нефти зпт алмазов!»

***

Большая железная, местами ржавая, птица рухнула на окраине поселка в полдень. Тяжело дрогнула земля, возвещая о прибытии в стойбище Центрального телевидения. Толстые олени лениво шарахнулись от ревущего вертолета. Шум и грохот они не любили. Аборигены, наоборот, потянулись на затихающий рокот пропеллера. Им гости нравились. Племя Белого Оленя вообще отличалось от соседей отмороженным гостеприимством. Мэр Глухоманска послал съемочную бригаду… по адресу. То есть — в нужное место. Стояло короткое, но жаркое полярное лето. Тусклое якутское солнце висело над тундрой, прищурившись, взирая на прибытие гостей из столицы. Режиссер выпал из местного «Боинга», энергично зеленея лицом. Полет убил в нем остатки романтической тяги к небу и местному пиву. В комплексе из этих компонентов вышел впечатляющий фонтан. Орошение гостеприимной северной земли сопровождалось глухим стоном. Покончив с приветственным актом, режиссер гордо выпрямился. Панорама из убогих яранг под сопкой выдавила у него кривоватую усмешку. — Так вот ты какой — приют одинокого олигарха! -патетически вскричал он, воздевая руки к тусклому северному небу. — Круто! — прошептал сзади сползающий по шаткой лесенке не менее зеленый оператор.- А где директор тундры? К полной выгрузке команды ягель у вертолета изрядно намок и приобрел нехарактерный запах загубленного пива. Москвичи в дубленках сидели под низким голубеньким небом рядом с баулами и осматривались. Окружающее их не радовало — ни серыми красками, ни якутами, неторопливо собиравшимися вокруг стихающего вертолета. Оленеводы в расшитых кожаных рубахах несуетливо образовали полукруг и с любопытством уставились на гостей. Под их взглядами телевизионщикам стало неуютно, и они зашевелились. Первым, по старшинству, страдальчески прокашлялся режиссер: — Хай, братья! — На всякий случай, он приложил сжатый кулак к груди и наклонил голову. — Мне бы главного, а? В ответ не раздалось ни звука. Аборигены застыли, как истуканы с раскосыми глазами. Вертолет окончательно стих. Экипаж неслышно копошился внутри. За стеклом показалось лицо пилота. На приглашающий кивок репортера оно дико выпучило глаза и оживленно закачалось в глухом отрицании. Никто из летчиков высовываться явно не собирался. Безмолвие вечной тундры пало на место посадки, навевая оцепенение. Режиссер вспомнил о суровом якуте Исааке Ходоровиче и, пересиливая себя, снова заговорил преувеличенно бодро: — Ну, туземцы, я спрашиваю, кто у вас делит добычу? Тишина колыхнулась и опять замерла, еще больше сгустившись. — Ага! — буркнул режиссер себе под нос, борясь с новым приступом тошноты и желанием завопить во весь голос. — Я не Кук, они не папуасы. Попробуем по-другому. Он подошел ближе к полукругу упрямо молчащих якутов и, волевым усилием заставив себя улыбнуться, сказал, тщательно выговаривая слова: — Привет! Кто покажет, где вождь? Стоящий чуть впереди остальных невысокий толстяк медленно достал из кармана очки, водрузил их поверх внимательных раскосых глаз и ответил на чистом русском языке: — Сто. Режиссер облегченно выдохнул. На третий день пребывания в Республике Саха он