Жизнь мгновение

ДАНИКЕЕВ

Жизнь мгновение

Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Пятнышко света, проникшего сквозь приоткрытый тундюк, медленно ползло все ниже и ниже под одной из жердей, поддерживающих купол юрты. Вот оно коснулось края подвесной матерчатой полки, которую украсила шитым узором его мать Мээркан. Полка… Единственная вещь, которую мать особенно ценит и бережет. На гладком черном материале вышиты два больших круга или обруча, по краям идет узкой полоской узор красными и желтыми нитками, а в середине каждого круга — по четыре причудливых цветка, соединенных между собою крест-накрест. Верхний край отделан мехом куницы, нижний — кисточками, которые, когда на них попадает луч света, напоминают слепой дождь. В левом верхнем углу Мээркан вышила солнце, в правом — месяц. Солнце, месяц… Много раз пересекающиеся, запутанные линии узоров… Думала ли мать, когда вышивала, о сложных дорогах жизни, об изменчивости человеческой судьбы или все это лишь воображение самого Кутуйана? Кутуйан слабо вздохнул и, слегка отодвинув влево со лба белую повязку, искоса оглядел привычное убранство юрты: пеструю циновку у ашканы посуду, треног для чайника… В очаге чуть теплится огонь. Тихо. Мертвая тишина и в юрте и возле нее: ни звука не доносится снаружи. Может быть, из-за этой тишины так худо Кутуйану? Он чувствует себя совсем слабым, больным и, с трудом приподымая голову от подушки, произносит еле слышно: — Мама… воды… Что может быть священнее для человека в этом обманчивом мире? Мать дает ему жизнь. Вода ее поддерживает. Ты пьешь воду, пока уста твои могут ее принимать… Кутуйан, отдаваясь блаженной истоме, смежил веки и погрузился в необъятные глубины воспоминаний — о жизни, обо всем, что было. Прежде всего ему почему-то вспомнился отец. Он рано умер. Пятьдесят один год, разве это много? Его пережили те, кто уже бойко бегал, когда он еще только учился ходить. Скромный и смирный человек был отец. Из таких, про кого говорят: у овцы клок сена не отнимет. Овец-то он пас всю жизнь. Лицо его помнится смутно… Остренькая черная бородка, редкие и короткие черные усы. Телом крепкий… Кажется, краснощекий… Кутуйан считал его красивым. Красивее, чем отцы других ребятишек, сильнее, добрее. Каждый год летом они откочевывали в Кенек. А зимой перебирались сюда, в Джельди-Колот, поблизости от Кур- Кендея. Одинокая юрта. Отец, мать и он, Кутуйан. Заглянет иной раз кто из табунщиков или чабанов, либо наедут сборщики податей, а так никого, они одни. Только въезжаешь на джайлоо2 Кенек — сразу видишь небольшое озерко. Называют его Кёк-Куль, что значит Синее озеро. Воды в нем немного, но она и вправду синяя. Синяя и прозрачная, только к середине темнеет до черноты. Отец говорил, что у озера есть Хозяин. Белый верблюжонок, шерсть у которого блестит как серебро. Кутуйан никогда не видел его, но голос слышал. Много раз. Среди гор не бывает сильного ветра, так, потянет иногда ночью прохладой со снежных вершин. И тогда доносится от озера печальный звук, напоминающий крик маленького верблюжонка. Кутуйан замирал и слушал, затаив дыхание и не смея моргнуть глазом. Чудилось ему, что на берегу озера резвится Белый верблюжонок… Вот он входит в воду, плывет, поднимая мелкие частые волны, над которыми покачивается на длинной шее его голова. Он похож на большого белого лебедя. Глаза у верблюжонка так и горят, в них то буйная радость, то глубокая тоска. Отчего он тоскует? Может быть, оттого, что вспоминает своих отца и мать? В самом деле, где они? Куда они исчезли? Уж не отбился ли от своих, не заблудился ли Белый верблюжонок? Отбился и оттого навсегда поселился в Синем озере? И почему он никому не показывается на глаза? Прячется весь день и только по ночам выходит на берег… Кутуйану жаль верблюжонка. Хочется подойти к нему, обнять за шею, привести в юрту. Напоить джуратом или парным молоком, стать ему братом, неразлучным другом. Верблюжонок так же одинок, как Кутуйан, у него ни братьев и сестер. И ему тоже бывает скучно одному. Как им было бы хорошо вдвоем! А если бы верблюжонок научился человеческому языку… О, это было бы чудесно! Сколько сказок знает мама, сколько песен… бесконечно много! Вместе с верблюжонком они поднимались бы к отцу на пастбище. Отец тоже мастер рассказывать, особенно о родословье. Просто рот разинешь, не понять, как это один человек может столько узнать — и от кого только? — и столько запомнить! «Если ты настоящий мужчина, то должен знать своих предков по крайней мере до седьмого колена,— так говорит отец.— Поэтому каждый хочет, чтобы у него был сын. Иначе угаснет, забудется его имя, его род. А это скверно, сынок. И еще тебе скажу: имя свое надо беречь, чтобы не запятнать честь предков и не загубить ее в глазах потомков. Надо быть честным и справедливым, жить, оглядываясь на прошлое и думая о будущем…» …Помнится ему, как отец однажды взял его с собой. День был ясный, на небе ни облачка… Отара, оказывается, пасется сама по себе, щиплет траву, медленно поднимаясь но склону. Когда отец и сын добрались до перевала, там и сям поросшего разлапистым, почти стелющимся по земле можжевельником отец указал мальчику чабанским посохом место возле себя: — Иди сюда, Кукентай1, присядь отдохни. Ты, я вижу, устал… Никогда до тех пор не видел Кутуйан такой красоты. Серебряные извилистые нити рек тянулись к предгорью. Зеленели холмы и ущелья, а там, где холмы кончались, раскинулась, точно море, Чуйская равнина. Посреди нее желтовато-серый «остров». — Папа, а что это там? — Там гора. Байтиков Боз-Болтек. — Гора? Разве бывают горы, на которых нет деревьев? — Как видишь, бывают. Потому и назвали ее Боз-Болтек2, что не растут на ней ни березы, ни арча, ни другие деревья. — А за горой… там тоже земля? — Обязательно! Земле конца-краю нет.— Отец, сощурив глаза, молча посмотрел вдаль.— Разве может быть малой земля, на которой обитают тысячи и тысячи поколений всех живых существ?.. Кутуйан больше ни о чем не спрашивал. Широко раскрыв глаза, сидел и дивился неоглядным просторам Сары-Узена. Его жизненный путь только начинался; первые травы он сделал по горным тропам, с младенчества его окружали величавые снежные вершины; мир был замкнут в тесных пределах; поросшие диким луком и конским щавелем склоны, Кенек да озеро Кёк-Куль… Он думал, что это и есть весь свет, и только нынче открылось ему иное… Ну а люди? Там ведь очень много людей. Юрты выстроились в ряд, словно жеребята у коновязи. Бегают ребятишки, такие же, как и он… Только у них нет озера. Нету, и все! И Белого верблюжонка нет. Кутуйан подумал об этом с чувством превосходства и, утверждая себя в таком настроении, прижал указательным пальцем кончик носа и улыбнулся. Мало-помалу возникло в нем и другое чувство: хорошо бы попасть туда, на бескрайнюю равнину, своими глазами увидеть, как там живут и что делают. Оказаться среди незнакомого народа, послушать его сказки, забраться на ту голую гору… Но как это сделать? Кто возьмет его туда? Конечно же не отец с матерью, Кутуйан понимает, что им это не по силам. Овцы останутся без пастуха, а юрта без хозяина и хозяйки. Так нельзя. Волки рыщут по горам, но они одного только вида отца боятся. Если бы отец ушел, волки съели бы всех овец до одной. Что тогда отец скажет Баю? Бай относится к нему не как к наемному батраку, он доверяет отцу как брату, разве можно бросить все и уйти? Это очень скверно. Так поступают только плохие люди, а отец… …Отец между тем размышлял примерно о том же, только по-другому — по-отцовски. Его бы воля, чего бы он не сделал для Кутуйана, чему бы не научил… если бы не темнота проклятая! Все, что он знает, это родословье да предания и легенды, перешедшие к нему по наследству от дедов и отцов. И за то слава богу. Вот он и рассказывает сыну о Манасе, о Долон-бие, о набегах джунгар, о засилье ханов. Хоть это останется сыну в наследство, хоть так выполнит он свой отцовский долг. — На что это ты так загляделся, Кукентай? — спросил он негромко. Сидя все так же неподвижно, Кутуйан ответил вопросом на вопрос: — Отец, а там, за этим Боз-Болтеком тоже люди живут? Говорил он медленно, слово цеплялось за слово, и голос был то ли сонный, то ли мечтательный. — Как не жить. Там город, Бишкек1 называется. — Город? — У мальчика округлились глаза, он вдруг быстрым движением повернулся к отцу: — Правда, папа? Какой он, этот город? Голос у Кутуйана дрожал, на щеках двумя яркими пятнами выступил румянец. Мальчику мерещились белокаменные дворцы и сверкающие позолотой высокие минареты городов, о которых мать рассказывала сказки. Медленно, размеренно движутся длинные караваны, важно выступают груженые верблюды в красных попонах. Всхрапывают разгоряченные кони. Впереди каравана покачивается чалма задремавшего караван-баши. Покрикивают на лошадей джигиты, у каждого в руке трепещется плеть-камча. Люди провожают караван долгими взглядами, одни смотрят с улыбкой, другие — с завистью, третьи — с восхищением. Караванщикам не до них, они и не глядят по сторонам, каждый озабочен споим делом. А народу на улицах множество. Там и сям мелькают в толпе парчовые наряды знатных и богатых; затянутые в талию кафтаны опоясаны серебряными поясами, к которым прикреплены кинжалы в изукрашенных ножнах, а чалмы-то, чалмы — одна пышнее и затейливей другой! Перед продавцами сладостей щедро громоздятся груды фиников, изюма, желтовато-прозрачных леденцов. Зазывают покупателей купцы, торгующие шелками и парчой, лихо разрезают красивые материи. Над прудами клонят усыпанные плодами ветви фруктовые деревья. Резвятся в воде золотые рыбки, по берегам прогуливаются павлины, распуская разноцветные огромные хвосты. Все так красиво, так дивно! Город… — Да, город, сынок, город Бишкек,— донесся до Кутуйана голос отца. — А ты его видел, папа? — Мальчик прильнул к отцу. Тот снял с головы сына белый войлочный калпак1 с кисточкой, поцеловал теплую ребячью маковку. — Видел, — ответил негромко.