Темные воды

Иден Темные воды

OCR Roland; SpellCheck Леся «Темные воды»: Терра; Москва; 2000 ISBN 5-273-00137-4

Аннотация

В Англии многие дома и поместья имеют имена собственные. «Темные воды» — так называется усадьба, в которой происходят удивительные и странные вещи…

Дороти Иден Темные воды

1

Когда улетучился клубящийся дым паровоза, в памяти Фанни навеки запечатлелась эта маленькая группа — необычная фигура китаянки в ее черных брюках и блузке с высоким воротником и двое детей в причудливо старомодной одежде: девочка с черными волосами, тонкие ноги которой виднелись из-под панталон, а глаза напряженно всматривались в Фанни, и мальчик помладше, неожиданно белокурый, с мечтательными и растерянными глазами. Дым все еще клубился, затем исчез совсем, и стала заметна высокая темная фигура мужчины. Она сразу поняла, что этот человек имеет к ним прямое отношение, хотя он стоял несколько поодаль. Он смотрел на нее очень пристально, отметив эффект, который на молодую леди, очевидно богатую и хорошо одетую, произвели морщинистое чужестранное лицо няни и двое похожих на сирот детей. На мгновение в ее памяти, как изображение внутри пузыря, яркое, но неустойчивое, возник образ Даркуотера: потускневший розовый дом со множеством дымовых труб, подстриженный газон, деревья, тяжелые от летней зелени, бродящие по саду павлины, отдаленный блеск озера. Это маленькое трио не укладывалось в общую картину. Инстинктивно она поняла, что они всегда будут там чужими и нежеланными. И все же Фанни почувствовала мгновенный порыв схватить детей в свои объятия и сказать: «Не бойтесь. Со мной вы в безопасности» В безопасности… Было ясно, что прохладный серый летний день, шипение пара, суета оживленного лондонского железнодорожного вокзала и постоянные клубы дыма таили в себе неясную угрозу для детей, только что прибывших из другого мира. Она не могла с уверенностью определить, был ли наблюдавший за ними мужчина частью этой угрозы. Расстроенная, ощущая одновременно гнев и огорчение, она поняла лишь, что, начиная с этой минуты, ее жизнь должна измениться и что ей придется следовать курсом, совершенно отличным от того, который она с такой надеждой намечала, когда укладывала свой чемодан в Даркуотере.