научился понимать якутский язык без словаря. Согласно кивнув, он из вежливости, как бы отдавая дань традициям, спросил: — Рублей? В ответ на него посмотрели как на полного идиота. Толстяк манерно взялся за дужку очков и, приподняв их на лоб, изобразил искреннее удивление. — Голубчик, ваши потуги по изображению миссионера выглядят забавно. Мы от души повеселились. За его спиной раздался приглушенный смешок. Режиссер почувствовал себя дешевым клоуном и вдруг начал краснеть, чего с ним не случалось последние лет двадцать. Абориген продолжал: — Однако в нашей диаспоре не принято оперировать отечественными купюрами. Как, впрочем, и торговаться. Разумеется, речь идет о валюте. — Ух ты-ы! — восторженно застонал из-под вертолета оператор.- Дай ему на стеклянные бусы, Большой Белый Потц! — Я тебе сейчас дам! — неожиданно разозлился режиссер.- Провокатор! У нас — малобюджетный ролик. Вы что тут, совсем обалдели?! Хочешь, могу дать стольник. Рублями. Не хочешь, мы сваливаем! Странный якут в очках пожал плечами: — Рады были знакомству. Сто пятьдесят долларов, или грустное расставание. От такой беспримерной наглости режиссер остолбенел. Рот его непроизвольно открылся, и оттуда с брызгами слюны выползло гневное шипение: — Да ты… Да я… — Двести,- подвел итог нравственным терзаниям вымогатель. Режиссер эту жизнь знал. Он читал ее с первого дубля. И свои эмоции давно держал в узде, ставя на службу делу. На сей раз гнев вел только к осложнениям. Конечно, противник мог блефовать. Но если это и были понты, то самого высокого качества. А профессионалам блефа в глухой провинции взяться было вроде неоткуда. Впадая в задумчивость, режиссер пробормотал себе в воротник: — Откуда понты?.. На его бормотание последовала неожиданная реакция. Очки на носу якута сверкнули. Взгляд под ними приобрел жутковатое, хищное выражение. Глаза распахнулись, круглея до европейских стандартов. Пухлые пальцы моментально сжались, будто хватая добычу. — Пантов нет. Не сезон! — От невозмутимого толстяка потянуло опасностью.- Но если надо — сделаем. Режиссер не понял ни черта. Но чутье у него было развито не хуже, чем у песца. Нужно было отвечать сразу и без ошибки. — Хорошо, двести. И без понтов! — быстро проговорил он, вытаскивая бумажник. Две зеленые купюры исчезли в дебрях полукруга мгновенно. Взгляд под очками потух. Ощущение опасности исчезло. Молчаливые аборигены развернулись и неторопливо зашагали к своим ветхим домишкам. Очкастый якут кивнул головой, приглашая в путь. Съемочная группа ЦТ вопросительно посмотрела на режиссера. В ответ на немой вопрос тот потрогал спрятанный обратно бумажник. Во сколько могли бы обойтись услуги по переноске багажа, было страшно даже подумать. Москвичи, кряхтя, поднялись и со стонами начали увешиваться аппаратурой. — Ух ты! — подал голос за кадром оператор.- Слышь, Миклухо-Маклай, мы в попе! С такими ценниками нам еще и доплачивать Ходоровичу придется. Режиссер тяжело вздохнул и развел руками: — А что делать? Ты ж видишь, что творится. У нас через два дня отлет. Через три — дырка в «Темени» под наш ролик. Попробуй тут повыпендривайся! Тундра — дом, якут — хозяин.