— На хорошем месте поставили этот город. Земля ровная. Воды много, а вокруг воды камыш, да какой, скажи на милость, камыш! Густой, высокий. Люди говорят, в том камыше кабаны водятся, а бывает, и тигр забредет. Городские, они живут не в юртах, как мы, и не в шалашах. Они из глины лепят кирпичи или прямо целые стены строят и ставят дома. Накрывают эти дома крышами из того же камыша. Режут камыш, делают из него связки… Посередине города базар. Чего только хочешь найдешь на том базаре… и материя всякая, и мука, и прочее… — А есть там белые дворцы, про которые мама сказки рассказывает? Дворцы, попугаи, павлины? — Город-то, он большой, сынок. Наверное, есть. Я сам не видел. Может, они где-нибудь в другом месте, где я не был. Кутуйан снова замолчал. Опустил подбородок в ладони и обдумывал услышанное от отца. Отец между тем поднялся, поглядел, все ли в порядке с отарой, которая разбрелась по зарослям арчи, отвязал от пояса бурдючок и окликнул сына: — Кукентай, давай-ка выпьем айрана2. Время к полдню, ты проголодался, а? Но Кутуйана словно заворожил кто, он не откликался, хоть и вперил в отца взгляд красивых и больших — точь-в-точь материнских — глаз, в которых почему-то стояли слезы. Айран ли там или даже вкусный овечий сыр, ему сейчас было все равно, неважно было, голоден он или нет. Отец, однако, растормошил его. — Ну-ка, давай,— говорил он, поднося горлышко бурдючка ко рту сына.— Глотни хорошенько, чтобы пузо расправилось. Кутуйан хлебнул. В бурдючке оказался не айран, а джурат, смешанный с вареной кукурузной сечкой. Мальчик пил с удовольствием, отец смотрел на него, улыбаясь. Скоро заулыбался и Кутуйан. Оторвавшись наконец от бурдючка, он вытер губы рукой. — Ну как? Кутуйан молча поднял большой палец: «Очень вкусно!» Еще бы не вкусно, если приготовила джурат его мама! — Нагрузил живот как надо? Или еще хочешь? Мальчик покачал головой: — Нет, папа, пей теперь ты. Ты ведь тоже проголодался… …Постой, тогда же это было или… Нет, в другой раз. Осенью. Да, осенью, потому что трава пожелтела и полегла. Отец показал ему Кумбез-Таш1. Ох и высок же он! Наверно, до самого неба достанет. Дух захватывает, когда смотришь. И кажется, что это памятник, созданный чьими-то могучими руками. Может, и вправду так? Кем же был этот древний мастер? И кому он построил памятник?.. Кутуйан первым делом подумал о Манасе. Только в его честь могли соорудить такую громаду. — Папа, чей это памятник? Манаса? — спросил наконец Кутуйан. — Нет, сынок. Мавзолей Манаса в Таласе2. Кутуйан насупился, опустил голову. Почему в Таласе? Надо, чтобы он был здесь, среди самых высоких, великих гор. Если бы отец сказал, что именно это памятник Манаса, Кутуйан подбежал бы к нему, гладил бы камни, опустился бы у подножия памятника на колени, поклонился бы и поцеловал землю. Да, так бы он и сделал и еще произнес бы длинную молитву, которой его научила мать. Она говорит, что близится конец света, что надо повторять эту молитву трижды подряд, надо блюсти завещанные предками обычаи, исполнять долг мусульманина. А перед кем же еще молиться, чьему духу поклоняться, если не духу Манаса? 1 Скала, напоминающая по форме мавзолей (по-киргизски — кумбез). 2 Мавзолей, с которым народная молва связывает имя эпического богатыря Манаса, находится в глубине Таласской долины. Жил бы Манас теперь, тогда кокандцы, о которых рассказывает отец, не только не задирали бы нос, но и головы не смели бы поднять. Манас один мог победить тысячи врагов… Кутуйан еще раз глянул на Кумбез-Таш, потом опустился на землю, приминая высокие тонкие стебли бело-розового горлеца. Отец ему не препятствовал: чем-то своим занялся ребенок, и пускай его занимается, дитя оно и есть дитя… Сын тем временем думал уже о другом. Отец недавно рассказывал ему о русских, о казахах. Потом еще о кокандцах… Кто они, все эти народы? Почему говорят по-разному? У киргизов есть разные племена, но говорят они на одном языке. А те, другие, нет. Непонятно. Есть Иссык-Куль, Талас, Чу… Озеро Иссык-Куль такое огромное, что будешь идти и день и ночь и все-таки не дойдешь от одного конца до другого. Оно, значит, гораздо больше Кёк-Куля. Просто голова кружится, как подумаешь, сколько разных мест и народов. Если бы всюду побывать, все увидеть самому! В Таласе он просидел бы возле мавзолея Манаса-ата всю ночь, глаз бы не сомкнул. Напился бы воды из Иссык- Куля. Послушал бы голос хозяина озера. Может, тот хозяин не такой маленький, как Белый верблюжонок, и не такой пугливый? Верблюд-самец, высокий, сильный? Или двугорбая верблюдица? Никого не боится, не ждет ночи, выходит и пасется днем?.. И в Бишкеке побывать бы… 2 Но все это миновало. И Кумбез-Таш, и Кёк-Куль, и Белый верблюжонок, которого он так и не увидел. Больше они не вернулись в те места, не суждено было… Наступила зима, откочевали в Чон-Джар, как обычно. И, как обычно, одинокая юрта. Отец с рассвета до ночи пасет отару, мать возится с кошмами, устроившись возле юрты с солнечной стороны. Работает она не зная отдыха. Мальчику скучно. Хорошо было на джайлоо. Он выкапывал из земли дикий чеснок, устраивал запруды на ручьях… да мало ли во что можно играть! А птицы? Сразу над их загоном подымался каменистый склон, и на нем чиканы вили гнезда среди камней. Он и там был один-одинешенек, но не замечал, как пролетали дни. На зимовке все по другому. Во-первых, холодно. Во- вторых, стоит мертвая тишина. Вся жизнь сосредоточена в засыпанной снегом юрте; из дымового отверстия торчит конец шеста, при помощи которого опускают или подымают тундюк. Возле юрты загон для овец. И больше ничего. Снег, снег. На сколько видит глаз, все кругом бело от снега. Как же не скучать Кутуйану? Когда уже совсем невмоготу, он расчищает от навоза площадку в загоне и сам с собой играет в альчики. Альчиков у него очень много. Мама выкрасила их в разные цвета: красный, синий. Кутуйан сам себе командует, куда бить, сам себя ругает за промахи, а после особенно меткого удара кричит матери: — Мама, посмотри, ну посмотри же, как я здорово попадаю. Ты видишь, мам? Мать на минуту отрывается от работы, чтобы кивнуть мальчугану: «Вижу, вижу!» И тотчас снова за дело. Игра в одиночку быстро надоедает. Кутуйан побегает, побегает туда-сюда, потом возьмет в юрте высушенную телячью шкурку и бежит на косогор у загона. Зимние метели нанесли на склоны много снега, засыпали ямы и выступы, все заровняли. Поверхность снега гладкая и чистая на загляденье, она сверкает тысячами звезд, словно бы не дождавшихся ночи и упавших с неба на землю. Кутуйан карабкается все выше и выше. На седловине он останавливается и некоторое время смотрит на ослепительно сияющие снежные звезды, часто-часто моргая глазами. Потом он кричит во весь голос: — Мама-а!.. Мама, погляди на меня! Он садится на шкурку, один конец ее заворачивает вверх и, оттолкнувшись, несется вниз по горе. — Ма-ма-а!.. Мать и в самом деле не сводит с него глаз. Да и как иначе? Кутуйан уверен в этом, хоть сам и не видит матери: он мчится с горы, крепко стиснув губы и зажмурив глаза. Колкий снег бьет в лицо, дух захватывает — скорее, скорее, скорее… Как он счастлив в эти секунды! Нигде больше нет такой горы, ни у кого нет такой легкой, гладкой шкурки, на которой не скользишь, а просто летишь. Да, так и кажется, что летишь по воздуху, и оттого радость становится безмерной, переполняя все существо Кутуйана. Толчок… остановка. Кутуйан лежит на спине и, открыв глаза, видит над собой ясное синее небо. Мальчик поднимает голову. — Мама! Потом он встает, отряхивается и, забрав шкурку, идет к юрте. Вечером вернется отец, и Кутуйаи ему расскажет, как катался с горы. И об этом приятно думать… Отец вернулся в сумерках, но был не такой, как всегда. У него покраснели глаза, лицо осунулось. Он даже есть не стал и поскорее прилег. Заболел. До самой зари он беспокойно ворочался на постели и кашлял, кашлял без конца. Наутро отец поднялся, но решил на этот раз взять с собой сына. Стоял январь месяц. День выдался морозный, стебли бурьяна на южных склонах сплошь заиндевели. Тучи на горах то сгущались, то рассеивались, клубились, уносимые ветром. Отец молчал. Кашель по-прежнему донимал его. Кутуйан от него не отходил. — Как бы овцы на ту сторону не перевалили, пойди-ка заверни их, — еле выговаривая слова, просил отец. Кутуйан послушно выполнял его просьбу — бежал проверить, не забрели ли овцы за гребень отрога. — Все здесь, папа,— успокаивал мальчик отца, возвращаясь к нему.— Не разбрелись, пасутся вместе. — А-а, ну и хорошо… Кукентай, ты совсем замерз. Поди ко мне.— Отец кутал сына полой длинной и широкой овчинной шубы, прижимал к себе и целовал.— Единственный мой, свет моих очей… Кутуйан замирал, прижавшись к отцу. Борода и усы отца, мягкие, точно перья горлицы, тепло щекотали лоб мальчика; он чувствовал и особенный отцовский запах, такой родной, не похожий ни на какие иные запахи. Находиться вот так рядом с отцом было для него праздником, о котором не расскажешь словами и которому никогда не суждено было повториться. Никогда. Так вышло, что больше он никуда не ходил вместе с отцом, не дано ему было это счастье. Так же как и отцу не выпало на долю взять с собой сына на джайлоо. С того самого дня, вернувшись вечером в юрту, отец слег и уже не поднялся. Он проболел недели две и умер, оставив единственного сына сиротой. 3 Аил Бая расположился в предгорье. Юрта Бая стояла особняком, поодаль от прочих. Белоснежная шестикрыльная юрта1. Высокая, издали бросается в глаза. 1 Отдельная часть решетки-кереге (из таких решеток составлен нижний остов юрты) именуется «крылом». Шестикрыльная юрта имеет шесть таких кереге. По соседству с юртой Бая, но пониже, установлены и другие белые юрты. Десяток, а то и больше. Их хозяева — люди зажиточные. Не так богаты, как Бай, но в большом достатке. Они составляют верхушку аила. Ходят друг к другу в гости, сватают друг у друга дочерей… одним словом, избранные. Юрта Кутуйана далеко в стороне от белых юрт, по соседству с такими же, как она, серыми, прокоптившимися обиталищами бедных обитателей аила. Возле нее даже нет столба- коновязи, пусто, голо. Когда они с матерью перебрались сюда, Кутуйан чувствовал себя не на своем месте. Люди в аиле казались ему совсем чужими. «Зачем это? — недоумевал он.