2

На дно чемодана Фанни положила свои скромные украшения и серебряный медальон, который открывался, чтобы хранить в нем миниатюрный портрет или локон любимых волос. Он был пуст, и Фанни едва ли знала, зачем она его хранила, так как было маловероятно, что он когда-нибудь будет что-нибудь содержать. У нее осталось лишь ожерелье из искусственно выращенного жемчуга, колечко с такими же жемчужинами и гранатами и золотая брошь, принадлежавшая ее матери. Фанни не знала, что случилось с ее остальными драгоценностями, если, конечно, мать не была слишком бедна, чтобы иметь их. Ее мать приехала из Ирландии, а ирландцы не славятся своим богатством. Говорили, что она была красива, но для отца это был неразумный брак. Ему следовало жениться на богатой наследнице. Она же не только была бедной, но еще и слишком хрупкой, чтобы пережить рождение ребенка. Ее звали Франческа. Это имя перешло от нее к Фанни вместе с голубыми глазами и черными волосами. И ее жизнью. Этот бесценный дар и был главной причиной тайных планов, которые строила Фанни в настоящее время. Она должна была использовать с максимальной пользой то, что досталось ей такой дорогой ценой. Поверх потертого сафьянового футляра для бижутерии она положила свое белье, два полных комплекта. Конечно, уложить для нее чемодан могла бы и Дора, но в доме не поощрялось, чтобы Фанни отдавала распоряжения слугам. На этот счет существовало молчаливое соглашение между тетей Луизой и ею. Хотя Дора, которая только недавно была допущена в комнаты верхнего этажа, обожала мисс Фанни и выполнила бы любую ее просьбу, даже рискуя вызвать неодобрение Ханны. Однако в данном случае Фанни предпочитала выполнить эту работу сама. Она не могла позволить даже верной Доре увидеть, что для однодневной поездки в Лондон она берет по два комплекта всего белья, а также и летнее, и зимнее платья. Девушка вся пылала от возбуждения. С тех пор как ее кузен Джордж вернулся после ранения домой из Крыма, она с нетерпением ждала этой возможности. Она строила и отбрасывала множество планов, но этот шанс появился совершенно неожиданно. Она просто обязана была его использовать. Ей буквально кусок в горло не лез за завтраком этим утром, и пришлось объявить, что предстоящее путешествие на поезде и визит в Лондон были для нее таким большим приключением, не говоря уже о встрече новых кузенов, бедных малышей, которые приехали с самого края света. Так что остальным членам семьи пришлось без нее с удовольствием взяться за блюда, стоящие на буфете. Дядя Эдгар снисходительно улыбнулся ее словам, но тетя Луиза поджала губы, не из презрения к наивному возбуждению Фанни, а при мысли о вновь прибывающих. Тетя Луиза никогда не любила детей, которые не были ее собственными. Сама Фанни сделала это открытие в самом нежном и уязвимом возрасте, в три года. В основном за столом говорил Джордж. — Фанни выглядит чертовски хорошенькой, когда она возбуждена, — громогласно объявил он. — Не так ли? Чертовски хорошенькой. Его глаза, обычно почти отсутствующие, были прикованы к ее лицу достаточно долго, чтобы смутить девушку. Тетя Луиза резко сказала: — Не забудь о времени, Джордж. Мистер Маггс придет в девять, чтобы заняться твоим лечением. — Да, мама, — мягко ответил Джордж, не сводя горящих глаз с Фанни. Доктора говорили, что от ранения в голову, полученного им при Балаклаве, он в конце концов оправится. Возможно, они просто не решались сказать его родителям что-либо иное. Все, что Фанни знала, так это то, что высокомерное презрение, с которым он прежде относился к ней, и мелкие садистские выходки, которые он позволял себе раньше, после его возвращения превратились в приставания, вызывающие у нее боль и замешательство. Если когда-то она игнорировала его, то теперь слегка боялась. Это была еще одна причина, вызвавшая у нее желание сбежать отсюда. Еще очень давно она просила дядю Эдгара позволить ей взяться за какую-нибудь работу, она была молодой и деятельной девушкой, у нее не было шансов Амелии удачно выйти замуж, если ей это вообще могло удастся, и, самое главное, она скучала. Фанни отказывалась быть довольной жизнью, полной банальностей и надуманных занятий. Дядя Эдгар был шокирован этой просьбой и стал тверже алмаза. Чтобы кто-то из семейства Давенпорт пошел в услужение? Но, самое главное, она была его подопечной, сироткой, доверенной ему бедным кузеном Эдуардом. Он принял на себя эту святую обязанность и будет ее выполнять до самого своего смертного часа. — В этом доме вам тоже будет чем заняться, — решительно сказал он. Фанни это знала. Бегать, выполняя поручения тети Луизы и Амелии, шить белье вместе с Ханной, потому что шила она достаточно аккуратно, читать старой леди Арабелле, кормить крикливых павлинов, играть и петь для дяди Эдгара в те вечера, когда ему хотелось немного музыки. В этом доме она была марионеткой, которую дергали и так и этак. Марионеткой, вечно зависимой, вечно благодарной… Благодарность может обернуться горечью, подумала Фанни, укладывая последний предмет одежды. На самом же деле она отличалась от других настолько, что вовсе не чувствовала никакой благодарности. Не ее виной было, что мать умерла при ее рождении, а отец заболел чахоткой, которая унесла его прежде, чем ей исполнилось три года. А у дяди Эдгара и тети Луизы было так много всего. Огромный дом, сады, озеро и парк, а вдобавок к этому, еще и маленькая деревня, где все с уважением снимали перед ними шапки, церковь и даже священник. Однако маленькая испуганная девочка, приехавшая сюда после жаркого солнца итальянской Ривьеры, куда уехал умирать ее отец, не выказывала им особой благодарности. Возможно, именно эта ее вызывающая независимость более всего определила враждебность тети Луизы. Фанни посмотрела на свое отражение в наклонном зеркале на туалетном столике. В этот момент возбуждение придало ей румянец и ее темно-голубые глаза заблестели. Несмотря на невзрачность серого поплинового платья, она выглядела просто прелестной. У нее была высокая стройная шея и талия, которой горько завидовала Амелия. Ее иссиня-черные волосы, гладкие и роскошные, придавали ей, как говорила Амелия, «иностранный вид». Английские же мужчины любят исключительно светловолосых женщин. И тетя Луиза полагала, что Фанни смотрела на всех них чересчур смело и прямо. В отличие от нее Амелия знала, как красиво опустить свои длинные светлые ресницы. Не то чтобы у Фанни не было своих длинных ресниц. Но домочадцы полагали, что пользоваться ими она должна с подобающей приживалке скромностью. Ей следовало помнить о своем положении… Впрочем, до тех пор, пока она оставалась в Даркуотере, она никогда не смогла бы забыть о своем положении. Но она продолжала смотреть на людей прямо. У нее не было желания ни с кем заниматься флиртом, хотя она и пользовалась успехом рядом с вечно хихикающей Амелией. Иногда это ей было даже приятно, но, в конце концов, молодые люди открывали для себя, что наследницей имения была все же пухленькая Амелия, и в их отношении к Фанни появлялась многозначительная прохлада. Фанни презирала их всех. Когда-нибудь она встретит мужчину, для которого деньги имеют второстепенное значение. Но нет, подсказывала ей интуиция, пока она остается в Даркуотере… Раздался стук в дверь, и, прежде чем она успела что-нибудь сказать, в комнату ворвалась Амелия. — Послушайте, Фанни, — затараторила она громко, — вы уже закончили собираться? Папа хочет поговорить с вами в библиотеке, когда вы будете готовы. Я в самом деле думаю, что ему следовало бы разрешить мне поехать с вами. — Может быть, вам хотелось бы поехать вместо меня? — холодно осведомилась Фанни. Амелия, надувшись, бросилась в кресло. — Вот еще! И нянчиться с двумя маленькими сопляками? — Да, именно этим я и собираюсь заняться. Круглое, розовое с белым лицо Амелии, слишком полное и уже чем-то похожее на лицо отца, осталось беззаботным. Ее в этой жизни никогда не интересовала ничья точка зрения, кроме ее собственной. — О, это же другое дело, не так ли? Но вы могли бы заодно сделать кое-какие покупки для дома. В любом случае, привезите мне французскую ленту. Ладно? Чтобы она подходила к моей розовой шляпке. — Если у меня будет на это время и вы дадите мне денег. — О, дорогая моя, но я уже истратила все свои карманные деньги, — с немым укором во взгляде воскликнула Амелия. — Увы, — ответила Фанни, — у меня таковых и вовсе никогда не было. — Надо будет попросить у паны, — мрачно решила Амелия. — То-то он опять разворчится. — Он не откажет вам. — Ну что же, в конце концов, на то он и мой папа, — отметила Амелия. — Если бы ваш был жив, я думаю, он тоже был бы рад купить вам французские ленты и обеспечить вам достойное приданое. Фанни, как вы думаете, кто женится на вас? Вопрос этот больно уколол девушку. — Тот, кто полюбит меня, — спокойно ответила Фанни. — Да, но кто это будет? Я имею в виду, без приданого… — Я не собираюсь продавать себя. Амелия вскочила, ее щеки порозовели. — Фи, как вам не стыдно говорить гадости. Вы имеете в виду, что мужчины предпочитают меня вам только потому, что я богата. Другими словами, что я продаю себя. Фанни, ничего не говоря, прямо посмотрела на нее. Глаза Амелии засверкали от гнева и оскорбленной гордости. — Очень хорошо, можете гордиться тем, что у вас объем талии восемнадцать дюймов, но мама говорит, что мужчины предпочитают, чтобы женщины не были слишком худыми. — Ее глаза прошлись но чудесным очертаниям груди Фанни и снова опустились. Она по-детски топнула ногой. — Фанни, вы обиделись. Очень хорошо. Извините, что я спросила, кто на вас женится. Этот вопрос, конечно, может ранить. Но вы не в силах изменить общественных предрассудков, а иметь приданое очень важно, что бы вы ни говорили. Впрочем, я уверена, когда-нибудь вы найдете себе подходящую пару. Только осталось не так много времени, не так ли? Этим Амелия намекнула на то, что Фанни шел двадцать первый год. Фанни предпочла неправильно понять ее. — Совершенно верно. Его почти уже не осталось, и мне нужно увидеть дядю Эдгара в библиотеке, прежде чем я уеду. — Я имею в виду другое время, но суть не в этом. — К Амелии вернулось ее добродушие. — Как вы думаете, что-нибудь серьезно изменится оттого, что эти дети будут находиться в доме? Мама говорит, что да, но папа считает, что, если они не будут у всех на виду, то мы едва ли заметим, что они здесь. И, в любом случае, как он мог отказаться принять детей своего брата? Это ужасно хорошо, что папа так великодушен, не так ли? Сначала получить в качестве подопечной вас, а теперь этих двоих. И они едут из такой дали, из самого Китая. Мама боится… — Боится чего? — спросила Фанни, так как Амелия колебалась. — Мы просто не знаем, на ком дядя Оливер женился в Шанхае. Разве это не было бы ужасно… — Если бы дети оказались китайцами? Глаза Амелии стали круглыми от возмущения. — Они не могут быть ими совсем, так как дядя Оливер не китаец. Но они могут быть… э-э-э… полукровками, и, даже если это так, мама и пана настаивают, что они будут по воскресеньям вместе с нами ходить в церковь. Представьте себе нас — рядом с кузенами цвета слоновой кости! Амелия начала хихикать, но все еще была взволнована. Прочитать ее мысли было достаточно легко. Она размышляла, способно ли даже значительное приданое оградить ее от такого скандала. — Мама полагает, что дядя Оливер и его жена создали нам целую кучу неудобств, когда умерли из-за этой эпидемии тифа, — продолжала Амелия. — Но дяде Оливеру всегда не везло, и я думаю, что это, так сказать, самая высшая точка. — Ваш отец должен был быть рад, когда он решил уехать на Восток двадцать лет тому назад и не вернулся обратно. — Должен был, — искренним голосом сказала Амелия. — Дорогой папа, он такой респектабельный. Я полагаю, что в случае с дядей Оливером дело было не только в деньгах, но и, — она понизила голос, — в женщинах! Вот почему мама говорит, что эти дети могут оказаться кем угодно. Фанни пыталась вспомнить этот далекий день, когда она, совсем еще ребенком, совершила долгое и страшное путешествие в Даркуотер. Она помнила темные окутавшие ее складки одеяла, а позднее — странные пронзительные звуки, вызвавшие у нее волну слез, но они оказались всего лишь криками элегантных и высокомерных павлинов на лужайке. Ведь и она тоже могла оказаться «кем угодно». — Они ваша собственная плоть и кровь, Амелия, — с упреком сказала она. — Ваш отец это прекрасно осознает. Как мне кажется, он единственный человек, который понимает это. Амелия рывком двинулась по комнате. Ей не мешало бы научиться ходить грациозно. — О, Фанни, не будьте такой праведной. Я знаю, в чем состоит мой долг, так же, как и папа, так же, как и вы. Но ведь это же будет жуткая тоска, придется всем-всем вокруг миллион раз рассказывать о бедных сиротках-кузенах и об их прибытии из Китая. «Как из Китая? Из самого Китая? Да-да, из самого что ни на есть раскитайского Китая!» — Она моментально разыграла эту воображаемую сценку. — И если у них окажутся косые глаза — что же, для меня это не так уж важно. Я не собираюсь позволять им ломать мою жизнь. Бедные малыши, думала Фанни. Никому они не нужны. На самом деле, даже дяде Эдгару. И она бессердечно собирается сбежать и заставить Ханну, которая должна сопровождать ее в Лондон, привезти их домой. Но нет, она должна, просто