***

Вождь, в смысле тойон, уважал старые традиции. От момента избрания на высокий пост, много лет назад, до незваного прихода нового века он жил по древним обычаям тундры. Понимать их он не понимал. Да и не собирался. Поскольку якутом не был. Вековые устои могли показаться смешными в компьютерную эпоху СПИДа, силикона и «Чупа-Чупс». Однако Степан Степанович Потрошилов имел право чудить как угодно. Потому что был не только вождем, но и папой. В прямом смыеле этого слова. Мужское поголовье племени носило исключительно отчество Степаныч. И, что неудивительно, фамилию Потрошилов. Он жил в отдельной яранге. Так исторически полагалось по всем канонам. Которых никто, кроме него, не знал. Но в прошлой жизни Степан Степанович имел высшее образование и с увлечением читал Фенимора Купера. За двести долларов москвичей провели к жилищу будущего олигарха самой длинной дорогой. Порядочность здесь ценили. Деньги нужно было отрабатывать. В течение трех часов им показывали местные достопримечательности. Особенное впечатление на гостей произвела сопка имени Белого Оленя и лужайка ягеля, фигурно вытоптанная самим тойоном в виде огромных букв «С» и «П». Не требуя доплаты, провожатый даже покашлял у двери главной яранги и, юркнув внутрь, испросил аудиенции. Перед входом едва живые москвичи без сил повалились на собственный багаж. — Сейчас сдохну прямо посреди Заполярья, — натужно просипел оператор, глядя на ассистента. — Какой мудак сказал, что в Якутию надо ехать в дубленке? — Гидрометцентр,- пожал плечами ассистент. — Проходите,- таинственно шепнула высунувшаяся голова в очках. Они были профессионалами до последней клетки печени. Никакие преграды не могли их остановить на пути к цели. Съемочная группа поднялась и, напрягая волю до скрипа, вползла в ярангу, таща за собой тюремные колодки аппаратуры. Режиссер икнул и огляделся. После дневного яркого света ему удалось различить лишь неясные человеческие силуэты. Но это не имело значения. Начиналась работа. Преодолевая тошноту, он захрипел, обращаясь к почти невидимому собеседнику: — Нам рекомендовали вас как единственного делового человека в крае. Так сказать, продвинутого якута. Речь идет о создании образа для миллионов наших граждан… — Изложение сути визита шло вязко. Шершавый язык скреб о зубы. Наружу постоянно рвалась икота с остатками утреннего пива. — С бодуна? — тихо спросил его полумрак яранги. Режиссер запнулся и непроизвольно кивнул. Подтверждая его искренность, желудок, недобитый глухоманским пивом, заурчал и сократился. — Ик! — жалобно хрюкнул москвич. Но переговоры продолжил ловко: — Ик-ак самого достойного представителя своего народа, руководство края выбрало вас… — Что-то тебе, сына, на сухую не врется. Нету куража,- участливо перебил его тот же спокойный голос. Чуть чадила, потрескивая, плошка с горящим вонючим жиром. Причудливые тени колебались по стенам яранги. У входа тяжело сопела остальная группа. А режиссер стоял. Один, как главный канал ЦТ. Второй раз за день чувствуя себя несмешным клоуном. Он упрямо шагнул вперед, продолжая икать и говорить: — Собственно говоря, от вас требуется всего лишь прочитать перед камерой несколько слов. Ик! Ик-ак бы, престиж якутского народа… На следующем шаге по направлению к вождю он опустил глаза. В неверном тусклом свете стали различимы детали. На переднем плане валялось пьяное тело шамана в дохе. На всей свалявшейся поверхности шерсти пестрели завязанные узлами ленточки. На груди тела, под сморщенным лицом, напоминающим о седой вечности, поблескивал колокольчиками треснутый кожаный бубен. Рядом, скрестив ноги, сидел тойон. Увидев его лицо, наконец выплывшее из темноты, режиссер осекся и перестал икать. Вождь вежливо улыбнулся. На продвинутого якута он явно не тянул. Как и на любого другого. С такой физиономией он мог прокатить под местного олигарха разве что в Рязани. Светлый ежик редких седых волос топорщился на лопоухой голове. Голубые глаза на исчерченном морщинами лице подслеповато моргали за толстыми линзами очков. Острый нос от улыбки вело вверх и влево. — Не засоряйте мне интеллект популярными баснями,- вождь саркастически хмыкнул, — переходите к сути. У нас здесь бывает холодно, поэтому все нужно делать быстро. Но режиссер выпал из обращения. В несвежей голове произошло замыкание. Он замер посреди яранги и стих, бледно зеленея щеками. Разрыв в общении мог превратиться в пропасть непонимания. Но тут вмешался репортер. Его мутный взгляд прорезался сквозь пелену перед глазами. После прилета он успел полирнуть пиво коньяком. Поэтому стресс репортера не прибил. Держась за оператора, чтобы не упасть, он искренне восхитился: — Ух ты-ы! И тут наши! — С натугой сообразив, что ситуация зависла, как компьютер, он вытянул шею и страдальчески спросил: — Слышь, земляк, бум снимать кино? — Штука баксов,- невозмутимо отреагировал тойон, продолжая улыбаться,- мне. Массовка по отдельному прейскуранту. — А?!..