— Что здесь хорошего? Жили бы себе в горах, тихо, спокойно, свободно…» Мало-помалу он начал привыкать к жизни в аиле. К многолюдью, к сборищам — либо спокойным и тихим на облюбованном аильчанами пригорке, где велись неторопливые вечерние разговоры, либо к шумным и веселым во время свадеб или других праздников, привык к тому, что по утрам из загонов выгоняют скот на пастбище, а к концу дня стадо возвращается в аил. Привык и к лаю собак, и ко многому другому. Хотя о стаде что говорить. Когда они жили в горах, отару тоже каждый день выгоняли пастись с утра, а вечером она возвращалась. Кутуйана занимали люди, особенно дети, их игры. В горах он играл один-одинешенек, жил как дикарь. Сказать по правде, поначалу он не смел к ребятам подступиться, сторонился их, остерегался. Были среди них и постарше его, были и помоложе, но все они не считали его своим, цеплялись к нему по пустякам, иногда и поколачивали, в играх старались обмануть, обидеть. Ему иной раз до того было невтерпеж, что, кажется, вот-вот не выдержит, расплачется. Почему они так с ним поступают? За что ненавидят? Мама говорила, он того же роду-племени, что и все в аиле. Может, ребята этого не знают? Считают пришлым, чужим? Или обижают его потому, что он сирота, некому за него заступиться?.. Иногда, особенно во время игры в альчики, ему от обиды и злости хотелось раскидать, расшвырять ногами бабки с кона, наподдать как надо этим молокососам и убежать. Но он сдерживался. Изо всех сил сдерживался, до дрожи во всем теле. Закусив губу, терпел. И матери ни о чем таком не рассказывал. Разве можно ее огорчать? Она и так высохла вся, кожа да кости. Глаза запали, лицо бледное, больное. Каждое утро, читая молитву, просит у аллаха счастья для него, Кутуйана, для своего единственного сына. В нем весь смысл ее жизни. С утра до ночи она только и видит миткаль да нитки — занята своим рукодельем, своим ремеслом, другого она не знает. Слава богу, что хоть это уменье есть. Чем иначе снискать пропитание? Нет близкого человека, которому можно довериться, на которого положиться, ни достатка хоть мало-малого. Была бы одна, так прожила бы кое-как, не велика беда. Но надо думать о будущем сына. Надо, никуда не денешься. Оставить его на произвол судьбы — разве можно вытерпеть это? Нет, она не вытерпит. Не хочет терпеть! Пусть бог ее покарает, но она вырастит своего единственного. Пока видят глаза, станет работать день и ночь, вышивать, шубы шить, да что там — она на любую работу согласна. Своим трудолюбием, как и своим умением Мээркан славилась на всю округу. Какие настенные ковры-тушкийизы она вышивала, какие мешки для посуды1 — залюбуешься! И любовались люди, глаз не могли подолгу отвести, иной даже языком прищелкнет от восхищения. Есть такое присловье у киргизов: «Если ты готовишь коней на байгу2, будь таким же знатоком, как Толубай, если слагаешь стихи, будь таким поэтом, как Токтогул»3. В аиле Бая к этому присловью любили добавлять: «…а если ты рукодельница, будь такой, как Мээркан ». Правда, с просьбами и заказами к ней чаще всего обращались бедняки, а им что надо? Циновку сплести для ашканы, рубаху либо еще что немудрое скроить да сшить… Какая работа, такая и плата. Но Мээркан и тем была довольна. Много ли, мало, все слава богу. В народе молва расходится быстро. Как на крыльях летит. Как видно, слух об искусных руках Мээркан долетел до мельника Асеина, потому что в один прекрасный день явился он к ней в юрту. Мээркан знала мельника и раньше. Порядочно бусинок отбросил Асеке4 на четках своей жизни, был он, как говорят, уже в возрасте пророка5. Полуседая 1 Кочевники-киргизы пользовались обычно деревянной резной посудой, которую складывали в расшитые узором мешки. Байга — скачки с объявленными призами. 3 Толубай — знаток и тренер коней, имя которого сделалось легендарным; Токтогул — прославленный киргизский народный поэт. 4 А с е к е — уважительное от имени Асеин. 5 Имеется в виду возраст в 63 года, до которого дожил пророк Мухаммед, основатель религии ислама. борода, пышная и окладистая, была почти такая же сивая, как и старая лисья шапка на голове у мельника, крепкого и статного телом. В молодости он, должно быть, отличался незаурядной силой и высоким ростом; даже и теперь, исхудавший, по-стариковски осунувшийся, он имел вид основательный и солидный. И лицо приятное: красивый, чуть горбатый нос, спокойные, с добрым выражением глаза. Судьба его оказалась сходной с судьбой Мээркан: в прошлом году схоронил он жену, остался вдовцом с единственным сыном. Асеин тяжело переживал свое горе, но никому не жаловался. Что проку? С жизнью не поспоришь, от беды не уйдешь, не спрячешься. Есть такая злая поговорка: «Сирота при матери — балованное дитятко, а при отце — бедолага». Ничего не поделаешь, сиротство никому не в радость. Асеин — человек не без достатка/И от отца получил наследство, и сам трудолюбив. Сын его ни в еде, ни в одежде нужды не терпит. Но без матери все равно тяжело… На чужой роток не накинешь платок, всегда кто-нибудь найдется, кто попрекнет мальчика сиротством, а другой пожалеет, да еще на людях. Каково это ребенку терпеть, да и отцу не легче. Лучше умереть, кажется! Вот он и старается, всячески старается убедить сына, что тот не хуже других, ничуть не ниже. Весь отцовский достаток — только для него, для сына отец ничего не пожалеет. Мээркан расстелила полотенце, наломала ячменных лепешек. Подала чай. Асеин сначала прочел молитву, потом, как велит обычай, выразил сочувствие недавно овдовевшей женщине: — Такова была воля аллаха, добрая моя. Хороший он был человек, черной змее и то не пожелал бы худого. Что поделаешь, всем сынам человеческим суждена смерть.— Он медленно и важно погладил бороду и продолжал: — Приходится терпеть божью кару. Горе, как и радость, идет полосой, ты лишилась мужа, я — жены. Овдовели мы. И у обоих осталось по ребенку… единственному. Что и говорить, несчастные мы с тобой, Мээркан. Но ты как-никак женщина, тебе с хозяйством справиться легче. Мне тяжело приходится, ой, тяжело. Пищу приготовить, убрать, постирать… Мужчине с этим справляться трудно, ты согласна? Мээркан в знак согласия только чуть наклонила голову. Однако, если правду сказать, она считала, что на все надо смотреть с двух сторон. Женщина, конечно-, и есть женщина… Только с чего бы е^ гость загадки загадывает? Знает он ее совсем мало… Нет, нет! Она еще и траур не сняла. Правда, что покойный муж был человек маленький, скромный, простой пастух, но он отец ее ребенка, он был хозяином этой юрты! И на его могиле земля еще не села… Духи предков покарают ее. Нет… Мээркан ничем не выдала своего состояния, но внутри у нее все так и кипело. Пальцы крутили-накручивали край полотенца, только эти лихорадочные движения и выдавали душевное состояние вдовы. Кутуйан в недоумении глядел то на погрузившегося в невеселые раздумья Асеина, то на хмурое лицо матери: чего это они молчат? Молчание скоро оборвалось. Снова заговорил Асеин: — Так вот, значит, Тяжело… трудно. С женским рукомеслом мужику не справиться. По сравнению со мной тебе легче, говорю, Мээркан. Руки у тебя умелые. И приготовить, и сшить… Я-то все больше в поле. Работу не бросишь, на нее вся надежда, от нее пропитание. Теща моя старая, к тому же, ты ведь знаешь, полоумная. Ей только самой до себя. Вот я и мечусь между двух огней, и там надо поспеть, и тут. Судьба, видно, такая, надо нести ее, деваться некуда. Сын мой не то что другие ребятишки, особый у него нрав… — Сколько ему сейчас? — Скоро шестнадцать будет. — Большой уже. — Слава аллаху. На меня похож, рослый.— Асеин впервые улыбнулся и сел поудобнее, вытянув вперед правую ногу.— Вот я и пришел к тебе, Мээркан, попросить, чтобы ты пошила моему парню кое-какую одежонку. Старая вся изорвалась, на ребятах, известное дело, горит все, да и вырос он изо всего. У Мээркан будто камень с души свалился, она с готовностью отозвалась: — Да уж конечно, ребята, они такие… — Твой-то еще маленький, не так заметно, а как начнет выравниваться, только держись. И то, и это, да еще сирота, с ними куда тяжелей. Только и думаешь, как бы не чувствовал себя хуже других. — Что говорить! — Не посетуй на нашу просьбу, милая. Я в долгу не останусь, греха на душу не возьму. Сшей одежду моему озорнику. Если сейчас тебе некогда, нам торопиться некуда, когда сделаешь, тогда и сделаешь. — Как мне отказать вам, аке1. Только вот… материи лишней дома нет,— огорченно сказала Мээркан. 'Аке — обращение женщины к старшему по возрасту мужчине. — Материи? Вот тебе на! Материя пойдет от нас, как же иначе? Осталась в запасе после покойной жены. Отрезов пять, не меньше. Доставим. — Ну и когда вам нужно? — Ты по своим делам располагай, добрая моя. Если ты свободна, то хоть завтра доставим. Или, может, парня я пришлю, чтобы ты могла сразу мерку снять? — Ладно, пускай придет. — Вот и хорошо, вот и славно! Весна ведь, пускай в новеньком покрасуется! Ладно, мне пора собираться.— Асеин сотворил молитву, как положено после угощения, и встал.— Не спросил я, как твоего мальчика зовут. — Кутуйан. — Хорошо-о! Ну, Кутуйан-мирза, не желаешь на моем коне прокатиться? Проводить меня, а? Давай-давай, поехали! Усадив Кутуйана позади себя, Асеин не спеша ехал по прямой дороге. Он то и дело заговаривал с мальчиком, шутил, а примерно на полпути спросил: — Кутуйан-мирза, как у вас дома дела с мукой и толокном? Время теперь самое голодное, хватит вам припасов до нового урожая? — Не знаю, может, и хватит. Обе половины пестрого курджуна были полны ячменя. На Новый год мама готовила оруздаму1, очень вкусную, на нее много муки ушло, полная большая миска. Потом мама муку просеяла, какая осталась. Асеин больше ни о чем не спрашивал. Опустив голову, он начал напевать. О чем? Мальчик не понял толком, но голос старика ему нравился: густой, приятный. И песня какая-то занятная, то и дело повторяются в ней слова «бренный мир», они слышны отчетливо, тяжело и вырываются из груди Асеи- на словно горький вздох. Но вот пение прекратилось, и в наступившей глубокой тишине слышен стал лишь мерный цокот конских копыт. Потом старик снова запел — и опять про свой «бренный мир». Бесконечная какая-то песня. Кутуйан по-прежнему почти ничего в ней не понимает, но слушает внимательно. Сказка это вроде и не сказка, что-то совсем другое. Больше похоже на материны кошоки-причитания, которые она заводит по отцу,— такая же в этой песне безысходная печаль. 