обязана воспользоваться этой возможностью! Если она не сделает это теперь, война в Крыму закончится, мисс Найтингейл уже не будут нужны помощницы, и у нее не будет другого выхода, как искать место гувернантки или компаньонки, причем оба эти места невозможно найти без рекомендаций, а уже одна мысль о том, что придется к кому-то обратиться за этим, вызывала отвращение. В Крыму она, по крайней мере, сможет выполнять достойную работу, и, возможно, встретит, наконец, человека, для которого чистота, горячее сердце, а также и немного красоты значат больше, чем земельная собственность, капитал и ценные бумаги. А дети ехали сюда со своей китайской няней, которой предстояло остаться с ними. О них следовало бы соответствующим образом позаботиться. — Фанни, вы даже не слушаете меня! — с обидой сказала Амелия. — Я слушала, и даже очень внимательно. Я просто подумала, как все мы пытаемся защитить нашу собственную жизнь. Бледно-голубые глаза Амелии, немного выпуклые, как у ее отца, расширились. — Но что именно нужно защищать вам? — Мое сердце бьется так же, как и ваше, — сухо сказала Фанни. Затем, так как ей все же нравилась Амелия, которая, хотя была и эгоистичной, и безразличной, и весьма пустоголовой, но у нее, но крайней мере, не было садистских наклонностей ее брата, она сказала успокаивающе: — Я уверена, что вы напрасно беспокоитесь. Дети будут оставаться наверху, в детской или в классной комнате. И вы едва ли будете видеть их. Амелия пожала плечами: — Да, я думаю, что все будет именно так. В конце концов, для чего существуют слуги? Но не оставайтесь в Лондоне ни минуты дольше, чем это будет необходимо. Пока вас не будет, мне придется читать бабушке. Вы же знаете, насколько я не выношу этого. И тетя Луиза, и дядя Эдгар были в библиотеке. Тетя Луиза ходила взад и вперед, словно после спора, в котором она, как обычно, потерпела поражение, так как ее губы были поджаты, а кончик крупного носа покраснел. Дядя Эдгар благожелательно смотрел на нее. Семейные споры, казалось, скорее забавляли его, чем вызывали гнев. Он редко выходил из себя, что приводило его жену в бешенство. Она сумела бы одержать верх над раздраженным человеком, но не могла справиться с несгибаемой и неподдающейся сталью, скрывающейся под мягким, приятным, шутливым и добродушным внешним видом ее мужа. Когда Фанни вошла, они оба повернулись. Дядя Эдгар сразу удивленно сказал: — Мое дорогое дитя, почему вы выглядите так неряшливо? Мы не думали, что вы можете отправиться в путешествие в этой одежде. Фанни скрупулезно решила оставить дома свое отделанное мехом пальто, шелковое платье в полоску и темно-синюю шляпку с бархатными лентами. Это были лучшие предметы ее скудного гардероба, не хуже того, что носили Амелия или тетя Луиза. Она считала, что они все еще принадлежали дяде Эдгару, и в любом случае, в ее новых обстоятельствах она не смогла бы ими пользоваться. — Я думала, что для путешествия поездом, в пыли и грязи… — робко промямлила она. — Что ж очень разумно и предусмотрительно, — сказала тетя Луиза. Дядя Эдгар покачал головой. — Напротив, Луиза, дорогая моя, это совершенно неправильно. Фанни в дороге представляет меня. А значит должна выглядеть самым лучшим образом, во всяком случае, мы всегда хотели, чтобы она хорошо выглядела. Хотели, когда замечали ее, подумала Фанни. У него была любопытная манера видеть ее, а, вероятно, также и всех членов своей семьи, глазами посторонних. Свое выцветшее и потрепанное домашнее платье она могла носить целую неделю без замечаний, но если только ожидались посетители или, еще существеннее, она следовала за семейной процессией в церковь воскресным утром, на ней должна была быть дорогая и модная одежда. И все это для того, чтобы люди могли сказать, что Эдгар Давенпорт чрезвычайно щедр но отношению к своей бедной племяннице. Правда, только в самые мрачные моменты жизни Фанни действительно верила в это последнее утверждение. Дядя Эдгар на самом деле был справедливым и добрым человеком, просто дома он был чрезмерно рассеянным. Он на самом деле не замечал, что члены его семьи делали или носили, если только они не привлекали к себе внимание. Большую часть дня он проводил в библиотеке со своей коллекцией марок, со своими учеными книгами, своей перепиской по благотворительным делам, за которой он пунктуально следил лично, и со своими комитетами. Он выглядел несколько эксцентричным со своей куполообразной лысеющей головой и остатками волос, которые когда-нибудь будут похожи на сверкающий серебром нимб, с его мягкими голубыми выпуклыми глазами и пухлогубым ртом. Дома он любил носить потертый бархатный смокинг винного цвета и экстравагантные жилеты. Поперек груди лежала тяжелая золотая цепочка от спрятанных в карманчике часов с музыкой. Иногда, когда он был настроен добродушно, он показывал детям, как они играют мелодию. Это нередко останавливало слезы и приступы раздражения. Фанни размышляла, 6удет ли их магическое действие использоваться в обращении с новыми детьми. Она надеялась, что да, так как если дядя Эдгар не будет добрым к ним, то кто же еще? — Пойдите наверх и переоденьтесь, — говорил в это время дядя Эдгар. — У вас достаточно времени. Карета заказана на половину двенадцатого. Поезд отправляется в двенадцать. Теперь точно повторите мне снова, что вы должны сделать. — Хорошо, дядя Эдгар, я должна взять кэб от станции до конторы пароходной компании и там осведомиться, прибыл ли корабль «Чайна Стар», как ожидалось, и с каким поездом приедут дети. Я должна также спросить, послан ли представитель компании встретить их и проводить до Лондона, а позднее соответственно вознаградить его. — Что значит соответственно? — Одну гинею, как вы предложили, дядя Эдгар. — Правильно, моя дорогая. Что дальше? — После того, как мы побываем в конторе и удостоверимся в правильности расписания, Ханна и я должны будем поехать в гостиницу и ждать. — Тоже правильно. Вот видите, Луиза, Фанни вполне способна справиться с этим делом. Это избавит вас от поездки, которая, я уверен, вам не но душе, а для меня ехать сейчас в Лондон совершенно невозможно. Я чересчур занят. У меня так много дел. — Слишком много, — едко сказала тетя Луиза. — Если бы вы проявляли чуть больше интереса к своему брату, когда вы оба были молодыми, мы сейчас не оказались бы в таком положении. — Я не думаю, что мое влияние могло бы остановить Оливера на пути порока, — серьезно сказал дядя Эдгар. — Он всегда был неуправляемым, даже будучи маленьким мальчиком. В любом случае я бы не стал рассматривать это дело как особую неприятность. Просто наша семья станет немного больше. Что из того? В этом доме достаточно пустых комнат. Это заставит прислугу держаться на должной высоте. — Детей нужно будет учить. — О, да. Вы имеете в виду проблему гувернантки. — Глаза дяди Эдгара мельком коснулись Фанни — так быстро, что она не была уверена, действительно ли он посмотрел на нее. — Что же, не нужно брать все барьеры сразу. И, в любом случае, моя дорогая, мы уже достаточно обсуждали этот вопрос. Оливер поручил детей моему попечению. У меня нет альтернативы, не так ли, даже если я бы хотел ее. А я, естественно, не хочу. Я буду рад этим бедняжкам. Он широко улыбнулся жене. И Фанни поняла, что он хотел видеть здесь этих незнакомых ему детей не более, чем хотел ее присутствия семнадцать лет тому назад. Но он был человеком принципов, и его беспокоило, что у него могут появиться мысли, далекие от милосердия и добродетели. Он старательно убеждал себя и жену в отсутствии их. Тетя Луиза встала в своей нервной властной манере. — Я не потерплю, чтобы надежды Амелни были разрушены. — Дорогая моя, что вы имеете в виду? — Вы обещали ей десять тысяч приданого. — Разве я предлагал уменьшить его? — Нет, но вы теперь так часто говорите о недостатке денег, а отныне появятся дополнительные расходы. Вы не можете отрицать этого. И еще одно, — тетя Луиза колебалась, прикусив губу, — стоит ли сообщать всем о прибытии детей, пока мы не увидим, на кого они похожи. Я имею в виду, предположим… Дядя Эдгар откинул назад голову и от души рассмеялся. — Вы имеете в виду, что малыши могут быть косоглазыми? Ну нет, не надейтесь на это нет ни малейшего шанса. Оливер, конечно, был дураком, но все же не до такой степени. — Откуда вы знаете? — едко спросила тетя Луиза. — Да потому, дьявол всё побери, что он урожденный Давенпорт! Рука дяди Эдгара коснулась грудного кармана. Выражение его лица изменилось. Распущенная жизнь его брата Оливера и неудачная догадка вылетели из головы, и он улыбался, предвкушая удовольствие. — Подойдите сюда, Фанни. Мы с вашей тетей хотели бы сделать вам небольшой подарок. Вы были с нами долroe время и оказали нам огромную помощь, не говоря уже об удовольствии быть с вами рядом. Фанни быстро взглянула на них. Выражение лица тети Луизы не изменилось. Она все еще раздраженно думала о неудобствах, связанных с необходимостью приютить этих незнакомых детей, прибывающих из Шанхая — или же она думала о неуместности каких-либо подарков для приживалки? Но дядя Эдгар улыбался и ждал реакции Фанни. Она прикусила губу. Каким бы ни был подарок, она не была уверена, что сможет принять его с радостью. — Посмотрите, — сказал дядя Эдгар, открывая маленькую красную сафьяновую коробочку. Драгоценность мерцала на красном бархате. Самообладание Фанни оставило ее, и она ахнула. — Но, дядя Эдгар! Тетя Луиза! Это слишком дорогая вещь! Дядя Эдгар взял кулон и качнул его на толстом указательном пальце. Это был голубой сапфир с бриллиантами на золотой филиграни. — Он принадлежал моей тете, — сказал дядя Эдгар. — Вашей двоюродной бабушке. Поэтому вы имеете на него такое же право, как и Амелия. Ведь вы думаете именно об этом, не так ли? Фанни снова молча посмотрела на тетю Луизу. Тетя Луиза произнесла своим резким голосом: — Не благодарите меня. Я лично считаю, что дядя портит вас. И только потому, что вы отправляетесь в короткое путешествие, представляющее для вас, без сомнения, огромное удовольствие и приятное волнение. Итак, все ожидают, что она возьмет на себя заботу о детях, когда они устроятся в Даркуотере. Тетя Луиза не могла сказать это более ясно. Она была полна негодования и смущения, так как ни в коем случае не собиралась возвращаться назад из Лондона. Поэтому как могла она принять такой ценный подарок? Фанни унаследовала от своей ирландской матери не только роскошные темные волосы, но и подвижный рот, верхняя губа которого выступала, когда была обижена или рассержена. Эта черта управлению не поддавалась. — Почему вы дарите его мне, дядя Эдгар? — настойчиво спросила она. Выражение дяди Эдгара оставалось насмешливым, доброжелательным, а отчасти загадочным. — Потому что мне это приятно. Вот так, просто. Ваша тетя думала, что следует подождать, пока вам не исполнится двадцать один год. Она не соглашалась с тем, что сейчас подходящий случай для такого подарка. Почему бы и нет? — сказал я — Фанни нам как дочь. Мы должны сделать для нее все, что можем. В конце концов, у нее нет ничего, кроме приятной внешности, чтобы найти себе мужа. Я не сомневаюсь, что этого вполне достаточно, но одна или две безделушки не помешают. Подойдите сюда, моя дорогая. Разрешите мне надеть его на вас. Некоторые люди рождены, подумала Фанни, чтобы давать, а другие — чтобы брать. Они не понимают друг друга. Она должна принять подарок с радостью, хотя худшего времени для этого нельзя было придумать. Момент для того, чтобы начать чувствовать благодарность, был неподходящим, так как ее целеустремленность могла ослабнуть. В любом случае, она могла оставить драгоценность здесь. Амелия с жадностью захватит ее и будет считать своей собственностью. Прикосновение пухлых, очень мягких рук дяди Эдгара к ее затылку вызвали ощущение мурашек на коже. Однажды, давным-давно, она почувствовала его руки на шее. Это было еще в очень раннем детстве. Она была насквозь мокрой после падения в озеро, и он, успокаивая ее, погладил ее кожу чуть пониже промокших волос. Она помнила, как задрожала тогда от страха и шока. Сапфир лег на ее горло, как прикосновение холодного кончика пальца. Тетя Луиза достаточно оттаяла, чтобы холодно улыбнуться и сказать: — Он очень идет вам, Фанни. Вы должны надеть его на бал в честь Амелии. — Да, тетя Луиза. Большое спасибо. Спасибо, дядя Эдгар. (А люди будут говорить: «Откуда у вас этот великолепный кулон? Ваш дядя? Ну разве он не самый щедрый человек в мире!»…) Но ее там не будет. Она будет далеко-далеко отсюда, в Крыму, в настоящем мире, где она сможет найти себя. Ресницы Фанни затрепетали, и дядя Эдгар радостно вскричал: — Смотрите! Она выглядит восхитительно. Разве не так, любовь моя? Он издал свой горловой смешок и потрепал жену по щеке. — Я надеюсь, что вы будете выглядеть так же великолепно, когда я в следующий раз подарю вам какую-нибудь драгоценность. А, моя дражайшая? — У него был игривый тон, который означал, что он в очень хорошем настроении. — Ну конечно же. Вы всегда хорошо выглядите в подобных случаях. Это одна из наиболее очаровательных и предсказуемых черт прекрасного пола. А теперь, Фанни, — его голос изменился и стал сугубо деловым. — У вас только пятнадцать минут, чтобы переодеться, прежде чем Трамбл будет ждать. Поэтому бегите и посмотрите, готова ли также и Ханна.