- тупо завыл режиссер. — Две-е! — неожиданно приподнимаясь, взревел пьяный шаман и снова упал на оленью шкуру, ударившись лицом о бубен. По яранге прошел колдовской звон. — Пленку в клочья! — отдуваясь, прохрипел оператор. Съемочная группа усиленно заскребла по карманам. С учетом похудевшего бумажника режиссера набралось триста долларов. — Вот, — заикаясь, сказал он и выложил на потертую шкуру кучку мятых бумажек. На режиссерской лысине выступили капли пота. От полной абсурдности происходящего его покачивало. — И все? — презрительно спросил вождь.- Не пойдет! В яранге повисло уныние. Единственная надежда пала подстреленным пингвином. Хотя в тундре они вроде и не водились. В отчаянии режиссер полез в портфель. Денег там, конечно, не было. Но стоять просто так тоже было муторно. Внезапно остекленевшие глаза незадачливого руководителя моргнули. В них появился лихорадочный блеск азарта. Как опытный игрок он сдержал эмоции и потушил улыбку: — Э… любезный, не торопитесь. А как насчет натурального обмена? Я вам — потрясающий документ. Вы нам — интервью? Тойон вопросительно поднял жидкие брови. Режиссер ловким движением карточного шулера выдернул из портфеля лист бумаги с гербовой печатью,' — Вот! Потрошилов надел очки, став разительно похож на встретивших телевизионщиков якутов. Изучение проходило в полной тишине. Наконец Степан Степанович звучно кашлянул. Морщины на его лице собрались в бульдожьи складки. Он грозно сдвинул на кончик носа очки и рыкнул: — Допустим! И кожаный пиджак! — Потрошилов настырно уставился на ассистента. Москвичи со стоном выдохнули. Ассистент затравленно цапнул за лацкан предмет своей телевизионной гордости. И застыл под прессом немой коллективной мольбы, молча смирившись. — Вот и славно,- подвел итог вождь,- теперь можно и обмыть договор! Выпьем? Полог яранги отлетел в сторону. Снаружи донесся мучительный ответ ассистента в стиле бурных спазмов. Остальная группа сочувственно закряхтела, но сдержалась. В этот момент очнулся шаман. Грохоча бубном, он поднялся на локтях и, не тратя сил на камлание, тонко взвыл: — Духи говорят, дайте им водки-и-и! Оператор с репортером рванулись наружу догонять ассистента. Тойон Потрошилов выложил на красную скатерть вяленую оленину. С обратной стороны кумача проступали белые буквы: «ПСС». Не то это была фирменная монограмма Степана Степановича, не то ностальгическая память о прошлой жизни скатерти — бывшего транспаранта во славу компартии. — У нас «на сухую» разговор не ведут.- Вождь Белых Оленей строго посмотрел на зеленоватых гостей. Те содрогнулись. Но желудкам ответить на раздражитель было уже нечем. — Надо! — обреченно шепнул режиссер. В стаканах плеснулась сомнительно «Столичная» водка. Ассистент жалобно заскулил, надеясь сачкануть. — Предлагаю выпить за сотрудничество в национальной политике,- Потрошилов поднял стакан и брови. Под неумолимым взором тойона москвичи, как загипнотизированные кролики, потянулись к столу. Застолье закончилось внезапно. К концу второго дня. Режиссер сфокусировал взгляд на часах и вдруг тоскливо взвыл. Группа выпала из комы и вяло зашевелилась. — Через три часа улетать! — дико завопил режиссер.- А у нас ни метра не снято! Подъем, гады! Съемка началась через час. Профессионалов штормило и мутило. Камеру пришлось водрузить на штатив и прислонить к ней оператора. — Мотор! — промычал ассистент, хлопнув в ладоши. На штатной хлопушке спал шаман и жутко пах миром предков. Шевелить его никто не хотел. Первой в кадр пошла бумага из Глухоманска. Крупно, наездом. Под заунывный комментарий репортера: — Так делаются состояния в Якутии… Степан Степанович посмотрел на вечернюю тундру, пьяных телевизионщиков и вздохнул, входя в образ: — Сейчас, сынки, я вам рожу олигарха! Он стянул с отключившегося ассистента кожаный пиджак и шагнул вперед, выбирая среди родных бескрайних просторов место поживописней. По одному ему ведомым признакам. Декорации помогали войти в образ местного богатея. Детишки подтащили к яранге реликвию — рассохшиеся нарты. Возле них уложили лучшего оленя племени. Перед тем как заполнить весь экран, тойон махнул рукой: — Вертолет возьми в кадр! Обязательно! — Поехали! — отчаянно вскрикнул режиссер и чокнулся с репортером за начало творческого процесса. — Когда-то здесь все было иначе,- глухо сказал Потрошилов.- Все началось с того, что я потерял самых близких друзей… Он прикрыл глаза, вспоминая. Забытые лица выплыли из памяти, выдавливая слезы. Съемочная группа затихла, проникаясь важностью момента. Водка, закушенная свежим воздухом, всасывалась в кровь, как родная. Клиент порол отсебятину, но сценарий за два дня ушел на салфетки. И теперь это уже не имело значения. В жутко прекрасных переливах летних красок тундры и бесконечном море цветущего ягеля вообще ничто не казалось заслуживающим внимания. Ласковый ветер Заполярья дышал безмятежностью. Двухдневная доза «Столичной» якутского разлива грела души. Тяжелые веки смежились. Все шло как надо… Все будет очень хорошо… Они отключились под монотонный рассказ «олигарха» один за другим…