1 Новый год приходился примерно на 22 марта; обычно в этот день готовили особое кушанье, оруздаму — жидкую кашу с добавлением молока, мяса… Кутуйан слушает и молчит. Кажется, внемлет песне и конь, на котором они едут; должно быть, и коню передалось настроение хозяина, потому что он, понурив голову, все реже перебирает ногами. Впрочем, скоро они добрались до места. Наискосок по склону горы тянется арык, возле арыка стоит крытая соломой небольшая мельница. Рядом с ней саманный дом с двускатной крышей. Во дворе никого не видать, пусто. Единственное живое существо — черно-пестрый кобель, привязанный на тонкой цепи к углу дома. Пес, должно быть, узнал хозяина, потому что, немного подавшись вперед и задравши вверх свернутый кольцом хвост, он тявкнул раз- другой и успокоился. Кутуйан диву давался: юрты у них, видно, нет, а как они живут в глиняном доме? Загона тоже нет, вместо него — глинобитная сараюшка, маленькая, больше пяти, в крайнем случае шести овец в нее не войдет. И в доме, и в сараюшке проделаны небольшие окошки, которые Кутуйану тоже непривычно было видеть. Но особенно его поразили лопасти мельничных колес: большущие, оей-е-ей! И какие-то несуразные, неуклюжие. Когда они жили на джайлоо, Кутуйан тоже мастерил мельницы, игрушечные, конечно, и лопасти делал из стеблей чия1. Устраивал из камней запруду, пускал водопад, и лопасти маленькой мельницы вращались. А эти огромные как вертятся? А-а, понятно: когда засыпают зерно, воду пускают — много воды — так, чтобы она попадала на лопасти колеса, тогда колесо от тяжести воды начинает поворачиваться. Конечно, так! А иначе кому под силу повернуть такое большое колесо? А желоба какие! Все позеленели, и лопасти тоже. Вот бы поглядеть еще на жернова, но дверь мельницы закрыта. Асеин тем временем привязал коня к столбу коновязи и позвал Кутуйана: — Пошли в дом. Кутуйан последовал за ним. Большая небеленая комната. Потолка нет, видны поддерживающие крышу кривые стропила. В углу очаг, над очагом большое отверстие. Тундюк, что ли? Непонятно. Света в окна проникает маловато, в доме темно. У очага сидит сгорбленная старуха: она чем-то занята, то ли шерсть треплет, то ли лоскутки перебирает. На их приход не обратила никакого внимания. 1 Ч и й — высокая жесткая трава, стебли которой идут на изготовление циновок. Едва переступив порог, Кутайан начал озираться по сторонам. На сердце у него сделалось отчего-то тяжело и неспокойно. Казалось, ступи неосторожно — и рухнет прямо тебе на голову весь этот глиняный дом. А тут еще старуха эта, похожая на сказочную ведьму — Медный Нос. Тощая, костлявая, волосы космами выбились из-под платка. Подбородок острый, нос тоже острый, и старуха все время им шмыгает. Того и гляди, откроет рот и зашипит: «Съем тебя! Съем, съем!» Асеин как ни в чем не бывало провел Кутуйана поближе к переднему углу. Мальчик молча опустился на пеструю кошму. Мало-помалу он привык к полумраку, успокоился и огляделся. В нише стопка одеял, на стене между двумя окнами висит комуз1, под ним стоит на полу большой ларь, на нем расставлена посуда. «А где же сын Асеина,— подумал Кутуйан,— про которого он рассказывал?» И, словно угадав, о чем он думает, Асеин спросил: — А где Казат? Старуха резко повернулась к нему: — «Где, где»! —передразнила она.—Здесь его нету. Ушел куда-то. Асеин больше к ней не обращался. Он снял одеяла, под которыми стоял старый сундук, обитый жестью. Поднял крышку и начал что-то искать в груде разного тряпья. Наконец он вытащил сверток материи, бросил его в ту сторону, где сидел Кутуйан. Потом он налил в щербатую деревянную «чашку похлебки. — На-ка, сынок, поешь. Сам он не присел, а принялся снимать посуду с крышки ларя. Открыл ларь и, зачерпывая тоже деревянной плошкой, начал насыпать в пеструю торбу то ли муку, то ли толокно. Кутуйан следил за ним во все глаза. Асеин наполнил торбу, а Кутуйан тем временем справился с похлебкой. — Ну, милый, Казат, должно быть, заигрался где-то, материю привезет завтра. А ты возьми-ка вот, попробуй, донесешь? — Он вручил торбу Кутуйану и подтолкнул его к двери. Старуха оставалась по-прежнему безучастной и безмолвной. Даже взглядом не проводила выходящих. Торба была не так уж тяжела. Кутуйан положил ее на 1 Комуз — киргизский струнный музыкальный инструмент. плечо и двинулся в путь. Асеин проводил его до выхода на прямую дорогу, спросил улыбаясь: — Не боишься? Не бойся. Чего бояться, если аил вон он.. Видно его. Ты ведь не девочка, а джигит. Зелень еще только проглянула. Слишком сухая стояла погода, долгое время не было дождя. Брызни он — сразу все полезет из земли. Кутуйан шел обочиной. Время было уже за полдень, но жара еще не спала. Оттого ли или от тяжести торбы, но Кутуйан вскоре вспотел. Хотел было снять калпак, да руки заняты. Ладно, все не беда — и пот и усталость. Зато он несет домой пропитание. Дул горячий ветерок, поддавал весне жару. Небо синее- синее. Жаворонок звенит в вышине, поле усеяно белыми и желтыми первоцветами. Кутуйан словно бы и не видел всей этой красоты, способной заворожить, опьянить человека. Он не замечал ни цветов, ни синевы неба, не слышал пения жаворонка. Мысли его обращены к иному, он шел, ступая размеренно и осторожно, и рассуждал сам с собой. У него теперь нет отца, ушел туда, откуда никто не возвращается. Ах, если бы можно было его вернуть! Но нет, прошли с тех пор недели и месяцы, только во сне можно еще увидеть отца. Умер — это всё. У Кутуйана осталась только мать. Тяжело приходится ей, бедной. Сидит, согнувшись над работой, с зари до зари, не дает глазам отдохнуть. Но что же делать? У них ведь не то что скотины, даже мелкой живности нет. До сих пор кое-как перебивались на старых запасах. А завтра что будет, послезавтра? Чем жить? Просто ума не приложишь… Кутуйан тяжело вздохнул. Быть может, именно в этот час кончилось для него беззаботное детство? Скорее всего, так оно и было, но сам Кутуйан не мог осознать, что переступает порог, за которым его ждут многие тяготы и печали. …Как и говорил Асеин, на следующий день с утра приехал Казат на отцовском Чобуре. Большеглазый, с крупными, широкими ноздрями, держался он уверенно и спокойно; Кутуйану он показался совсем взрослым джигитом. — Здравствуйте, апа-1,— поздоровался Казат.— Я сын Асеина. Он приезжал к вам вчера. Вот…— И он протянул Мээркан сверток материи, потом повернулся к Кутуйану: — А ты, наверное, Кутуйан? Здравствуй. Ты и в самом деле 1 А п а — обращение к матери, а также — вежливое обращение к немолодой женщине. славный паренек. Отец очень тебя хвалил. Ну, давай лапу, поздороваемся. Кутуйан протянул руку, но вместо приветствия задал вопрос: — А ты где был вчера? — Ревень собирал.— Казат подмигнул ему с хитрой улыбкой. — Не ври. — Как это «не ври», клятву тебе, что ли, дать? — И нечего клятву давать, ревень еще не вырос. — Откуда ты знаешь? — Про ревень-то я лучше тебя знаю. Здесь разве ревень? Настоящий, большой, только в горах растет. Ты бы еще сказал, что козелец1 рвал. — Ха-ха-ха! Ладно, не буду, братишка. Не буду. Побежден.— Казат погладил Кутуйана по голове.— Я просто хотел испытать тебя. Будем друзьями, идет? Кутуйан улыбнулся и кивнул. Мээркан смотрела на них и тоже тихомолком улыбалась. …Гости Бая разъехались только под утро. Мээркан вернулась к себе в юрту. Кутуйан одетый спал на постели. — Мама, ну что, уехали они? — спросил он, приподнявшись на локте. — Да.— Мээркан развязала принесенный с собой узелок и вынула из него кой-какую еду.— Ты заснул, а ведь есть небось хочется. Вставай-ка поешь. Обрезки мяса, боорсоки2. Кусочки набата3. Кутуйан первым делом сунул в рот набат: — Ой, какой сладкий! — удивился он.— Мама, а где его берут? Мээркан с ласковой и грустной усмешкой пригладила сыну взлохмаченные волосы. — Известно где, сынок, в городе. — Он дорогой? 1 Козелец,или козлобородник — растение, начинающее цвести летом; семена, снабженные таким же хохолком, как семена одуванчика, поспевают к осени. Некоторые виды козельца имеют съедобные корни. 2 Боорсоки — мелкие кусочки теста, сваренные в масле. 3 Набат — леденцы, прозрачный сахар в кристаллах. Мать только молча кивнула, она и сама не знала, в какой цене это лакомство. Кутуйан с упоением хрустел леденцами: сладко! Даже сюда привозят, а, скажем, у Байтика, про которого отец рассказывал… Байтик, когда был маленький, наверно, только набат и ел. Ясное дело, богачи, у них все есть. Баи, манапы, тюре1… А почему не все люди богаты? И кто сделал их манапа- ми и тюре? Должно быть, бог… Кутуйан нахмурился. — Мама, скажи, а бог, он справедливый? Мээркан вздрогнула. — Что?! Для нее слова сь на прозвучали словно гром с ясного неба. Она не могла сразу найти нужный ответ, сидела и молчала, прикрыв рот концом платка. Сын у нее не такой, как другие дети. Не по возрасту ведет себя, не по возрасту задает вопросы. Это и радовало Мээркан и пугало: как бы чего не вышло, как бы не было сыну беды. Она не раз молилась святому Бахауддину2, чтобы поберег ее единственного, продлил ему век. Кутуйан, не отводя глаз, повторил вопрос: — Мама, я про бога спрашиваю. Он всегда справедлив? — Конечно. Он добрый, и для него все равны — и люди, и животные, даже растения и камни. Бог сотворил все на свете. Кутуйан недоверчиво: — Если для него все равны, тогда почему он делает одного богатым, а другого бедным? Но тут уж Мээркан не растерялась: — Это кому как суждено, светик мой. Судьба каждого начертана у него на лбу. — Начертана… Так ведь начертана тем же богом. Правда? Мать молчала. Кутуйан побледнел, на глазах блеснули слезы. — Да! Добрый, добрый… Ничего подобного! Если он такой добрый, почему мы питаемся чужими объедками? Почему наш Асеин-ата не сидит вместе с Баем и его гостями? Почему Бай заставляет его землю пахать? Разве у Бая и его родни своих рук нету? Ты же сама говоришь, что Асеин-ата хоро 1 Бай— богач; м а н а п — представитель родовой феодальной аристократии, знатный человек; тюре — должностное лицо, чиновник. Святой Бахауддин — покровитель Бухары, которая была крупным религиозным центром в Средней Азии. ший человек. Только твердите «бог», «бог», а он вон что Асеину начертал… Мээркан быстро наклонилась и, зажав сыну ладонью рот, привлекла мальчика к себе. — Хватит тебе! Довольно! — Голос изменил ей. Она сидела и еле слышно шептала что-то. Только бы не обратились кощунственные слова против сына!.. «Господи, прости, он еще дитя неразумное… Возьми мою душу, только смилуйся!» Тревога за Кутуйана никогда не покидала мать, при первой опасности — действительной или воображаемой — ее первым порывом было защитить сына, укрыть его материнским крылом. Но она в то же время не могла не понимать, что в его словах об Асеине есть доля правды. Асеин… Асеин, забрав с собой Казата, отправился вчера в Бишкек. Впрягли отец с сыном рыжего вола в волокушу, погнали с собой и годовалого бычка. Человек, понимающий толк в землепашестве, знает цену сохе: если ничего другого нет, приходится землю ковырять сохой, да только проку от нее мало. Стоит поглядеть, как пашут землю колонисты-переселенцы, да по скольку десятин пашут! Сохой им целину нипочем бы не поднять. Зато плуг — другое дело, у него не только наконечник, а и весь он до самых рукояток железный. До начала вспашки еще больше двух недель. Земли непаханой, целинной — в предгорье сколько хочешь. Асеин, слава богу, не издольщик, не батрак. Сын вырос, с