3

Даркуотер… Это название произошло из-за особо темного цвета воды во рву, который окружал дом в прошлом веке. Коричневая почва и низкое серое небо заставляли воду казаться черной. Теперь ров был осушен и лужайка на склоне стала зеленой и невинной, но озеро, блестевшее за тисами и каштанами, имело ту же склонность в пасмурный день превращаться в черный мрамор. Подъемный мост исчез, но фасад из потемневшего кирпича времен Елизаветы, стрельчатые окна и витые дымовые трубы остались. В начале века была проведена основательная реставрация, в доме же еще сохранились огромные печи, винтовые лестницы, великолепные резные дубовые потолки, потемневшие от времени, и небольшие хоры для оркестра, нависшие над длинной столовой. Всего в доме было двадцать спален, не считая помещений для слуг в мансарде. Дом и парк лежали в плавном углублении между холмами. Только из верхних окон были видны заросли вереска. Ветер поверх них дул в дом, который всегда был полон сквозняков и старинных скрипучих звуков. Только в летнее время место выглядело привлекательным. Тогда побитые и искривленные дубы были покрыты зелеными листьями, желтые ирисы качались у берега озера и в воде отражались проходящие облака. Солнце светило через стрельчатые окна дома, и голос ветра терял воющие отзвуки. В комнатах первого этажа стоял старый-старый запах, пропитавший стены, запах ароматической смеси, пчелиного воска, древесного дыма и роз. Тепло солнца усиливало его. Летом Даркуотер был красив. Казалось, что тогда в нем жили более счастливые духи, возможно, именно летние духи. Зимой картина менялась. Сады и парк были безжизненными, голыми и сраженными. Тучи и туман висели около земли. Китайский павильон у озера, построенный тем же Давенпортом, который реставрировал дом — красная и золотая краска его облупилась и потускнела с годами, — выглядел варварским и совершенно чужим. Ветер бил в окна, и тяжелые шторы все время медленно колыхались. В большом камине холла бревна горели день и ночь, и нужно было поддерживать огонь в жилых комнатах и спальнях. С опущенными шторами и зажженными лампами комнаты приобретали уют, который обманывал всех, кроме наиболее чувствительных. Нервные служанки могли пролить воду или рассыпать уголь в коридоре из-за вздувшейся шторы или послышавшегося крика. А иногда это были дети, которые в сумерках боялись длинных коридоров и вскрикивали, если сквозняк тушил свечу. Амелия обычно цеплялась за юбки Фанни. Сама Фанни вспоминала, как когда-то она сделала неправильный поворот и, вместо того чтобы открыть дверь своей спальни, оказалась в совершенно незнакомой комнате с четырьмя столбами, пологом над кроватью и чем-то темным в постели. Она всхлипывала от страха, когда служанка нашла ее. — Это ваша вина, мисс Фанни! Нельзя так убегать вперед, думая что вы умнее всех. — Там есть кто-то в… в постели, — заикаясь, проговорила Фанни. Служанка высоко подняла свечу. Ее мерцающий свет упал на пышное покрывало и длинную подушку. Постель была пуста. — Вы видите! Там никого нет. Эту комнату уже целую вечность не использовали. По крайней мере, с тех пор как я здесь. Надо быть совершенно глупой девочкой, чтобы так испугаться. Но маленькая служанка, ростом лишь немного выше Фанни, и сама была испугана. Фанни поняла это по тому, как дрожал подсвечник в ее руке. Они заторопились назад по коридору, с правильным поворотом к комнате Фанни. Маленькая и узкая, она расположилась рядом с комнатой Амелии и детской. Именно тогда Фанни начала в шуме ветра слышать посторонние звуки, голоса, смех, иногда даже шаги. Отчасти это была вина леди Арабеллы, которая нередко рассказывала детям перед сном неподходящие истории. Обычно она начинала невинную волшебную сказку, а затем, когда внимание троих детей уже было захвачено, рассказ понемногу становился неописуемо зловещим, тем более что сама леди Арабелла оставалась такой же полной и уютной на вид. Только в ее глазах было заметно непонятное ликование. Это были волчьи глаза, высматривающие подходящую голову овечки. Амелия обычно начинала хныкать, и ее приходилось утешать леденцами. Фанни никогда не плакала. Однажды она просто закрыла уши пальцами, и леди Арабелла засмеялась с чем-то вроде легкого удовлетворения. Но большей частью Фанни увлекалась и зачарованно слушала. Она не всегда могла съесть после этого свой леденец и клала его в карман передника, чтобы насладиться им в более спокойное время. Конечно, Джордж, как старший и мальчик, никогда не показывал нервности или страха, но было примечательно, что теперь, в расстроенном состоянии здоровья, ночью у него бывали кошмары, он кричал, но ему чудилось не нападение казаков, а человеческая голова под невинной коркой пирога или выходящая из гардероба и разгуливающая в сумерках одежда. Джордж теперь был чересчур взрослым, чтобы его можно было утешить леденцами. Вместо этого он держал около своей постели бутылку бренди. По рекомендации врачей. Когда Эдгар Давенпорт купил Даркуотер, примерно три года спустя после своей свадьбы, леди Арабелла приехала, чтобы сделать этот дом также и своим. Она не была заинтересована в том, чтобы разделить с молодой парой весьма скромное поместье в Дорсете, и резко возражала против выхода ее дочери замуж за молодого человека, который, по ее мнению, ничего собой не представлял. Сама она была дочерью графа и думала, что Луиза могла бы добиться в жизни гораздо большего. Но дочь была не очень красива, и, так как муж леди Арабеллы промотал ее состояние, а затем пил до самой смерти, шансы Луизы на удачное замужество значительно снизились. В двадцать три года она была счастлива выйти за Эдгара, так как это, скорее всего, была ее единственная возможность создать семью. И, в любом случае, пусть он был скромным и не обладал яркой внешностью, все же Эдгар был приятным и милым молодым человеком без свойственной его младшему брату склонности к безрассудствам. Как выяснилось, этот выбор был очень удачен, так как, когда в Девоне умер его старый двоюродный дед и Даркуотер был выставлен на продажу, у Эдгара оказалось больше средств, чем можно было себе представить. «Даркуотер, — сказал он, — не должен уйти из семьи». Он обязан купить его, даже если придется экономить несколько лет. Его жена возражала, она впервые увидела Даркуотер поздней осенью, и он привел ее в уныние и отчасти испугал. Листья падали, и тучи висели низко. Внутри дом был запущен, как этого и можно было ожидать после того, как в течение восьмидесяти лет в нем жил одинокий педантичный холостяк. Дом вогнал Луизу в дрожь. А, возможно, это было просто потому, что в это время она ожидала Амелию и не очень хорошо переносила беременность. Но Эдгар не собирался интересоваться мнением жены. Он был хозяином и сам принимал решения. Для него вопрос был решен в тот момент, когда он услышал о смерти двоюродного деда. Поэтому как раз перед рождением Амелии семья переехала в Девон, и леди Арабелла последовала за ними. Она сказала, что в такое время матери необходимо быть около дочери. Ее невинные близорукие глаза не сказали больше ничего, но с самого начала было ясно, что она считала Даркуотер подходящей резиденцией для себя как наследницы благородной семьи. Она рассчитывала провести здесь остаток своей жизни. Она не могла терпеть причуды Луизы но отношению к этому поместью. В любом случае, кровь Луизы стала более разбавленной из-за ее неудачника-отца, и трудно было ожидать, что она легко приспособится к новой обстановке. Эдгар мгновенно вошел в роль лорда поместья, в конюшню были поставлены хорошие охотничьи лошади, в доме появилось множество слуг, его арендаторы с радостью приветствовали владельца, который был заинтересован в их благосостоянии, деревенская церковь — не менее, так как ей требовался ремонт и новый викарий, не такой старый и дряхлый, а скудной общественной жизни местности отчаянно требовался прилив свежей крови. Леди Арабелле в Даркуотере понравилась странная смесь очарования и запустения. Она обнаружила, что он соответствует ее темпераменту. Густой туман приводил ее в возбуждение, она обожала окаменевшие от ветра голые деревья, а если сквозняки были слишком сильными, она просто набрасывала еще одну шаль. Она выбрала себе две большие комнаты на втором этаже и полностью присвоила их. С течением лет комнаты становились теснее, так как заполнялись ее приобретениями. В их числе была мраморная статуя ее матери, графини Дальстон, в натуральную величину в греческой одежде, которая торжественно стояла в углу. В сумерках, прежде чем служанки приносили лампы, она была ужасно похожа на еще одного человека в комнате. Сходство было особенно сильным, когда леди Арабелла небрежно набрасывала на нее одну из своих шалей, а также и садовую шляпу. Но это была ее личная привилегия. Ни слугам, ни детям такие вольности не позволялись. В остальном было бесчисленное количество маленьких столиков, безделушек, картин, низких стульев с неудобными наклонными спинками, удивительное сооружение из морских раковин и рыб под стеклянным колпаком, огромный глобус, на котором она заставляла детей искать все страны Британской Империи, птичья клетка, пустая и немного пугающая после смерти попугая, тяжелые плюшевые шторы, обильно украшенные кружевами, зеркала в золоченых рамах, шкафы, переполненные всякой мелочью, а в центре комнаты стояло кресло, в котором леди Арабелла проводила большую часть своего времени, вышивая или занимаясь тем, что она называла историческим чтением. Она серьезно интересовалась историей и фольклором, особенно той части страны, в которой жила. Или она просто сидела с котом Людвигом на коленях. — Вы знаете, почему его зовут Людвигом? — спрашивала она обычно у невольно захваченных ее рассказом детей. — Потому что когда-то я была влюблена в человека, по имени Людвиг. О, да, смотрите на это, как хотите, но это правда. Он был германским принцем. У него были такие усы! — Леди Арабелла надувала щеки и поглаживала воображаемые усы. Она была прирожденным рассказчиком. — Но его родители, а, может быть, придворный протокол, называйте это как хотите, не позволили ему ответить на любовь вашей бабушки. И к тому же, мне было только шестнадцать, я была слишком молодой даже для того времени, когда все мы носили муслиновые платья, похожие на ночные рубашки, и притворялись, что боимся Наполеона Бонапарта. Так что теперь только кот любит меня, если, конечно, случайно не кто-нибудь из вас. Она смотрела на них так сурово своими круглыми близорукими глазами, что они шептали что-то утвердительное, а Амелия даже доходила до того, что плакала: — Я люблю, бабушка, я люблю. Особенно леди Арабелла ждала проявления чувства от Джорджа, ее любимца. Но только Людвиг, черный большой, толстый кот с равнодушной мордочкой, сидел на ее коленях и вкрадчиво терся своей головой. Фанни была уверена, что он представлял собой перевоплощение германского принца. Те две комнаты были отдельным маленьким миром. Ребенком для Фанни визит к леди Арабелле был изматывающим нервы путешествием. Только когда она выросла и стала ежедневно читать леди Арабелле, она потеряла свой страх перед старой леди. Или, по крайней мере, так она думала. Луиза все время ворчала после переезда в Даркуотер. Наконец, ее муж, несмотря на постоянные разговоры об экономии, нашел достаточно денег, чтобы купить ей элегантную соболью пелерину и муфту. Таким образом Луиза сделала открытие, что дорогой подарок может сделать очень многое для приведения в порядок расстроенных чувств. С тех пор она никогда не позволяла мужу забыть об этом. Когда появилась Фанни, этот трудный, слишком быстро развивающийся трехлетний ребенок, причем уже тогда было видно, что она будет намного симпатичнее, чем Амелия, Луиза обнаружила, что бриллиантовая брошь сделала ее более терпимой к девочке. В течение многих лет различные кризисы были соответствующим образом отмечены безделушками, новой шляпкой, шелком на платье. Эдгар Давенпорт был покладистым мужем. Или, может быть, он просто любил мир в семье. Нет необходимости подчеркивать, что Луиза уже задумывалась о цене сирот из Шанхая. Она могла быть довольно высокой, так как ситуация становилась просто смешной. Родственники Эдгара, казалось, приобрели