***

В столице Ил-62 встречал ответственный редактор программы «Темя». Здоровенный широкоплечий бородач долго метался возле летного поля, но съемочной группы из Якутска на трапе видно не было. Он возвышался над толпой встречающих, как маяк отчаяния. Ходорович ждал сюжета. Место в эфире пустовало под якутского олигарха. А группы не было. Они появились неожиданно. Прямо у микроавтобуса с магической надписью «ЦТ». Ответственный редактор всмотрелся в опаленные тундрой лица коллег и мысленно упал в обморок. Первым, в качестве громоотвода, шел шатающийся ассистент в дубленке, надетой прямо на майку. Но его гнев редактора минул. Бородач вычленил из недр группы режиссера и крепко ухватил за грудки: — Ты что, обалдел?! Говори мне быстро, снял?! От встряски режиссер жалобно икнул и, мутно глядя в пространство, ответил честным шепотом: — Не знаю… Бюджет рухнул! Там все так непросто! Его портрет в траурной рамке мог красоваться на входе в Останкинскую телебашню. До этого торжественного мига оставалось совсем немного. Ответственный был мужик здоровый. Но Бог бережет людей, потерявших разум. Под огромной лапищей что-то хрустнуло. Хватка ослабла. Из чужого внутреннего кармана редактор двумя пальцами осторожно извлек кассету. Удивились оба. — Она? — хрипло спросил бородач. Что это за кассета, режиссер не знал. Он вообще не помнил последних двух дней, включая съемки и перелет, но, подчиняясь инстинкту сохранения себя, кивнул. В телецентре ответственный редактор просмотрел материал и взревел: — Убью, сволочь!!! Речь Степана Степановича Потрошилова на фоне ржавого вертолета могла похоронить весь канал. Больше всего редактору хотелось вернуться к моменту встречи в аэропорту и довести дело до логического конца. Однако он был профессионалом. В монтажном отделе объявили аврал. — Бери откуда хошь!!! Хоть из хроник про Хуссейна!!! Но чтоб всё было — и шатры из золота, и нефть рекой! — орал, брызгая слюной на бороду, редактор.- Вечером эфир. Не сделаешь, к Ходоровичу пойдешь сам! Все! В вечерней программе «Темя» тойон Белого Оленя выступал на фоне белоснежного шатра. На кожаном пиджаке, снятом с плеча ассистента, сиял орден Дружбы народов. Возле ковровой дорожки стоял «мерседес». Нарядные счастливые ребятишки катались на позолоченной карусели. К спутниковой антенне на верхушке шатра тянулись провода от высоковольтной линии электропередач.,. Ходорович смеялся от счастья как дитя.