его помощью можно увеличить запашку. Пока жив человек, он не перестает надеяться на лучшую долю. Лишний достаток головы не расколет. Да, Казат уже вошел в силу, вполне может перенять отцовское уменье. Они не такие уж бедняки, ежели даже мельница у них есть. Ни перед кем не заискивают. Стало быть, все дело только в желании трудиться. Земля, вода — вон они, рядом. «Робость — одно из прозваний зла» — есть такая пословица, и она, с точки зрения Асеина, правильная. Он считал, что робости и лени одна цена. Ежели ты здоров и неглуп, чего ради валяться в холодке, выставив пузо? Добро бы богат был, вроде Бая… На бога надейся, а сам не плошай, вот оно как! …Отец с сыном добрались до Джетим-Дебе уже к ночи. Тьма — хоть глаз коли. Но звезд на небе не счесть. Высыпали полюбоваться красотой весенней ночи и мигают, мигают одна другой. С гор налетает порывами теплый ветер. Казат ехал верхом. Асеин шел пешком рядом с волокушей, время от времени поправляя погруженный на нее плуг. После того как они миновали Кара-Коо, разговор оборвался, отец и сын думали каждый о своем, но и у того, и у другого мысли обращены были к добрым надеждам. Мирная тишина ночи словно бы поддерживала их в этих упованиях. Очень тихо было кругом, слышны только шорох волокуши по земле, глухой топот конских копыт да пофыркивание Чо- бура. Видится Асеину, как рыжий вол тянет за собой железный плуг и отваливаются на правую сторону от лемеха пласты черной земли. По ночам луна, что висит над мельницей, освещает широкое распаханное поле. Потом колышется на этом поле тучная нива. Они вдвоем с Казатом идут по полю, пускают на посевы воду из арыка… Асеин невольно улыбается: Бай-то свою долю по-старому станет считать, а у них, стало быть, зерна окажется в избытке, можно сколько-то муки на базар отвезти, на вырученные деньги приобрести необходимое. Помоги, аллах, пусть земля оправдает труд, а новый плуг — надежды. …С востока из-за гор поднялась молодая луна — будто невестка, только что вошедная в семью и оттого стыдливо прикрывающая шалью половину лица. На юге величаво засияли снежные вершины горных хребтов, раскинулась во всей красе равнина Сары-Узена. — Казаттай, остановись-ка, сынок, — окликнул сына Асеин.— Отдохнем немного. Да и Чобуру надо обсохнуть. Слезай давай. Асеин помог сыну спешиться, отпряг коня, уставшего тянуть две ноши — и всадника, и волокушу. Передок волокуши опустился наземь, лунный свет упал на плуг, и новенький металл засверкал и заискрился серебром. Казат, который стоял и держал в поводу Чобура, никогда еще не видел ничего подобного, у него даже сердце забилось сильней от волнения. Он бросил поводья, подошел к волокуше и начал осторожно трогать плуг, прочно привязанный к передку. — Скажи, отец, а тот хозяин, он сам, своими руками сделал… это вот? — Откуда мне знать, дружок. Если не сам сделал, значит, приобрел в городе, там, где изготовляют легкие повозки, плуги и все прочее. — Какие же мастера там работают? — Сам видишь какие…— Асеин подошел ближе и тоже дотронулся до блестящего плуга.— Смотри, нигде никакого изъяна. Молодцы! Вот уж мастера так мастера, лучше не бывает. Казат молчал. Он не хотел верить словам отца. Видел, своими глазами видел, что работа мастерская, а верить не хотелось: самым лучшим мастером он считал своего отца. И весь народ в округе считал так же. Коня подковать, жерди или решетки для юрты изготовить или еще какая тонкая работа — все обращаются к отцу, в очередь ждут. А мельница? У кого еще есть такая мельница, как у них? Разбирается в ней только отец. А комуз? Обойди сколько хочешь аилов — никто не умеет лучше Асеина играть на комузе и петь. Голос отца вывел Казата из раздумья: — Казаттай, иди, присядем. Устали ведь. День, как на грех, очень уж был жаркий, тяжело в дороге. Иди, иди… Они присели на мягкую траву у обочины. Отец достал из торбы в тороках припасенную на дорогу еду. Воды не было, поели всухомятку. Не беда, до аила осталось совсем недалеко, а дома, глядишь, и чаю напьются, и похлебки поедят. Асеин, отламывая от лепешки кусок за куском, протягивал их сыну: — На, ешь-ка. Но Казату сейчас почему-то все безразлично: сыт ли, голоден — все равно. Луна поднималась все выше, волны серебристого света заливали окрестности, земля млела в волшебном полусне. Горы сияли еще прекрасней, но, казалось, и они изнеможенно дремлют. Поблескивает на передке волокуши новый плуг, неподалеку стоит, отдыхая, Чобур, который разделял с хозяевами тяготы нынешнего пути и, кажется Казату, разделяет их радость и надежды. Конь время от времени негромко фыркает, словно благодарит покровителя лошадей Камбара-Ата за вовремя дарованный отдых. Рядом с мальчиком отец — его защитник, мудрый советчик, руководитель на жизненном пути. Асеин мало-помалу тоже погрузился в размышления. По обыкновению, он в таких случаях начинает напевать, только нынче слова у песни не прежние — они куда веселей. Мельник на время забыл о горестях прошлого, он сейчас доволен судьбой, рад и счастлив, что вырос у него такой хороший сын, единственное утешение после смерти матери мальчика. Казат вдруг встрепенулся: — Отец, у нас теперь будет очень хороший урожай, правда? — Бог даст…— Асеин наклонился и поцеловал сына в лоб.— Пускай сбудется твое пожелание! Ты моя радость, опора моя. Урожай… Только бы ты был жив-здоров… Казат ласково прильнул к отцу. Он забыл сейчас о том, что считает себя взрослым, настоящим джигитом, и, как маленький, обхватил отца за шею и принялся целовать. — Ты, папочка, ты будь здоров! У меня никого нет, кроме тебя. Асеин крепко обнял сына, прижал к себе, и оба долго сидели так в тишине. Домой они добрались на рассвете. Асеин снял с волокуши плуг, поставил его возле колоды у мельницы, разнуздал Чобура, привязал его так, чтобы конь не опускал голову, постоял и хорошенько обсох; не успел он отойти от Чобура, как дверь дома резко распахнулась и во двор вышла старуха теща. — Милые мои, что с вами случилось? Вы живы-здоровы? Асеин развязал пояс, подошел к дому, сел, прислонился к стене. — Дорога долгая. К тому же мы припозднились. — «Припозднились»…— старуха, как обычно, повторила его последнее слово.— Слава богу, что сделали дело и благополучно вернулись,— продолжала она.— А то страшно тут одной, когда кругом ни людей, ни скотины, ничего не осталось. — Как это так? Аил-то рядом… — Откочевал аил. — Откочевал? — Асеин вскочил. Подошел к тому месту, откуда аил был хорошо виден. Солнце только-только поднялось из-за темных гор за Боз- Болтеком. Асеин, приставив руку козырьком над глазами, глядел в сторону аила. Старуха сказала правду — не было аила на месте. Остались только большие и малые темные круги на тех местах, где стояли юрты, да темные пятна там, где были загоны. Нет, погоди, одна юрта все-таки видна, вон, в стороне, как сирота убогая… Да это же юрта Мээркан! Как могли ее бросить, не взять с собой? Вдову… Взрослых мужчин в семье больше нет… Как же так? Разве допустимо по всем законам человеческим относиться так к неимущей женщине, у которой на руках малолетний сын? Асеин до того был ошарашен, что зашатался, будто пьяный. Казат подбежал к нему. — Что с тобой, отец? — Ничего, сынок. Иди седлай Чобура да съезди на нем за Таргылом. Когда Асеин и Казат подъехали к юрте, Кутуйан подбежал, поздоровался и, не говоря больше ни слова, принял у Асеина поводья. Вид у мальчика был совсем не тот, что прежде: глаза потускнели, лицо осунулось. Притворив дверь юрты, вышла Мээркан: — Здравствуйте, —и посторонилась, как бы приглашая войти. Асеин немного помедлил, глядя в землю. — Ну… — начал он и запнулся.— Мы с Казаттаем в город ездили,— продолжал он, тяжело выговаривая слово за словом,— а тут, гляжу, откочевали все. Что же, таков наш удел. Ладно. По-другому не скажешь, нечего сказать. Как-нибудь проживем. Они согрешили, не мы.— Он снова помолчал, потом добавил: — Вам одним тут тяжело, надо поближе к нам перебираться. Как-нибудь втроем перебьемся, два коня да одна кобылка. Мээркан хотела ответить, но не совладала с собой и заплакала. — Не плачь, моя добрая. В слезах толку никакого. Бог милостив, не оставит нас. Больше говорить не о чем. Такие нынче времена, родная. Ну-ка, давайте юрту разбирать. Юрта в которой живут Кутуйан с матерью, притулилась на взгорке неподалеку от дома, амбара и мельницы Асеина. Дверь юрты смотрит на восход. Чуть подальше — предгорье. Ни днем ни ночью не смолкает, шумит, поет свою песню река Джыламыш. Ниже раскинулась до самого горизонта милая сердцу Чуйская долина. Ранней весной она особенно красива, кажется, нет ничего лучше в богатом красою мире. Кутуйану очень нравится сидеть и смотреть на эту равнину, особенно когда он один. Как ни любит он снеговые вершины гор, склоны которых поросли арчовыми и еловыми лесами, как ни священны для него эти горы, среди которых он жил с матерью и отцом, великая равнина сильнее поражает его воображение. Почему? Он и сам не знает. А горы… Он тоскует по горам. Видит их во сне. Горы… Когда же он увидит их наяву и увидит ли? Теперь его жизнь, его утеха и забава — мельница Асейна- ата. Дикого чеснока и ревеня здесь нет, растет только козелец. Ни Кумбез-Таша, ни Кёк-Куля. Ни Белого верблюжонка. Кутуйану очень хочется побывать вместе с матерью в горах, на их старом пепелище. Но это невозможно. Взамен у него есть теперь ласковая, по-настоящему отцовская забота Асеи- на-ата. Ну и потом Казат. Он очень хороший, Казат. Правда, он намного старше. Но зато относится к Кутуйану как к любимому младшему братишке, во всем ему потакает, делает все, о чем ни попросишь. Но самое главное — мама. С тех пор как они перебрались сюда, она повеселела, воспрянула духом, вроде бы забыла о черной тени, которая упала на ее жизнь. В самом деле, не век же носить траур? Ей он был вдвойне тяжел, потому что не от кого ждать помощи и поддержки, не на кого опереться. Кутуйан еще совсем ребенок, когда еще он войдет в разум, чтобы самому о себе заботиться. Это просто повезло, что нашелся такой вот старик Асеин. Что бы они делали одни на опустевшем становище, как жили?. А тут, слава богу, Кутуйан сыт. Одежда, хоть и латаная перелатаная, есть у него. И Мээркан старается не остаться в долгу. Все хозяйство на ней: и стирка, и уборка, и еда. Она еще успевает ходить в горы за хворостом, таскает на себе огромные вязанки — надо ведь и о зимнем запасе дров подумать. Асеин доволен сверх меры. И старуха, и Казат ухожены- обихожены. Сам старик большей частью в поле, Казат ему помогает, хорошо помогает, хоть, правда, и не крепок еще в силу взрослого. Но все опора. Заботам по хозяйству, известное дело, конца не бывает. С утра до вечера иной раз не присядешь, да к тому же время весеннее, самая страда: и пахота, и сев, и полив. Асеин, как и намеревался, увеличил запашку, благо вместо сохи теперь у него плуг. Сколько сил хватает, столько и паши: земля-то свободна. И вода вот она. «Дело начинай с праздника». Вчера Асеин съездил в горы, взял у Бая в долг ягненка, родившегося зимой, до весеннего окота, пригласил по случаю начала пахоты на угощение всех соседей. Иначе нельзя — обычай таков. Барашка зарезали, как положено по установленному обряду; гости пожелали Асеину собрать богатый урожай, это и положило начало разговору о его приобретении — железном плуге — и о том, что из этого выйдет. Первым заговорил один из самых бедных соседей Сары. — Ты, Асеин, молодец,— сказал он, когда подали чай и гости уселись поудобней.