привычку вымирать, как мухи, и оставлять своих отпрысков его преданной заботе. Получить в течение одной супружеской жизни сразу троих сирот на свою шею — такая участь ни для кого не была бы забавой. Не говоря уж о том, что от Фанни до сей поры не было особой пользы, пока она занимала прежнее положение. Учитывая заботу о здоровье Джорджа и необходимость вывода Амелии в светское общество, в жизни Луизы Давенпорт не было ни места, ни времени для двух маленьких чужих детей. Когда Фанни, на этот раз одетая во все лучшее, спускалась вниз, Джордж ждал ее на повороте лестницы. Он подскочил к ней и схватил за руку. Она испугалась, так как не заметила его в тени. Он постоянно теперь делал подобные вещи, подстерегая ее, и затем разражался неумеренным смехом, особенно, если она вскрикивала. Сегодня он не смеялся. Вместо этого он приложил ее руку к своим губам и запечатлел на ней страстный поцелуй. Фанни пыталась вырвать руку, но не могла, пока он не отпустил ее. У него была ужасно сильная хватка. — Я не хочу, чтобы вы делали так, Джордж. Это нелепо и не нравится мне. — Нелепо? — проговорил он, запинаясь. Джордж был обижен, его уверенность в себе уменьшилась. Он был симпатичным молодым человеком, высоким, широкоплечим, с румянцем на щеках. Когда он вступил в 27-ой Уланский полк, он был таким гордым и высокомерным в своем новеньком мундире. Но теперь, хотя физически он не пострадал, его длинное тело приобрело неуклюжий вид, выражение его глаз слишком быстро менялось от неуверенности и обиды до чрезмерного возбуждения. Его действия тоже были непредсказуемы. Он в полночь мог потребовать, чтобы конюх оседлал его лошадь лишь затем, чтобы проскакать взад-вперед но пустоши; он мог часами бродить ночью по дому, тихо обращаясь к тем, кто еще не спит, чтобы они поговорили с ним. Все врачи говорили, что для него важен длительный период отдыха и спокойствия. После этого он будет способен вести нормальную жизнь, может быть, не слишком напряженную. Его военная карьера, разумеется, была окончена. Но не было никаких причин, которые могли бы помешать ему впоследствии жениться. — Джордж! — Это был голос его матери с нижней части лестницы. Он был резким. Хотя она обращалась к Джорджу, резкость предназначалась Фанни. Ей была неприятна привязанность сына к Фанни, и она винила в этом девушку. Она полагала, что было достаточно легко охладить рвение молодого человека, если только захотеть. Очевидно, Фанни не хотела этого. Так или иначе Джордж для любой охотницы за мужьями был выгодной партией. — Джордж, Томкинс прогуливается взад и вперед с вашей лошадью уже полчаса. Он сказал, что вы велели подать ее к одиннадцати. Не заставляйте бедное животное ждать еще больше. — О Боже, я забыл. — Джордж вмиг стал смущенным школьником, а страстный влюбленный исчез, словно его и не было. — Хорошо, до свидания, Фанни. Желаю приятно провести время. Не задерживайтесь, слишком долго. Нам будет не хватать вас. Что же, может быть, она последний раз видит его! Сознание этого охватило Фанни, заставив ее забыть недавно появившиеся беспокойные привычки и помнить только то, что он всегда считался ее братом. — До свидания, Джордж, — от души сказала она. — Берегите себя. Джордж повернулся, чтобы благодарно махнуть рукой. Его мать едко произнесла: — Фанни, поскольку вы уезжаете не больше чем на два дня, за это время ничего не может случиться ни с Джорджем, ни с кем-либо из нас. — Многое может случиться с людьми в любое время, — леди Арабелла двигалась по коридору из своей комнаты. — Мне показалось, что я слышала птицу прошлой ночью. Раз, один только раз, очень давно, когда ей не было и десяти лет, Фанни тоже слышала эту птицу. Она лежала окаменевшая не один час после того, как этот шум прекратился. Считалось, что эта легендарная птица запуталась в одной из многих дымовых труб, хотя в какой именно, никто не мог сказать с уверенностью. Как утверждала легенда, это была белая птица, хотя когда, обессиленная, она упала в очаг, птица была покрыта сажей. Люди говорили, что это была белая амбарная сова или голубь. Существовала фантастическая история, что это была белая цапля, длинные ноги которой безнадежно запутались в узком пространстве. Именно поэтому трепет и пронзительные крики были такими громкими. Ее заточение в то время совпало со смертью молодой хозяйки Даркуотера. Когда растрепанное существо упало в очаг, юное лицо хозяйки лежало па подушке, белое как снег. С течением лет и веков страдающую птицу слышали снова и снова. Она всегда приносила несчастье. — Мама, прошлой ночью бушевал ветер, — сказала тетя Луиза. — Это все, что вы слышали. — Так вы хотели бы думать, — многозначительно сказала старая леди. — Но вспомните, когда я слышала ее последний раз. Вскоре после этого мы получили известие о Джордже. Тетя Луиза нетерпеливо закудахтала. — Боже мой, как хорошо, что не у всех нас ваше воображение. Если бы я прислушивалась ко всем вашим предсказаниям, я была бы напугана до смерти много лет назад. Смотрите на ступеньки. Куда вы идете? Старая леди приподняла свои пышные юбки на дюйм или два и близоруко всматривалась в лестницу. — Конечно, сказать Фанни «до свидания». Разве я не могу попрощаться? — Сначала Джордж, теперь вы. Можно подумать, что Фанни отправляется в долгое путешествие и не вернется назад. Леди Арабелла подошла к Фанни. Она запыхалась и тяжело дышала. Она сунула в руку Фанни смятый пакет. — Моя дорогая, это леденцы вам на дорогу. Оставьте один или два для детей. Они могут утешить их. Вы же помните, вам они всегда помогали. — Да, бабушка Арабелла. Большое спасибо. Глаза Фанни наполнились слезами. Хорошо, что старая леди была чересчур близорука, чтобы видеть их. К тому же она повернулась, чтобы снова подняться но лестнице. На ее плечах были две шерстяные шали. Ее голова в слегка косо сидящем кружевном чепчике уютно утонула в них. С ее невысокой широкой комплекцией и юбками, похожими на кринолин, было совершенно невозможно пройти мимо нее по лестнице. Она была скорее комичной, чем зловещей старухой. Конечно же, она совсем не была зловещей. Все ее страхи рождало лишь детское воображение в затемненной сумерками комнате. Сейчас она была доброй, а Фанни страстно желала, чтобы этого не было. Сначала это была Амелия с просьбой о французской ленте, затем Джордж, призывающий ее поторопиться обратно, а теперь леди Арабелла с конфетами на дорогу. Но она не должна позволить таким вещам поколебать ее решимость. Она не должна возвращаться в Даркуотер. Никогда… Появилась Ханна с вещами, и дядя Эдгар проворно зашел сказать, что карета уже у дверей. — Так-то лучше, — сказал он, глядя на нарядный вид Фанни. Ее отделанное мехом пальто, модные блестящие ботинки, видные из-под шелковых юбок, шляпка, подвязанная бархатной лентой, — все отмечало ее как изящную молодую леди с самым изысканным вкусом. — Вы должны выглядеть самым лучшим образом, моя дорогая, не то всегда найдутся люди, пытающиеся одержать верх над вами. Ханна! Пожилая служанка в скромной темной одежде вышла вперед. — Да, сэр? — Я надеюсь, что вы хорошо позаботитесь о мисс Фанни. Не позволяйте ей сделать каких-нибудь глупостей. Губы Ханны сжались. Ей было нелегко сказать, что хозяин должен знать, какой непредсказуемой может иногда быть мисс Фанни. Разве он не помнит бури и приступы раздражения в прошлом? Но необходимо признать, что в эту минуту она выглядела хорошо воспитанной и вполне прилично ведущей себя молодой леди, так что все могло пройти отлично. Лично она желала лишь, чтобы это действующее на нервы путешествие в одном из быстрых дымных поездов скорее закончилось, все опасности Лондона были благополучно пройдены и чтобы все они снова были дома в мире и тишине Даркуотера. — Фанни, Фанни! — Амелия летела вниз по лестнице с развевающимися юбками. — Вот деньги на ленту. Папа дал их мне. Не забудьте, что она должна быть в полоску. И если не будет точного оттенка, возьмите ближайший из имеющихся. Щеки Амелии были такими же розовыми, как лента, которую, как она надеялась, Фанни должна будет привезти из Лондона. Она была глупым, маленьким, нежным созданием, и ее не хотелось разочаровывать… Неохотно Фанни протянула руку за деньгами. Ханна сможет привезти ленту обратно. Дядя Эдгар снисходительно улыбался. Тетя Луиза сказала: — Амелия, в самом деле. Только безделушки. Я надеюсь, вы не будете пренебрегать серьезным чтением, которое каждый день рекомендует мисс Фергюсон. Идите же, Фанни. Трамбл не может ждать так долго. Даркуотер… Весь путь по извилистой дороге голова Фанни была высунута из кареты, чтобы можно было смотреть назад. Солнце вышло из-за облаков, и дом выглядел так, как она любила его больше всего. Теплый красный цвет, блестящие окна, дым из витых труб. Он напоминал драгоценный камень на фоне нежной зелени холма. Яркий алый цвет рододендронов отмечал дорожку к озеру. Лужайки казались бархатными. Павлин и пава важно шествовали около розария. Грачи кричали на качающихся вязах. — Мисс Фанни, пожалуйста, уберите голову внутрь. Фанни нашла свой носовой платок. Она не могла позволить Ханне видеть слезы на своих щеках. Именно Ханна много лет тому назад рассказала детям и жадно заинтересованной леди Арабелле легенду о птице в дымоходе. Она услышала ее от прежней экономки, которая прослужила в поместье сорок лет. А к той легенда пришла от другой суеверной и нервной служанки. Это была только легенда. Никто на самом деле не верил в нее, даже леди Арабелла, хотя ей нравилось делать потрясающие заявления. Разумеется, птицы часто могли запутываться в частоколе множества труб, это могли быть какие-нибудь стрижи или скворцы. Но вовсе не та белая зловещая птица, которая стала дурным предзнаменованием. Все же Фанни иногда находила сходство между собой и тем несчастным созданием. Она тоже была в сетях своей бедности, сиротства и неспособности жить свободно и без помех, поскольку для молодой беззащитной женщины в мире было так мало места. Вот почему она решилась бежать, прежде чем, как та птица, она задохнется в этой душной атмосфере. Но сегодня она любила Даркуотер. Если бы утро было темным и мрачным, облака висели низко, выл ветер, она бы так не переживала. Но солнце ярко светило, и она чувствовала родство с этим большим потускневшим розово-красным домом, стоящим па склоне холма. Как будто она знала его не только в течение своих коротких 17 лет, а словно жила здесь несколько столетий. Теперь она будет горько сожалеть о нем, как если бы оставила позади часть своего сердца. Ветка больно ударила ее но лицу. Она отпрянула назад, теперь у нее появилась причина для слез. — Ну вот, я же говорила вам, — сказала Ханна. — Высовываться из окна, как будто вы большой переросший ребенок. Вы чрезвычайно подходите для того, чтобы привезти домой детей без происшествий. Фанни провела платком по покрасневшей щеке. — Извините, Ханна. Я делаю глупости. — Нет необходимости говорить это мне, мисс Фанни. — Ханна жила в Даркуотере уже пятьдесят лет. Она приехала из деревни, где вместе с семью братьями и сестрами они спали, как горошины в стручке, в спальне двухкомнатного дома. Ее отец был работником в поместье, а ее мать между периодами, когда она находилась в постели с новым ребенком, помогала на кухне в большом доме. Позднее остались только два брата и одна сестра. Остальные, один за другим, умерли от лихорадки. Только четверым в большой постели было одиноко. Ханна была рада начать работу в большом доме в возрасте двенадцати лет. Теперь ей было шестьдесят два, и она заслужила право говорить то, что думала. — Я вижу, мне придется заботиться обо всех троих. — Нет Ханна, не придется. Я буду вести себя совершенно разумно. Ханна протянула руку, плотно затянутую в перчатку, чтобы погладить руку Фанни. То, что она была старшей из восьми детей, придало ей материнское чувство, которое она никогда не смогла утратить. Ее аккуратное лицо с похожими на яблоки щеками под степенным ободком шляпки было полно доброты. — Разумеется, моя радость. Вы все сможете, когда захотите. Но не смотрите так, как будто это будет для вас такой неприятностью. Или вы уже чувствуете тоску по дому? Глупый ребенок. Вы же покидаете Даркуотер не навсегда.