Глава 4

ТУНДРА В НАСЛЕДСТВО

Внезапно свалившееся на голову богатство обычно несколько меняет человека. То есть окончательно превращает в полного гада! Все знают. Особенно те, на кого оно еще не упало. Широкоглазый питерский тойон якутского племени выстоял. Иначе он бы не был тойоном. Степан Степанович Потрошилов, став королем Индигирской низменности и единственным олигархом на ближайшие две тысячи километров к северу, не «обгадился», то есть гадом не стал. Но задумался. Произошедшее в очередной раз телевизионное чудо на секунду сменило на небесном экране стандартное изображение полярного сияния и снова исчезло, оставив за собой терпкий аромат американской зелени и евро-желтизны. Несмотря на приход в стойбище богатства, племя продолжало жить кисло. Все три зеленые сотни, доставшиеся от Центрального телевидения, пропили за неделю. Бумагу о собственности на землю тойон спрятал как сувенир. И жизнь Белых Оленей потекла по-прежнему. Отстой… точнее — застойно. Как при Брежневе. Единственным источником существования оставались олени. Особенно — панты. Хотя шествие по миру всеподнимающей виагры и уронило позиции вытяжки из рогов молодых олешек. Но пантокрин продолжали готовить и употреблять. Платили за панты хорошо, но редко. Ровно раз в год. Поскольку заготавливать их можно было только ранней весной. Степан Степанович обладал способностью к мыслительному процессу. И реализовывал ее регулярно. Пока был трезв. В один из приступов философской трезвости он неожиданно для себя озаботился будущим племени. Неизвестно почему на ум пришло осознание собственной бренности. — Наследника мне надо,- задумчиво сказал он лежащему у него в ногах шаману. Старик шевельнулся и вопросительно звякнул бубном. Как наследуется тундра, он не знал. А у духов до полуночи спрашивать было бесполезно. Тем не менее шаман внезапно оживился и резко открыл один глаз. — Опять? В поле зрения попала ритуальная бутылка водки в ногах вождя. Нераспечатанная. Стремление делать наследника, не распалив себя перед этим огненной водой, показалось ему необычным, и колдун на всякий случай открыл второй глаз. — Да нет! — Степан Степанович в сердцах махнул рукой, и она сама собой затормозила на горлышке бутылки.- Я должен передать кому-то имущество и недвижимость. Шаман немного отодвинулся в сторону и осмотрелся в поисках имущества и недвижимости. После отъезда телевидения вещей в яранге стало меньше, а само обветшалое строение переносилось с места на место каждые полгода и в разряд недвижимости никак не попадало. Тем не менее спорить с вождем он не стал. — Аристотель — старший сын. Он и наследник,- шаман говорил медленно, как и полагается старейшине. Торопиться было некуда. На дворе стоял длинный полярный день. — Ну, положим, старший у меня в Питере,- ответил Степан Степанович и сделал задумчивую паузу.- Надо бы его сюда. В нем спасение. Я чувствую. Слово, сказанное в темноте яранги, породило желание. Чем больше старший Потрошилов размышлял о будущем, тем тверже становилась убежденность в судьбоносности питерского отпрыска. Тем более что оформить собственность на землю можно было только с паспортом. В племени такой дряни не водилось. Прошла неделя, и решение созрело. — Юлий,- позвал он младшего, одного из самых любимых сыновей,- пусть ко мне придут мои дети. Я буду говорить.

***

На Большой Поляне Совета они собрались вечером. Огромная потрошиловская семья расселась вокруг костра и, по обычаю, запустила по кругу Стакан Встречи. Тойон пригубил последним, убрал стакан в карман и негромко сказал: — Дети мои, я не вечен. Поляна загудела. Степан Степанович был для них больше чем вождь, больше чем отец и даже больше чем тотем. Как жить без его мудрости и тостов, никто не представлял. Потрошилов откашлялся. — Духи предков все чаще зовут меня к себе. Так говорит шаман. Я ему верю. Но после меня останется наша земля.- Он сделал паузу, обреченно выдохнул и осмотрел присутствующих.- И вы ее ПРОСРЕТЕ!!! Мои лопоухие и близорукие потомки! Большой Семейный Совет застыл в глубоком молчании. В тишине явственно прорастало согласие. Степан Степанович выдержал паузу и припечатал: — Нам нужен новый тойон! Им будет мой первый сын. Он живет в Петербурге. Его зовут Альберт. В заднем ряду кто-то охнул и упал в обморок. Костер зашипел, пуская в толпу едкий вонючий дым. Женщины у ближней яранги с надеждой заулыбались. — Аристотель! А как же Аристотель?! — вопросительный шепот покатился по рядам. Сам же старший сын вскочил на ноги и возмущенно достал из кармана носовой платок. — Слушайте, дети, слово мое. Там, далеко, на Большой земле, есть паспорта… — А-а-а…- понес по тундре лихой якутский ветер. Десятки пар узковатых глаз, троекратно, а то и пятикратно увеличенные линзами очков, с надеждой всматривались в темную прорезь рта тойона-отца. Туда, откуда только что пришло странное слово. — Аристотель — мой сын. Но знает об этом только его мать. Там, на Большой земле, матерям не верят. Там верят паспортам. Паспорт — твое сердце. Бумага — твоя Родина. Карандаш — твоя совесть, ну и так далее… Идет новое время. Пусть будет новый человек. Мой первый сын, по праву рождения, должен стать новым тойоном Белого Оленя. Я так сказал.- Потрошилов секунду помолчал и добавил: — У него наверняка есть паспорт. Вот таким вышел Большой Совет.

***

Олень бежал красиво. Запрокинув назад голову, вытянувшись в струну и распластавшись над тундрой. Он