— Расторопный ты человек. Другие еще только думают, приглядываются, а ты раз — и купил плуг. Молодец, право слово! А мы недотепы… — Да, нам за ним не угнаться,— согласился с ним другой гость. — Выходит, вы оба не прочь позариться на добро Асеина? — пошутил третий. — Боже упаси! — Сары повернулся к тому, кто сказал это.— Нас тогда покарает хлеб-соль. Просто радуемся достатку и умению Асеина. Его поддержал хор нестройных голосов: — Вот-вот… — Именно похвалить надо Асеина за расторопность. — Верное слово… Расположившийся на почетном месте почтенный Санджар сдвинул на затылок малахай и в разговор вступил с достоинством: — Хватит вам шум подымать, что вы друг другу сказать не даете? Вспомните, как вы в поле убиваетесь, царапаете землю кое-как… Смеяться тут нечему. Верно говорит Сары, умное дело затеял Асеин. Деревяшка она и есть деревяшка. Куда ей до железного плуга. Тут и спорить не о чем. Меня другое беспокоит. Ведь распахать много можно, а вот хватит ли сил убрать одному? — Если Асеину не хватит на это сил, разве мы станем сидеть да глядеть, устроим ашар1,— ответил ему Сары. — Конечно, все придем. — Одного не оставим. — Само собой… Асеин пригладил бороду. — До тех пор еще дожить надо,— сказал он.— До осени времени много. Посмотрим. Если бог благословит урожаем, на земле не оставим. Только вот…— Он нахмурился и долго молчал, опустив голову.— Рассказал я вчера Баю, что купил плуг, что собираюсь подымать целину возле урочища Курбу, а ему это вроде не понравилось. «Ты,— говорит, — стало быть, спустишься на Тузен, где вода вольная, богара тебя не устраивает, а на Тузене я думаю аил размещать, когда вернемся с джайлоо. Паши, а потом потолкуем…» Сары чуть ли не подскочил. — Что это за разговор Бай заводит? Разве Тузен ему в надел достался? Земля нетронутая, свободная, одним словом — целина… Асеин поднял голову: 1 Ашар — общая помощь на чьем-нибудь поле, на постройке или на другой трудоемкой работе. — Я ему тоже сказал, что земля, мол, свободная. Но Баке подтвердил свое: потом потолкуем. В разговор вступил Санджар: — Вот оно что! Это он не зря сказал. Что-нибудь задумал. — Будто мы его не знаем! — Сары выпростал из-под себя ноги, встал на колени.— Свою, понимаешь, долю хочет получить. Добра выше головы, а ему все мало! — Ай-ай, Сары, перестань! — остановил его Санджар.— Что ты все спешишь, все торопишься? — Санджар говорил, по обыкновению, медленно и степенно.— Это верно, что муки и толокна у Бая вдоволь, хоть сам он никогда кетменем не махал. И зачем, ежели мы в земле ковыряемся. А как приходит голодная пора да тебе не хватит, к кому пойдешь? К нему. На лето дойных коров у него берем за отработку, зимой убойную скотину для угощения или складчины. Рабочими лошадьми пользуемся, верховыми. Вот он и получает за это свою долю. Глаз разве насытится? Никогда, на то он и глаз. Его только могильной землей насытишь. А время нынче такое, все только и думают, как бы нахапать побольше. Бай в этом ничем от других не отличается. Кто победней, с тех и поборы, дело ясное… Только насчет того, что Асеин сказал, дело неладное. Тут какая-то закавыка. Меня давеча Сатыбий вызывал, спрашивал, какой сей год урожай. Кто же это может знать, кроме бога? Вся наша надежда на его милость, так я ему ответил. Он подумал-подумал и говорит: «Дай бог, чтобы урожай побольше был. Нынче хлеба много понадобится. Старайтесь. Ежели тягло нужно или еще какая помощь, обращайтесь ко мне. Не задаром, само собой разумеется, но приходите, не пожалеете». — Сатыке такое же говорил и тем, кто по ту сторону Узун-Джала живет. Какая-то хитрость есть, это уж точно,— добавил еще кто-то из гостей. — А я думаю, в Саты-бие тут все дело,— сказал Сары, на этот раз без всякой горячности.— Бай, он, конечно, Бай и есть, да только не он всему делу голова, а Саты-бий. Никто ему не возразил, всем было известно, что Саты- бий многое может… почти все! Не говоря уже о Бае, но сам Базаркул у Саты-бия на коротком поводке. Саты-бий следит чутким оком за всем, что происходит в округе, все — плохое и хорошее — у него как на ладони. Базаркул — манап, во всякие мелочи он вникать не станет, а для Саты-бия нет мелочей. Зато и смотрят на него все от мала до велика снизу вверх, боятся его, потому что в его руках настоящая власть. — Предположим, хитрость есть,— снова заговорил Санд- жар.— Так ведь о ней Саты-бий с нами советоваться не станет. Конечно, у него тут какая-то своя тайная корысть. Откуда нам про нее знать? А и узнаем, так что мы можем сделать? Чего ради вперед заглядывать, гадать попусту, лучше подождать да приглядеться. Осень придет в свой черед. Поживем — увидим. С ним тоже молча согласились. В самом деле, скорее всего, прав Санджар: чего ради судить о том, в чем не можешь разобраться. Помешать Саты-бию или Баю осуществить задуманное они все равно не смогли бы. Как говорится, подданный — раб повеления. Один лишь Сары не удержался: — Ох и мудрец, нашел выход! Правильно, так и делай. Дожидайся осени. Глядишь, Бай и Сатыгбий прямо с тебя и начнут. Поживем — увидим, говоришь. Точно! Вот мы и увидим, сколько мешков у тебя вытряхнут до зернышка! Санджар не возразил Сары ни единым словом. То ли равнять себя с ним не хотел, то ли нечего ему было возразить, кто знает, однако он промолчал. Молчали и все остальные. Выпили по чашке-другой шурпы1 и сразу начали вытаскивать из карманов ножи — резать мясо. — Эй, ребята! — Асеин обернулся.— Воды принесите. Мээркан загодя нагрела воды. Позвала Кутуйана, который сидел один неподалеку. — Кукентай, иди, сынок, полей людям на руки. Кутуйан тотчас вскочил, взял кумган2 и медный тазик, перекинул через плечо белое полотенце. Первым в ряду сидел Асеин-ата, держа в руке большой нож с длинной рукоятью. — Где Казат? — спросил он Кутуйана. — Говорил, что пойдет на пастбище за Таргылом. — Куда он так спешил? Выпил бы шурпы сначала… А старуха? — Она…— Кутуйан левой рукой прикрыл нос и рот, чтобы скрыть улыбку.— Разве бабушка останется? Она спросила Казата, куда он. Он говорит: «За волом». Ну она тоже за ним… — Вот оно как, ну ладно, делай свое дело.— Асеин вернул мальчику полотенце.— Спасибо, мой хороший. Кутуйан перешел к Санджару. — А-а, сирота! Да ты, оказывается, совсем большой стал, воду научился поливать, молодец! — Он протянул руки над тазом.— Бедняжка, ты рано потерял отца. Ну теперь уж ничего, подрос, человеком станешь. Как тебя зовут. — Кутуйан.— Мальчик подвинул тазик поближе.— Мне дали имя Кутуй, но отец всегда называл меня Кутуйаном. — Упокой его аллах в раю, это отец хотел приласкать тебя,— негромко проговорил Санджар и принялся мыть руки. Кутуйан давно уже обратил внимание на этого человека, на его неторопливые жесты, размеренную речь. У него, как видно, мягкий нрав. Кажется, он хорошо знал отца. Может, родственником ему приходится? Санджар понравился мальчугану сразу, но теперь, когда он близко разглядел его изрезанное глубокими и длинными морщинами лицо, натруженные, обтянутые крупными набухшими венами руки, Кутуйану стало жаль старика: наверное, ему жилось труднее, чем Асеину-ата… Санджар между тем приговаривал: — Ты хороший мальчик. Не зря тебя отец назвал Кутуйаном. Имя это у киргизов редкое. Желаю тебе стать истинным сыном народа, залогом счастья1. Расти, набирайся разума… Ну, хватит, спасибо, давай полотенце. Кутуйан, растроганный и благодарный, преклонил перед Санджаром колени. — Это вам спасибо, ата,— сказал он дрожащим голосом.— Я считаю, что я не сирота, пока есть Асеин-ата, вы и все эти люди. Мы с мамой оба… благодарны вам. Санджар, широко раскрыв глаза и зажав в руке полотенце, смотрел на мальчугана и не находил слов. Молчали и другие гости — никто не ждал такого от малого ребенка, отец которого к тому же не отличался ни смелостью, ни красноречием. Мээркан еле слышно шептала какие-то заклинания: как бы не сглазили ее сына, как бы не сглазили, тьфу, тьфу… Асеин улыбнулся в усы. — Кукентай, ты что замер? Гости ждут… Угощение было съедено, благодарственная молитва произнесена, гости начали подниматься с мест, и тут явился Казат, ведя за собой Таргыла, за ним плелась старуха. Мээркан поспешила усадить Казата и старуху за еду, пока она еще не остыла. Утро катилось к полудню. Асеин надел Таргылу ярмо, впряг вола в плуг. Гости столпились вокруг, смотрели во все глаза, переговаривались. Новенький плуг ослепительно блестел на солнце. Санджар дернул Асеина за полу: 1 Имя Кутуйан, возможно, соотносится с киргизским словом «кут», имеющим в числе других значения «счастье», «амулет». — Асеке, откуда начинать будешь? Прямо с этого выступа или пониже спустимся? — Какая разница, начнем с выступа, он ближе.— Асеин взялся за рукоятки плуга, поднял их, потом подал Казату поводок Таргыла.— Погоняй, сынок, давай погоняй к выступу. — Цоб! — И Казат повел вола. — Вперед! — крикнул Кутуйан и взмахнул хворостинкой, которую успел где-то подобрать. Все, в том числе и Мээркан, двинулись следом за плугом. Не видно было только старухи… нет, вон и она спешит сюда же, держа что-то в руке. Асеин только собрался начать первую борозду, как старуха вдруг закричала: — Э-эй, погодите, родимые! Постойте! — Она ковыляла со всех ног. Асеин остановился, а с ним и все прочие. Чего это она? Старуха наконец подошла. Оказалось, что она несет с собой горсть зерна, завязанную в белый платок, и немного масла в щербатой деревянной плошке. Ни на кого не обращая внимания, не отвечая на вопросы, чего она хочет, старуха бормотала что-то себе под нос. Первым делом обмазала маслом лемех плуга, потом рассыпала перед ним по земле зерно. И все что-то бормотала, приговаривала. Слов не разобрать, но теперь и без того было ясно, к чему она все это делает. Санджар выступил вперед, развел руки ладонями вверх. — Аминь! Асеин, да будет плодоносен твой плуг, да принесет он тебе хороший урожай… Давай погоняй! Со всех сторон посыпались пожелания: — Много хлеба тебе! — Полный ток зерна! — Погоняй! Кутуйан снова замахнулся хворостинкой: — Но, Таргыл, шагай! Казат встал перед мордой Таргыла. — Ну, Кукен, подхлестни-ка его! — Подхлестни-ка! — повторил вслед за сыном Асеин.