4

Все шло в соответствии с планом. Фанни и Ханна благополучно прибыли в Лондон и узнали, что дети с корабля, прибывшего в Тильбюри, должны приехать к середине следующего дня. Фанни достаточно сдерживала возбуждение, связанное с ее собственными планами, чтобы поехать купить ленту для Амелии. Она намеревалась поехать вместе с Ханной встретить детей, отвезти их на кэбе в Паддингтон, посадить па поезд в Девон, а затем отозвать Ханну в сторону и попрощаться с ней. Ханна будет ужасно расстроена, она может даже рассердиться, но она служанка и должна делать то, что ей приказано. Она была вполне способна благополучно доставить детей в Даркуотер и сообщить новость о бегстве Фанни. Бегство? Странно, именно это слово пришло ей в голову. Конечно, она не имела в виду сказать Ханне, куда она должна была уехать. Это могло кончиться тем, что вскипятившийся и взволнованный дядя Эдгар кинется в Лондон, чтобы настоять на ее возвращении домой. Она просто скажет Ханне, что нашла себе место и должна занять его, начиная с этого дня. Все казалось таким простым. Она не учла только одного — собственной эмоциональной реакции но отношению к вновь прибывшим. Она не подумала, что они будут выглядеть такими маленькими, ужасно замкнутыми и растерянными. Она не могла предвидеть, что увидит в них себя самое семнадцать лет тому назад, такую же испуганную и растерянную, так же ждущую ласковых слов. Но они были именно такими, это странное маленькое трио, прикованное к земле опасениями. Мисс Найтингейл, ее сестры, гордость от выполнения достойной работы, возможность встретить молодого человека, который женится на ней но любви, все это вылетело из головы Фанни. Она упала на колени на пыльную и грязную землю, чтобы обнять детей своими руками. Няня низко поклонилась ей. Позади нее этот странный человек сказал: — Я полагаю, вы — мисс Давенпорт? Фанни выпрямилась. Маленькая девочка, которую она обнимала, стояла в стороне, ее черные глаза все еще смотрели с опаской, но холодная рука мальчика уже скользнула в ее собственную. — Да. А вы джентльмен из судоходной компании, который был так добр, что встретил моих маленьких кузенов. Он церемонно поклонился. — Мое имя Адам Марш. Ей не было необходимости знать его имя. Она размышляла, как лучше с достоинством вручить ему гинею и попрощаться с ним. Она подумала, что для простого служащего судоходной компании он вел себя несколько фамильярно. Он действительно внимательно смотрел на нее. Его глаза были темно-карими, почти черными. — Спасибо, мистер Марш, за вашу помощь. Мой дядя, без сомнения, напишет вам. Тем временем, он просил меня вручить вам вот это. Она протянула ему затянутую в перчатку руку с гинеей. Мгновение мистер Марш выглядел удивленным, что было вполне естественно. Он едва ли мог ожидать денег от молодой женщины. Но очень скоро это мимолетное выражение удивления исчезло. Казалось, это развеселило его, и он с новым поклоном взял монету. Она заметила, что он был хорошо одет, так как его сюртук был превосходного покроя, а белье безупречно. — Передайте мою благодарность вашему дяде, мисс Давенпорт. Но, конечно, мы еще не расстаемся. Я полагаю, что должен проводить вас и посадить на поезд в Девон. — В этом нет никакой необходимости. У той стороны барьера меня ждет служанка. Мы заказали кэб. — Она взглянула па ожидающего молодого человека. Что-то заставило ее добавить, — Хотя я была бы благодарна, если бы вы проводили нас до кэба и нашли носильщика для багажа… — Носильщик ждет. А в кэбе мы проведем представление. Мне кажется, вы еще не знаете имена детей. Он был очень самоуверен. Едва ли было делом совершенно незнакомого человека знакомить ее с собственными кузенами. Но она не могла не почувствовать облегчения, оттого, что о ней заботятся. Старая китаянка выглядела такой далекой и неприступной, а дети, казалось, были готовы залиться слезами в любую минуту. Было приятно видеть, как Адам Марш взял на руки мальчика и сказал девочке взять за руку мисс Давенпорт. Это превратило их на проходе через ворота в маленькую семью, причем няня тихо держалась в нескольких шагах позади. Кэб уже ждал. Багаж был погружен наверх, и дети, затем Фанни и, наконец, няня, которая явно была напугана новым видом транспорта, забрались внутрь. Ханна, с облегчением убедившись, что все идет благополучно, вошла вслед за ними, и мистер Марш сказал кучеру, чтобы он отвез их на вокзал Паддингтон. В то время как Фанни выглянула, чтобы еще раз выразить ему благодарность, он поставил на ступеньку свою длинную ногу. — Внутри найдется место для меня? Думаю, да. Нолли, Маркус и Чинг Мей вместе занимают место одного маленького человека. Маркус может сесть ко мне на колени. Он удобно уселся, его колени почти касались коленей Фанни. — Но, мистер Марш… — Ни слова, мисс Давенпорт. Для меня это вовсе не трудно. Кроме того, — он провел по своему карману, и, конечно, серьезность лица не могла скрыть его неуместное веселье, — мне хорошо заплатили. Теперь разрешите мне с удовольствием представить вам ваших кузенов. Это, — он взял руку маленькой девочки, — Оливия, но я понял, что обычно ее зовут Нолли. А этот молодой человек — Маркус. Подайте руки вашей кузине… — он вопросительно остановился. — Фанни, — неохотно сказала Фанни, только ради детей. Этот незнакомец слишком много брал на себя. Ханна неодобрительно поглядывала на пего. Ей тоже следовало бы так же относиться к нему. И все же ей не могло не понравиться, как легко он держал на колене малыша. Он явно не мог быть простым клерком компании. Возможно, он был сыном ее владельца, изучающим дело с самого основания, как это делали некоторые молодые люди. — Вашей кузине Фанни, — сказал он, подталкивая детей, которые неохотно протянули ей свои влажные холодные руки. Девочка заговорила в первый раз. — Вы будете жить с нами? Явно враждебный и сдержанный голос заставил Фанни внезапно понять, чему позволила она случиться. В мгновение волнения, жалости и симпатии она пожертвовала своими шансами на счастье, которое для нее заключалось в том, чтобы начать жить независимо и достойно. Она упала на колени на пыльной и грязной железнодорожной станции и обещала двум незнакомым детям, что с ней они будут в безопасности. Она никогда не нарушала своих обещаний. Особенно сделанных доверчивому ребенку. Но в тесноте кэба странная атмосфера растерянности и опасности, казалось, нависшая над детьми, рассеялась, и они стали просто двумя детьми, как любые другие, девочка со своим холодным враждебным взглядом и мальчик, почти еще младенец, у которого нос требовал внимания, а глаза начинали слипаться. У них в Даркуотере все будет в порядке с Ханной, Дорой и этой маленькой няней с чужестранным лицом, до сих пор не сказавшей ни одного слова. Но теперь она уже пообещала, и они или, по крайней мере, девочка, маленькое, странное, преждевременно развившееся создание, смотрели на нее с надеждой. К тому же этот назойливый Адам Марш, очевидно, намеревался оставаться до момента отхода поезда с ними в вагоне. Это не было его делом. Он явно превысил свои обязанности. Но, нужно думать, у него были хорошие побуждения. Недовольство Фанни из-за детей было понятно и ему. Неужели он мог подумать, что она удовлетворится тем, что всю жизнь будет на заднем плане? Но что он мог знать об этом? Она была племянницей богатого человека. Вероятно, он считал, что ее жизнь проходит в праздности и удовольствиях. Дядя Эдгар всегда хотел, чтобы посторонние видели именно это. Фанни нетерпеливо расстегнула свое отделанное мехом пальто. В кэбе было жарко. Она чувствовала, что ее щеки покраснели. Она остро ощущала, что Адам Марш все еще подвергает ее задумчивому изучению, в то время как Нолли снова терпеливо спросила: — Мы будем жить с вами, кузина Фанни? С вашими дядей и тетей, вашими кузенами Амелией п Джорджем, да и со мной тоже, — объяснила она. — И с ней? — Она указала на Ханну. — Да, с Ханной и другими слугами. — Это очень много людей, — без выражения сказала Нолли. — Я не думаю, что Маркусу это понравится. Он очень робкий. — Внезапно она повернулась к китаянке и начала поток слов на незнакомом языке. Женщина резко ответила. Отрывистый разговор окончился через мгновение. Фанни заметила с некоторым изумлением, что яркие узкие глаза няни через голову Нолли повернулись почти с мольбой к Адаму Маршу. Она прошептала что-то еще, и он кивнул, как если бы понял. — Что вы говорите? Что все говорят? Адам спокойно ответил: — Я думаю, что Нолли просила взять ее обратно в Шанхай, и, конечно, Чинг Мей объяснила, что это совершенно невозможно. — Вы говорите по-китайски? — Немного. Я путешествовал но Дальнему Востоку, когда был мальчишкой. — О, — удовлетворенно сказала Фанни. — Так вот почему именно вас выбрали, чтобы встретить этот корабль. Это очень разумно со стороны судоходной компании, сделать так, чтобы все могли чувствовать себя как дома. Очень мило, что вы проявили свой личный интерес, мистер Марш. — Кажется, я не говорил о Чинг Мей с вами, мисс Давенпорт. Она принесла огромную жертву, согласившись покинуть свою страну, чтобы благополучно привезти детей сюда. Кажется, она обещала их матери сделать это. Вы же понимаете, насколько это грандиозное предприятие для человека, который никогда не путешествовал раньше и почти не говорит по-английски. У Фанни было чересчур доброе сердце, чтобы позволить собственному разочарованию взять верх. Она сочувственно повернулась к няне в ее черном халате с высоким воротником и порывисто коснулась одной из ее спокойно сложенных морщинистых желтых рук. — О вас тоже позаботятся, Чинг Мей. Мой дядя очень великодушный человек с добрым сердцем. Узкие глаза на маленьком чужом лице смотрели на нее непонимающе. — Она не понимает вас, — сказал Адам Марш. — Но разрешите сказать вам, мисс Давенпорт, что если ваш дядя найдет возможность отправить ее домой, когда дети будут устроены, это будет очень достойно с его стороны. Она не могла обсуждать этот вопрос с Адамом Маршем. Дядя Эдгар должен будет сам решить, не слишком ли велика цена возврата на родину старой китаянки. Но Фанни кивнула, и неожиданно своим высоким незнакомым голосом Чинг Мей сказала: — Осень холосо. Кэб тащился но грязным узким улицам, ведущим к железнодорожной станции Паддингтон. Еще через несколько минут они будут там. Если бы они смогли найти свободное купе, детей можно было бы уложить на сиденья и убедить уснуть. Так как она не собиралась совершить долгий обратный путь домой, Фанни теперь страшилась его. Без всякой причины она подумала о кулоне с сапфиром, закрытом в ее шкатулке с драгоценностями. Она намеренно оставила кулон дома, отказываясь от права собственности на него. Теперь ей придется надеть его на балу в честь Амелии. Это будет свидетельствовать о том, что она тоже член семьи, а, по ее мнению, это было бы соучастием во лжи. Она была не более членом семьи, чем будут эти дети. Она вспомнила, что даже не обратила внимания на то, что их кожа была такой же белой, как и ее собственная. Она не думала, что ее сильно обеспокоило бы, если бы это было и не так, но, по крайней мере, для Амелии это будет намного приятнее. Мистер Марш нашел им пустое купе в вагоне почти рядом с вагоном-рестораном. Он был умелым до конца, помог им всем подняться в вагон. Чинг Мей, на вежливом морщинистом лице которой ничего не отразилось, хотя для нее это должно было быть страшным испытанием, поднялась последней. Фанни помогла Ханне усадить детей, затем вышла в коридор, в котором китаянка стояла с внимательным лицом, обращенным к Адаму Маршу. Он только что закончил что-то говорить ей. Она еле заметно кивнула, затем аккуратным молчаливым движением остановила его, и он взглянул на Фанни. — Что вы говорили Чинг Мей? Он слегка улыбнулся. — Вы наблюдательны, мисс Давенпорт. — Может быть. Эти люди теперь на моем попечении. Ваши обязанности закончились. В последних наставлениях нет необходимости. Он улыбнулся более широко. — Последние наставления, как вы их называете, это просто попытка успокоить ее. Вы ведь понимаете, что это бедное маленькое создание напугано до смерти. — Я не понимаю, что может быть ужасного в Ханне или во мне, — холодно сказала Фанни. — Почему она так же не боится и вас? Потому, что вы говорите на ее языке? — Она боится не вас, мисс Давенпорт, а этого огромного чудовища. — Он указал на шумный, дымящийся паровоз. — Боится путешествия, незнакомого языка, будущего. — Вы так беспокоитесь об этой старой китаянке. Но почему не о детях? Для них ведь тоже все тут ново. Она почувствовала, как его серьезный внимательный взгляд остановился на ее лице. — У детей есть будущее. У них будете вы. — Вы оценили ситуацию за очень короткое время, мистер Марш. Он был чересчур наблюдателен. Он уловил резкость или, может быть, оттенок обиды в ее голосе. — Вы говорите так, как будто положение вам не совсем но душе. Фанни подняла голову. Мгновенный импульс довериться ему был таким сильным и таким удивительным, что ей пришлось выразиться весьма резко. — Насколько это в моей власти, дети будут счастливы. Вам не нужно чувствовать такую озабоченность о людях, с которыми ваша дорога пересеклась на такое короткое время и только по делу. Он полностью игнорировал ее упрек и мягко произнес: — Я думаю, что вы можете сделать счастливым кого угодно, мисс Фанни. К смятению Фанни, на ее щеках выступил румянец. Она была права в своем первоначальном мнении. Этот молодой человек превысил свои обязанности самым отчаянным образом. Он присвоил себе слишком хозяйское отношение к незнакомой семье, и теперь спокойно назвал ее по имени. Не говоря уже об интимности его замечания. И все же… — Мне кажется, что сейчас будет свисток, мистер Марш. Не пора ли вам сойти с поезда? — Одну секунду. Возможно, что однажды мы снова встретимся. — Я думаю, что это крайне маловероятно. — Наша сегодняшняя встреча тоже была маловероятной. Кто знает? Мне очень нравятся вересковые пустоши Девоншира. С этим замечанием он сошел с поезда. Фанни пошла прочь, чтобы вернуться в купе к детям. Она услышала, что кто-то из них начал плакать. Но на мгновение она почувствовала, непонятно почему, прилив надежды. Возможно, в ее жизни, в конце концов, что-нибудь должно произойти. Потому что клерк судоходной компании, из тех, кого тетя Луиза назвала бы просто ничтожеством, признался в любви к пустошам? Но, если ей и суждено найти себе мужа, вряд ли стоит надеяться, что он будет более чем ничтожеством. Если, конечно, кто-то не будет настолько сражен ее красотой и нежностью, что забудет обо всех других соображениях… Мистер Адам Марш, стоя на платформе, смотрел на нее так внимательно, что можно было представить, что с ним это могло случиться. Сердце Фанни билось неуправляемо быстро. Затем внезапно расправив складки дорогого материала своего пальто, она поняла, что выглядела в его глазах тем, кем на самом деле не была — богатой молодой женщиной. Разумеется, богатой по стандартам корабельного клерка. Он что-то кричал ей. — Вспомните… Пар с шумом выходил из двигателя. Она наклонилась вперед. — Что вы сказали? — Вспомните обо мне, когда мы встретимся снова! Слова эти с их прекрасным значением пробились сквозь смятение посторонних звуков. Затем клубы дыма заволокли платформу, а когда дым рассеялся, прозвучал свисток и поезд тронулся. Уже не было возможности видеть выражение на лице Адама Марша. Еще была видна его высокая фигура с прощально поднятой рукой. Он становился все меньше и меньше по мере увеличения расстояния, и вскоре Ханна уже оказалась около Фанни, сурово выговаривая ей: — Мисс Фанни, войдите внутрь, пожалуйста. Весь этот грязный дым сядет на вашу одежду. И кстати, если вас интересует мое мнение, этот молодой человек наговорил тут слишком много для особы его положения. Все это было правдой. Но на этот раз Фанни не хотелось быть логичной. — О, я так не думаю. Он говорил с большим смыслом. Где бы мы были без него? — Конечно, там же, где и сейчас, — едко ответила Ханна. — И так как мальчик плачет, а эта китаянка сидит как этот китайский идол, то я заявляю, что не знаю, чем кончится это путешествие. «Хаина, я думаю…я почти думаю, что влюбилась». Фанни сжала губы, сдерживая неожиданное признание. Но она не могла уничтожить румянец на своих щеках и прилив веселости. Теперь она была рада возвращению назад в Даркуотер. Потому что, если Адам Марш любит вересковые пустоши, он обязательно побывает на них, когда у него будет возможность. А он, разумеется, был человеком, умеющим создавать себе возможности. У его компании мог быть корабль, отплывающий из Плимута, а значит, он мог найти время нанести визит в Даркуотер, чтобы увидеть, как устроились пассажиры, к которым он проявил такой интерес. Или же он мог сам изобрести какой-нибудь другой повод. У нее не было сомнений в его находчивости. И теперь его интерес к детям и китайской няне более не удивлял ее. Он появился, конечно же, немедленно после его первого взгляда на нее. — Мисс Фанни… — Я иду, Ханна. Почему вы так беспокоитесь? — голос Фанни был веселым. — Нам предстоит вполне приятное путешествие. Дети сидели совершенно прямо. Нолли отказалась прилечь, поэтому Маркус сделал то же самое. Он часто, как подозревала Фанни, проявлял склонность к подражанию. На его щеках еще не просохли слезы, а темно-голубые глаза были мрачными. Однако Нолли не показывала отчаяния. Она сидела с натянутым видом, скрестив ноги в блестящих застегнутых ботинках, с руками, сжатыми на коленях. В ней было что-то от спокойствия их пожилой няни, от очень рано усвоенной дисциплины, скрывающей, как догадывалась Фанни, затаившийся вулкан. Черные глаза смотрели с недетским вызовом. Не удивительно, что такая сестра подавляла Маркуса. — Они совсем не похожи на детей, — Ханна вполголоса сказала Фанни. — О, я так не думаю, — сказала Фанни. — Полагаю, они не хотят спать, потому что проголодались. Откройте эту корзинку, Ханна, и мы устроим небольшой ленч. Тогда настроение у всех станет лучше. Однако полного успеха не получилось. Маркус ограничился кружкой молока, а его сестра начала сандвич с курицей, который вдруг отложила с вежливым замечанием, что ей не нравится его вкус. Ханна поджала губы, но Фанни только добродушно сказала: — Тогда попробуй один из этих бисквитов. Уверяю тебя, они очень вкусны. Нолли внимательно посмотрела на бисквит. — А Маркус тоже может не есть свой сандвич? — Поездки в поезде, — сказала Фанни, — это как раз такой случай, когда никого не принуждают есть то, что ему не правится. Естественно, дома все может быть по-другому. Но мы еще не дома, не так ли? — Дома? — с надеждой отозвался Маркус. — Не будь глупеньким, — сказала его сестра. — Мы уже никогда не попадем домой. Ты знаешь, что мама и папа перенеслись на небеса, и у нас больше нет дома. — А вот этого, — сказала Фанни, — я никогда больше не хочу слышать. Ханна и я проехали сотни миль, чтобы встретить вас и отвезти домой. Какая же ты глупая девочка. А теперь попроси, пожалуйста, Чинг Мей, чтобы она взяла еще один бутерброд. Нолли смотрела беспокойным пристальным взглядом. У нее был маленький слегка вздернутый нос, а рот был мягким и детским. Темные локоны свисали из-под ее шапочки. Было видно, что она еще ребенок, если только не учитывать ее вызывающее тревогу самообладание. — Я не думаю, что мы испытываем к вам любовь, кузина Фанни. — Сожалею об этом. — А вы любите нас? — В настоящий момент только умеренно. — Тогда у нас нет друзей. — Не будь глупенькой, — раздраженно сказала Фанни. — Я ваш друг. Так же как и Ханна. Так же, как ваша кузина Амелия, тетя Луиза и дядя Эдгар. — Она говорила твердо, стараясь сделать свои слова убедительными. Но Нолли пристально смотрела на нее, не веря. Возможно, боясь поверить. — Это правда, — сказала Фанни. — А теперь сделай, пожалуйста, как я прошу. Передай сандвич Чинг Мей. Китаянка внезапно заговорила своим высоким голосом. Нолли нахмурилась, затем недовольно выполнила просьбу Фанни. — С нею у нас будут трудности, — Ханна прошептала Фанни. — Нельзя допустить, чтобы она выполняла приказы только этой китаянки. — Приказы Чинг Мей, Ханна. У нее есть имя. И Нолли привыкла повиноваться ей. Она привыкнет слушаться и нас. — У нее будут вспышки раздражения, — мрачно сказала Ханна. — Может быть, даже хуже, чем были у вас, мисс Фанни. — Нужно попытаться добиться взаимопонимания, — сказала Фанни. Потому что она знала, что Нолли повторяла ее самое. Вырванная с корнем, несчастная, возмущенная, сбитая с толку, принужденная биться с драконами, которых не было видно… Девочка уже нашла место в ее сердце. Ее собственный бунт уже кончился. Или, возможно, он просто принял другую форму. Начиная с настоящего времени она будет защитницей этих двух сирот и сделает все от нее зависящее, чтобы они были счастливы в неприветливом доме. В этом будет заключаться цель ее жизни. В этом и, может быть, в визите Адама Марша к вересковым пустошам. — Я не знаю, что случилось с вами, мисс Фанни, — прошептала Ханна. — Вы разговариваете, как старая женщина. И еще вы покраснели, как будто у вас лихорадка. Вы хорошо себя чувствуете? — Я никогда не чувствовала себя так хорошо, — честно ответила Фанни.