— С богом! Плуг врезался в землю, отвалил на сторону первый пласт жирной земли, еще по-весеннему влажной, и знакомый, близкий сердцу хлебороба запах ударил в ноздри Асеину. У каждой работы своя, особая красота. Для хлебороба начало всех начал — пахота. С ней связаны надежды на будущее, в ней заложен грядущий урожай: как вспашешь, посеешь да польешь, так и земля отзовется, отблагодарит тебя за труд. «Благословенная, щедрая Мать-Земля! Ты питаешь восемнадцать тысяч видов живых существ. Любя добро, ты скрывала зло, хоронила его в себе. Обращаюсь к тебе с мольбой, Мать-Земля. Смилуйся над сыном и рабом твоим, пощади его, награди. Пожалей моего сироту и его старую бабку, пожалей еще двух осиротевших, дай им их долю»,— обращался в своих мыслях к земле пахарь Асеин, изредка вскидывая взгляд от плуга на ребят, идущих рядом с волом. Изредка — потому что всей душой он был в этой первой борозде, ни о чем другом не помнил. Соседи шли за ним следом; то и дело кто-то нагибался, поднимал комок земли, разминал в пальцах. Проверяли и глубину вспашки, переговаривались… Впрочем, мало-помалу все отстали, слов уже было не разобрать, только Мээркан и старуха продолжали идти следом. Незабываемая минута, великое событие. Пахарь ведет первую борозду, и его радость готовы разделить и те, кому не только наяву, но и во сне этой радости не было дано… Асеин завернул вола и повел борозду в обратную сторону. Его приближение встречали радостными криками и благословениями/ Все видели теперь своими глазами, что значит плуг. То ли от радости, то ли от волнения Асеин, слушая своих родственников и приятелей, сам потерял дар речи. Не улыбаясь, с серьезным лицом, он обнял одной рукой Казата, другой — Кутуйана, буркнул что-то непонятное себе в бороду и умолк. Радость его была безмерна оттого, что дети находились сейчас возле него —нет для Асеина в мире ничего более драгоценного. Вперед выступил Санджар. — Ну как? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Дай мне руку, Асеин, и скажу тебе по чести: верю, что дела твои пойдут теперь на лад. От всей души желаю тебе этого. Нам делить нечего. В беде мы друг другу подмога, всем скопом должны одолевать беду, должны и радость каждого считать своей радостью, испить ее, как пили нынче чай у тебя в доме. А теперь нам пора уходить. Трудись, успеха тебе, до свидания. — Спасибо, Санджаке. Я вам всем тоже желаю успеха. Идите с богом. Спасибо, что пришли к нам в такой день, не посетуйте на угощенье, малое примите за большое.— Асеин пожал руку Санджару, потом попрощался с остальными. Санджар, держа в руке свой белый калпак, повернулся к Кутуйану: — Ну, Кутуйан-мирза, ты не хочешь со мной попрощаться? _ Кутуйан протянул старику маленькую ладошку: — До свидания, Санджар-ата. Вы очень хороший человек. Санджар забрал детскую руку в свою большую ладонь, помолчал, потом наклонился и несколько раз поцеловал мальчика. — Будь здоров, сирота. Будь здоров. 6 Тяжелое то было время для народа, но ведь ему и прежде довелось немало претерпеть от ханов-кровопийц, безжалостных и жестоких. Уцелели киргизы, выжил народ за счет стойкости своей, выносливости, мужества. Недаром считают они своим предком легендарного богатыря Манаса, недаром сложили сказания о девушке-воительнице Джаныл-Мирзе и о многих других героях, боровшихся за свободу и честь народа: о Джаныше, Баише, Эр Табылды, Курманбеке. Существовали ли они на самом деле, все эти богатыри? История ничего не говорит об этом, не сохранилось ни каменных памятников, ни рукописных свидетельств, но одно достоверно — боролся народ, сражался с захватчиками-угнетателями оружием и силой лучших своих сыновей и дочерей. Пришли иные времена — явились новые угнетатели, кокандские датхи-управите- ли, жадные, кичливые и драчливые беки. Они воздвигали крепости на самых больших, оживленных дорогах, и в каждой крепости сидели вооруженные до зубов конники-сарбазы. Много таких крепостей стояло на пограничных с киргизами землях, но мало-помалу появились они и на землях киргизов: Мерке, Аксу, Пишпек, который киргизы называли Бишкеком, Токмак… а там и в горах — Джумгал, Куртка. Кокандцы действовали хитро и осторожно, но бедноте от них сразу пришлось солоно, и обиду свою на притеснителей народ высказывал в песнях. Удел тяжелый выпал нам, киргизам, Великая беда теснится всюду. В силки попали, скованы железом, И в сорок саженей темницы всюду. Жестоки злодеяния кокандцев, Занесена судьбы десница всюду1. 1 Стихи в тексте романа здесь и дальше переведены А. Кафановым. ) Еще до того, как лег на киргизов гнет кокандских ханов, пережили они кровавое нашествие джунгарцев, пережили и нападение войска Кенесары, оставлявшего за собой полностью истребленные, испепеленные селения, кровью политые голые поля. Не щадили даже могил: разрывали их, сжигали кости погребенных… Простому люду не нужны и непонятны были и стремление к власти любой ценой, и высокомерное чванство, и непомерная жадность тупых правителей и их военачальников. Были бы крыша над головой, какое-никакое жилище, свой мирный очаг и свой достаток. Из-за богатства и власти кровь проливать? Это ведь и богу не угодно, как же так? Куда вы стремитесь, рабы божьи, и где остановитесь? Кокандские управители во имя своих интересов умело разжигали вражду между киргизскими племенами. Раздоры между племенами сарыбагыш и бугу дошли до кровопролития, племя у племени требовало виру за убитых, и, как всегда бывает в таких случаях, страдали не баи и не манапы, а бедные и обездоленные, те, кому хватает одной заботы: как прожить нынешний день и дотянуть до завтра, как с голоду не умереть. Бедняку и сытость — большой достаток, большего ему не надо. Худо, если нет ничего и неоткуда ждать помощи, хоть кричи, хоть плачь, хоть ложись да помирай… Помирать? Ох, не хочется, жизнь сладка. Сладка и дорога — всего дороже. Человек — так уж он, видно, устроен — не может не обижаться на судьбу, если она для него тяжела. Жалуется, томится про себя, а порой и не выдержит, заплачет. Ну и что? Надеешься на милость неба, ждешь, что господь-бог преподнесет тебе твою долю счастья? Не жди. Бог не станет учить тебя, как жить. Хоть землю рой — ему до тебя дела нет. Он существует лишь для того, чтобы ты ему поклонялся. Взять хотя бы того же бойкого Сары… Постой, когда это с ним случилась беда? После большого джута, в год змеи… Тогда весь род чонмурун до самых заморозков обитал в предгорье у Дон-Сая. Сары имел кое-какой скот, жил не хуже других, пас своих овечек. Надо же было, чтобы волки — пришлые, набежавшие откуда-то из иных мест,— не тронули многочисленные отары Бая, заполонившие и южные и северные склоны, а налетели на овец Сары и перерезали всех до одной. Горе Сары было безмерно. Он не находил себе места, метался без толку из стороны в сторону… Горько плакали дети и все гладили мордочки мертвых ягнят и овец. Беременная же на Сары рыдала в голос, прикрыв лицо полой безрукавки. День был морозный и туманный. Со всех сторон подходили по одному соседи и молча останавливались поодаль. — Откуда только свалилась на голову такая беда! — причитал Сары, обводя соседей покрасневшими от слез глазами и протягивая руки то к одному, то к другому.— Горе, горе мне, как его перенести, как выдержать? Отлучился за хворостом, и на тебе! Жена невольно подлила масла в огонь: — Собирались гнать на базар, обменять на какую-нибудь корову, детям-то надо что-то есть… Наголодаются теперь, бедные мои! Асеин, который до того стоял молча, собирался было что- то сказать в утешение, но только рот открыл, как увидел, что с пригорка спускаются несколько человек верховых. Впереди ехал Саты-бий, высоко подняв голову. Конь под ним шел бодро и легко. На голове у Саты-бия богатая шапка из меха чернобурки, одет он был в большую шубу с черным воротником, отороченную черным по рукавам и подолу. Всадники остановились неподалеку. Все собравшиеся приветствовали Саты-бия. Тот на приветствие не ответил. — Что случилось? — спросил. — Волки проклятые… разве не видите…— Сары дрожащей рукой указывал на мертвых животных.— Всех уничтожили, ни одной не оставили. Саты-бий усмехнулся и согнутой пополам камчой уперся в бок. — «Разве не видите»! — передразнил он.— Поистине, на глупую голову все несчастья! Почему ты не договорился с кем-нибудь караулить по очереди? Вот и получай теперь по заслугам! Сары от неожиданности раскрыл рот и смотрел на Саты- бия, моргая глазами. Его жена, не зная, верить ли ушам своим, опомнилась, однако, первой. — Что вы сказали, аке? — спросила она. — За какие грехи вы считаете своего младшего брата1 достойным такой кары? — Эй, ты! — прикрикнул на женщину один из спутников бия, желая напомнить ей, чтобы знала свое место и не смела возражать самому Саты. Саты-бий медленно и величественным жестом простер вперед руку. 1 В роду и племени все считались родственниками. Называя своего муша «младшим братом» Саты-бия, женщина подчеркивает этим его невысокое положение в родовой иерархии. — Тихо, не шумите,— сказал он и всем корпусом повернулся к женщине.— Ты чья жена? — Известно чья,— вмешался в разговор Асеин.— Жена Сары. — А, вот оно как! — Саты вздернул брови, смачно сплюнул.— Ну тогда ладно, ей можно. Отвечу тебе, невестушка, вот как: правда речи не испортит, хоть иной раз глаза колет. Я сказал, что думаю, но придумал это не я. Так у нас исстари ведется. Мы не умней наших предков, нам у них надо учиться. Получили вы по заслугам. Почему волки не тронули скот у других? А только у вас? Нет, дочь моя, меня винить не за что. Ты не права. — Аке! — Замолчи! — Сары отодвинул жену рукой и упал на колени перед бием.— Сатыке, родной! Простите нас. Мы чтим вас, вы это знаете, и я в мыслях не имел ничего худого. Случилось несчастье. У нас дети малые, куда я их дену, чем стану кормить? Помогите бедняку! Все замерли, ожидая ответа Саты. Тот не спеша пригладил тощую козлиную бородку, улыбнулся. «Слава богу,— решили все,— принял слова Сары по-доброму. Ну как же, разумный человек, не может он отказать в помощи бедняку, который молит его на коленях. Уж, наверное, пожалует ему какую-никакую животину, может, даже корову…» Ошиблись в расчете. — Ай, Сары, встань! Я не господь-бог, незачем падать передо мной на колени. Нынче добро с неба не валится. Каждому свое, и каждый за себя. Что ты про детей толкуешь: «Куда я их дену?» При тебе останутся, тебе о них заботиться. Пусть несут свою судьбу, какая бы она ни была. Все так же улыбаясь, Саты слегка подхлестнул коня по шее и двинулся прочь. Его спутники тронулись следом. Сары поднялся на ноги, жалкий, съежившийся. Глаза опустил в землю. Первым подошел к нему Асеин. Их окружили остальные. — Саке, что поделаешь, так уж вышло.— Асеин положил руку на плечо Сары.— Беда может с каждым случиться, не отчаивайся. Найдется пропитание, не пропадешь. Мы-то на что? Я… — Дам тебе ягненка,— перебил его кто-то. — Мы как-никак соседи, Саке! — подхватил другой.—' Сам знаешь, у меня единственная корова, но и мы от людей не отстанем, будет от нас твоим детям кислое молоко. — И я помогу… приведем тебе дойную козу. Сары приободрился. — Спасибо, родные. Что я еще могу сказать? Спасибо великое вам, бог вас вознаградит за доброе дело. Асеин снова потрепал Сары по плечу: — Ничего. Одна у человека надежда — свой народ. Мы тебя в беде не оставим. Бедность не порок, тут почти все бедняки. Перебиваемся как-то, однако. Тяжело, конечно, тянуться из последнего. Ладно… из нынешнего урожая дам тебе семян. Поле обработать поможем всем скопом, об этом не беспокойся. Одно тебе скажу, Саке: будь трудолюбив. Негоже бедняку лежать на боку. Негоже… Ну, договорились? 7 С тех пор много, ох, много воды утекло… Сары живет по соседству с Санджаром. Оба не слишком зажиточны, но ничего, на пропитание хватает. Сары оказался молодцом, оправдал и слова Асеина, сказанные в тяжелую минуту, и помощь соседей. Мучился поначалу, работа в поле незнакомая, трудная, но что поделаешь, нужда всему научит. Привык. И дом поставил с двускатной крышей. Амбар для зерна, навес для дров и прочие хозяйственные постройки у него есть. Поневоле стал мастером, а как иначе? Но как был Сары чудаковат, так и остался. Асеин, припоминая некоторые его поступки, только посмеивается. К примеру, вчера было… Притрусил Сары на своем плохоньком гнедом коняге, у которого даже хвост и грива какие-то облезлые. Асеин уже закончил распахивать участок на уступе и с прошлой недели подымал настоящую целину. Помогали ему Казат и Кутуйан. Сары еще издали закричал: — Асаке, ты здесь? Асеин обернулся: не случилось ли чего? Казат и Кутуйан тоже головы повернули, глядят на Сары. Тот подъехал близко, поздоровался: — Салам алейкум! — Алейкум салам! — отвечал Асеин.— Все в порядке или случилось что? — Случилось не случилось, а кое-что есть. — Ну? Сары спешился, снял с головы приплюснутую потрепанную шапку и уставился на Асеина. Асеин начинал сердиться. — Да что ты, в конце концов, в здравом уме или нет? Сары продолжал смотреть на него тусклыми, выцветшими глазками, мигая совсем по-совиному, и только покачивал головой — видно, хотел, чтобы его подольше упрашивали. — Да ну тебя, говори, зачем приехал? — С тебя причитается за радостное известие!1 — Ну, говори дальше, какое известие-то? — На рассвете коза у меня разродилась. Козлика принесла, единственного. — Ах, чтоб тебе! — Асеин расхохотался.— Вот уж событие так событие! Козлик, да еще единственный! — Отсмеявшись, он продолжал: — Ну, Сары, ты у нас… Прямо не человек, а загадка. Состарился, что ли. Сары не согласился: — Сам ты состарился, а мне еще пятидесяти нет. — Ладно, иди присядь. Сары закинул повод коня на седло и присел на землю у края пашни. — Ну-ка, ребятки, принесите похлебку.— Асеин устроился рядом с приятелем. Сары положил камчу возле себя и речь повел степенно: — Да, Асеке, ты правду сказал, годы они и есть годы. В молодости, бывало, и не думаешь, голоден ты или сыт, хорошая на тебе одежда или драная. Ни забот ни хлопот, дела нет ни до чего, только бы веселиться да радоваться. А нынче… Он не успел закончить, как появились мальчики с похлебкой в деревянном ведерке. Казат, как старший, поздоровался первым и наклонил ведерко. Поздоровался и Кутуйан и поставил перед гостем темную деревянную пиалку. — Вам, наверное, пить хочется, Сары-байке2, давайте я вам налью. — Налей, милый, налей, спасибо, ты у нас молодчина. Сары в охотку проглотил две пиалки подряд и вернулся к прерванному разговору: — Да-а, молодость, молодость! — вздохнул он.— Ее не воротишь, а? В душе-то я, скажем, еще не старик, так бы и разошелся, да нет, не выходит. — Куда там! — Асеин покачал головой и задумался.— Но как бы то ни было, жить надо…— Он вздохнул.— Ну, так что ты? 1 По обычаю, тому, кто сообщил радостное известие, полагается подарок — суюнчи. 2 Б а й к е — принятое на севере Киргизии обращение к старшему. Да вот приехал к тебе, Асеке. — Вижу, что приехал. Слыхал и про твою радость. Сары откашлялся раз, потом другой. Улыбнулся: — Это правда. Родила коза козлика, одного-единственного. А прежде все приносила двойни. — Видно, так суждено. — Скорей всего. Асеин поднял брови. — Ты скажи, как дела у тебя? — спросил он.— Некогда мне самому к тебе наведаться. Соседи-то как, заканчивают пахать? — Не знаю, как Санджар, а все прочие уже больше половины вспахали. — А ты? — Мне, будь оно неладно, много еще осталось. Соха никуда не годится, старье эдакое. Да еще нынче с утра сошник о камень ударился, так она, можно сказать, вся рассыпалась. Помоги наладить, без тебя у меня ничего не получается.— Сары поднял с земли камчу и рассмеялся.— Вот тебе и суюнчи! — Вот оно что… Да, если о камень… тут работы много. Скреплять надо умеючи, ты, глядишь, и вправду не справишься с этим. — Куда мне! Я первым долгом к тебе. — Понятно. Ладно, привози, попробуем наладить. Я, видишь, тоже в работе замаялся, ребята еще несмышленыши. Асеин встал. Целину подымать — дело особое. С полем на уступе он так не мучился. Известно, пахал тут и раньше, земля мягкая. Начал почти неделю, ну пять дней назад, а сделано всего ничего. Семена-то Асеин рассчитывал еще на три, а то и четыре таких полосы. Земля каменная, как тут успеть? И Таргыл, и выпрошенные у Бая волы устают быстро, совсем отощали от непосильной работы. Особенно Таргыл — одни мослы да ребра торчат. Пока дотащится с одного конца борозды до другого, весь пеной покроется. Кутуйану чудится, что Таргыл даже стонет, когда его погоняешь. Мальчику очень жаль животное. Вначале Кутуйану нравилось участвовать в пахоте. Еще бы! Сидит он у Таргыла на спине, помахивает камчой, покрикивает, перекликается с Казатом: «Эй, Казат, подгоняй передних, чу, чу!» То и дело оглядываясь на Асеина, Кутуйан любуется им. Как он плуг ведет! На голове черный малахай. Грудь нараспашку, обнаженные до локтя сильные руки оплетены вздувшимися от напряжения жилами. Густые, кустистые брови то подымаются вверх, то нависают на самые глаза, рот крепко сжат. Но больше всего нравится Кутуйану борода Асеина-ата. Седые волосы в ней перемежаются с темными, она раскинулась во всю грудь, ветер треплет ее и забрасывает легкие пушистые пряди Асеину через плечо, но он на это не обращает внимания, увлеченный трудом, работой, от которой лицо у старика горит; Асеин особенной, ласковой улыбкой встречает брызнувшие из-за гор лучи великого светила. Работает он молча, пристально следит за тем, как отваливаются вправо от лемеха пласты земли с зеленой травой, то и дело очищает плуг и шагает вперед своей обычной уверенной поступью. Не человек, а прямо целая гора, так кажется Кутуйану. Но на самом-то деле у Асеина сила уже не та. Он по- стариковски отощал, плечи опустились… В молодые годы не таким он был, да ведь от возраста не убежишь, не спрячешься. Вон погляди-ка: торчат на лице обтянутые кожей скулы да нос, вот и весь вид. Мало-помалу, один за другим уходят из жизни друзья-сверстники, тоскливо от этого, тяжко на душе, становишься обидчив, как ребенок, упрям, слезлив. Асеин старается не поддаваться старости, но чувствует, что все-таки одолевает его она. Бывает, возьмет он свой комуз, выйдет на пригорок подле мельницы, станет там, глядит на затянутую дымкой Чуйскую долину, долго глядит, будто ищет чего-то. И потихоньку напевает, только не так, как раньше, по-другому. Голос то дрожит, то тянет одну мелодию, то срывается, замирает. Кутуйан не понимает, в чем дело. Он смотрит в ту же сторону, что и Асеин-ата. Бескрайний простор, широкая степь. Раскинуты по ней серыми пятнышками жилища бедняков, темнеют распаханные участки земли. Кутуйан оборачивается к Асеину-ата, но тот его не замечает. Тянет и тянет жалобную песню, которая так и называется «Жалоба»: О, этот бренный мир, юдоль печали! Куда ни поглядишь — везде мертво. Вся радость мира этого едва ли Искупит все страдания его. Был человек и вот уже как не был. Попробуй всех умерших помяни! Ушли, вперив глаза пустые в небо, Пустые горсти сжав, ушли они… О, этот бренный мир, юдоль печали… Песен у Асеина-ата великое множество. Он поет и о солнце в небе, и о луне, и о бегущей воде. Поет о справедливости, о судьбе человека, оплакивает эту судьбу, оплакивает старость. От кого он научился всем этим песням? Наверное, ни от кого — сам все сочиняет. Ведь он никогда не повторяет то, что пел однажды. Смысл вроде бы тот же, а слова другие, и мелодия другая. Совсем другая. Когда Асеин поет, Кутуйан замирает и старается не пропустить ни слова. Он мог бы слушать без конца — пускай зайдет солнце, наступит ночь, луна тихо засияет на небосводе… Потом пусть скроется и она, и снова настанет день. Кутуйану ни до чего нет дела, кроме удивительного мира, который оживает в песнях Асеина. Да, удивительного… Кутуйану и сам Асеин кажется удивительным и необыкновенным. Хранителем несметных сокровищ. Асеин все знает, все умеет… Почему же он не такой богатый, как Бай? Не такой именитый, как Саты-бий? Почему до самой старости должен он изнурять себя тяжким трудом? …Вскоре после ухода Сары пошел дождь, да какой — прямо ливень. Асеин досадовал: надо же как полил, не удалось пройти еще хоть пару загонов… Старик окликнул ребят: — Эй, распрягайте-ка, освободите ремни, да бегите сюда.— Он перевернул плуг.— Теперь уже не поработаешь, скользко… Ну, живей, живей! Тем временем прибежала Мээркан с пустыми сухими мешками. — Аке, да вы так совсем промокнете! Нате, накройтесь.— Она протянула Асеину мешок, а два другие отдала ребятам. С оглушительным треском раскатился