5

В конце дня прибыли письма для Эдгара Давенпорта. Одно было с иностранной почтовой маркой, другое пришло из Лондона. Эдгар узнал почерк на каждом. Сначала он открыл письмо с китайской почтовой маркой. Он был твердо убежден в том, что плохие новости нужно узнавать в первую очередь. Оно было, как он подозревал, от Хамиша Барлоу, того самого адвоката, который первым написал ему о смерти Оливера и о порученной ему опеке над двумя детьми. Он явно ожидал, что оно содержит список долгов брата. Однако это было не так. Хотя долги, несомненно, существовали, мистер Хамиш Барлоу, что достаточно удивительно, хотел лично ознакомить Эдгара с ними. «К тому времени, когда вы получите это письмо, я уже буду на пути в Англию. Я отплываю на чайном клипере „Верити“, который, если все будет хорошо, должен затратить на путешествие примерно двенадцать недель. Поэтому вы можете ожидать меня в конце августа или начале сентября. Я буду заниматься различными делами, но, не буду обманывать вас, главная цель путешествия — это завершить дела с имуществом вашего брата. В нем есть такие аспекты, с которыми я хотел бы ознакомить вас лично. Также, я дал обещание вашему брату и его очаровательной жене, так трагически ушедшим от нас, что я должен лично удостовериться в благополучном прибытии детей, которые уже будут с вами к моменту получения данного письма. Я искренне верю, что их путешествие завершилось без происшествий. Эта китаянка, Чинг Мей — человек высочайшей честности и ума. Мне будет очень приятно, дорогой мистер Давенпорт, познакомиться с вами, и я предполагаю сделать это насколько возможно быстро после моего прибытия в Лондон. Я извещу вас об этом сразу по приезде». — Гм…м, — пробормотал Эдгар, отбрасывая письмо. Он открыл второе письмо. Оно было от его брокера и информировало его, что, к сожалению автора, банкирская компания «Максим», в которую Эдгар вложил существенную сумму денег, вместо выплаты дивидендов, вероятно, покажет в годовом отчете значительные убытки. Автор рекомендовал немедленно спасти максимально возможное, так как предвидел панику среди держателей акций. «Мне очень жаль сообщить, что ваши потери составят примерно семьдесят пять процентов или даже больше», — говорилось в конце письма. Наверху Луиза Давенпорт одевалась к обеду. Так как Ханна еще не вернулась из Лондона, Дора, новая горничная, была призвана на помощь. Она была медленной, неловкой и ужасно нервной девушкой. Луиза еле терпела ее неопытность. Она еще более усиливала смятение девушки, давая ей сразу слишком много указаний. — Достаньте мое серое шелковое платье. Нет, не это. Это голубое. Где ваши глаза? Кринолин. Положите его на кровать. Теперь подойдите и зашнуруйте меня. У вас хватит силы? Дора посмотрела на свои худые руки. Она была низкого роста, некрасивая, с кривыми зубами, и ей было всего четырнадцать лет. Она только недавно была произведена в горничные после двух лет мытья посуды и выполнения мелких поручений кухарки. Хозяйка спросила ее, любит ли она детей, и она ответила, что любит. В любом случае это было правдой. В их доме на пустоши было десять братьев и сестер, и ей их до боли не хватало, когда она пришла в большой дом. Она была очень обрадована и взволнована, когда ей сказали, что, если она желает, то может переместиться наверх и помогать заботиться о вновь прибывающих из далекого Китая детях. Но она не знала, что ей придется делать что-нибудь настолько страшное, как зашнуровывать хозяйку. — Я очень жилистая, мэм, — нервно сказала она. Луиза обнаружила, что новая мода на кринолины очень нравится ей. Единственное неудобство заключалось в необходимости узкой талии, которой у нее не было. — Г…мм, — скептически сказала она Доре, — посмотрим. Возьмите за эти два конца и тяните. О, боже милостивый, девочка, у вас нет силы даже мухи. Амелия, это вы? — послышался стук в дверь. — Подойдите и помогите этому бестолковому созданию. Амелия ворвалась внутрь и сразу начала смеяться. — Для дерзости нет никаких оснований, мисс. — Извините, мама, но вы выглядите такой смешной. Вы и в самом деле хотите так сильно затянуться? А вы знаете, что от этого лицо краснеет? — У меня за обедом будет всего шесть блюд, — сказала ее мать. — Так что мне будет совершенно удобно. Вы знаете, приедут сэр Джайлс и леди Моуэтт. — Они такие скучные, — пожаловалась Амелия. — Начальник тюрьмы. Ох! — Сэр Джайлс человек с солидным положением. Он нравится вашему отцу. — Папа! А когда приедет кто-нибудь, кто мог бы понравиться мне? Какие-нибудь молодые люди. Разве папа не понимает, что я уже взрослая. — Конечно, понимает. Не будьте такой глупой. — Он никогда не замечал, что Фанни тоже взрослая. Он ничего не сделал для нее. А теперь она стареет. — Дора, — сказала Луиза, — дайте мне эту щетку для волос. Я приведу в порядок свою прическу. Мисс Амелия поможет мне. Вы можете идти. Дора с благодарностью присела и удалилась. Луиза раздраженно повернулась к своей дочери. — Разве я не говорила вам, что не следует обсуждать семейные дела в присутствии прислуги? — О, Дора, — сказала Амелия. — Она не будет сплетничать, потому что никто ее не слушает. И, мама, то, что я сказала, правда. Фанни за все годы своей жизни здесь едва ли могла встретить хотя бы одного молодого человека, а теперь мне семнадцать, и я не хочу, чтобы это же случилось со мной. Луиза посмотрела на дочь со смешанным чувством: и снисходительно, и критически. Жаль, конечно, что она не была красивой. Но у нее была хорошая кожа, и ей была присуща приятная живость. Она никогда не будет сидеть молча в углу. Ее светлые волосы с локонами, подвязанными на каждой стороне лица, были очаровательны. То, что она была немного полновата, соответствовало ее стилю. Она была вполне привлекательной девушкой. Существовала только одна трудность, которую ее отец отказывался видеть или понимать. Ее внешность выглядела настолько незначительной рядом с Фанни. В возбужденном состоянии Фанни была просто блестящей. В ее присутствии болтовня, улыбки и трепет ресниц Амелии превращались в неловкие шалости школьницы. Это было очень хорошо для Эдгара, с его преувеличенным чувством справедливости и ответственности, настаивать, чтобы к обеим девушкам относились, как к сестрам. Но Эдгар был мужчиной, а мужчины слепы в более тонких вопросах женского поведения. Его нужно было заставить понять, что нынешний год — год Амелии, а Фанни место на заднем плане. Например, этот экстравагантный чрезмерный подарок Фанни в виде кулона с сапфиром был ошибкой особой важности. Он мог подчеркнуть красоту девушки еще больше. Эдгар отказывался видеть это. Но Эдгар всегда был настолько недалеким… «Глупый, глупый, глупый», — подумала Луиза. Расческа сломалась пополам в ее стиснутых руках. Амелия подбежала к ней. — Мама, вы не поранили себя? — Конечно, нет. — Луиза спокойно положила сломанную расческу. — Я только удивляюсь, почему вы сравниваете себя с Фанни. Обстоятельства у вас совершенно другие. Ваш отец и я, мы сделаем все возможное, чтобы вы могли встретить достаточно молодых людей, если не здесь, так в Лондоне. — В Лондоне, мама! — Мне пришло в голову, что ради вашего бала мы могли бы открыть там наш дом. Но это будет зависеть от вашего отца. Амелия всплеснула своими пухлыми, маленькими, очень белыми руками. (Когда-нибудь, кто-нибудь скажет ей: «У вас очень маленькие руки, как белые лилии, смотрите, они только раскрываются». И затем он наклонит голову и поцелует ее ладонь.) — Папа сделает для меня все, что угодно. — Сделает ли? Вы знаете, я не разрешу ему испортить вас. И не будьте так уверены. Теперь у нас так много беспокойства с Джорджем, и прибытие этих несчастных детей — еще одна проблема. — Фанни присмотрит за ними, — весело сказала Амелия. — А Джордж поможет ей. Он полюбит это. Он обожает Фанни! Луиза нахмурилась. — Не говорите так. Я не хочу поощрять эту глупую влюбленность Джорджа. Это не что другое, как проявление его болезни. Я хотела бы чтобы вы помнили, Амелия, что вы не единственный человек в мире, о счастье которого нужно беспокоиться. — О, мама! Мне для счастья нужно так немного. Только бал в Лондоне и муж, которого бы я по-настоящему любила, и еще драгоценности, и карета, и… Амелия прижала свое лицо к окну. Пустоши, одна темная складка за другой, тянулись до края земли. Небо было бесцветным, как речная вода. Вдалеке послышался птичий крик. Может быть, цапля на озере или сова. Или запертая птица в дымоходе, о которой всегда говорила бабушка. Внезапно Амелия задрожала. Она ненавидела пустоши в сумерках, ненавидела мысль о мрачной серой тюрьме в десяти милях отсюда и ее мрачном окружении. Она не была бы настолько против, если бы заключенные были французами. Это было бы романтично. Она представила их ноющими «марсельезу» и готовыми умереть за свою страну. Но теперь холодные сырые камеры были заполнены отбросами с улиц Лондона и Ливерпуля, ворами, фальшивомонетчиками, убийцами… Иногда кто-нибудь убегал, и вся округа была в ужасе, собаки лаяли по ночам в тумане, так как беглецы всегда выбирали время густых туманов, когда поймать их было вдвойне трудно. Амелия представила себе, как она увидела бы в окне бородатое отчаянное лицо и разрывалась бы между ужасом и ужасным влечением. Если когда-нибудь случится, что беглец появится в ее окне, закричит ли она или спрячет его под своей кроватью и некоторое время будет держать это отчаянное существо в своей милости? Она не знала, почему такие мысли приходили ей в голову. Знала только, что они заставляли ее желать уехать отсюда. Она вышла бы замуж, имела бы шестерых детей и жила бы в Лондоне, где можно ездить в театры или на вечера ежедневно. И где всегда будут огни, и не будет ночного ветра в одиночестве. — Мама! — она медленно повернулась, ее голос стал настойчивым. — Я бы сделала все, чтобы добиться этого. Ее мать застегивала вокруг своей пухлой шеи топазовое ожерелье, достаточно роскошное для того, чтобы сразить начальника дартмурской тюрьмы. — Какая женщина не хотела бы! Это вечная цель в нашей жизни — хороший муж и благополучие. — Вот вы получили их, мама. Вы должны быть очень счастливы. У Луизы опустились уголки рта. Счастье не состояло в доме, полном прислуги, гардеробе, переполненном дорогостоящей одеждой, теплой постели и муже около нее, который иногда, но теперь уже не так часто, просыпался, чтобы наведаться под ее ночную рубашку. Нет, она понимала, что это не было счастьем. Но так же, как ее мать не указала ей на этот факт, у нее не было намерения рассказывать об этом своей дочери. — Конечно, я счастлива. Не будьте такой озабоченной, дитя мое. Вы получите все эти веши. Но усилия будут настолько же моими, насколько и вашими. У меня еще остались связи, хотя я слишком долго была погребена среди этих вересковых пустошей. Я сделаю что смогу с вашим отцом. Теперь бегите и посмотрите, готова ли бабушка спуститься вниз к обеду. Если готова, посмотрите, чтобы она надела свою кашемировую шаль и чтобы ее прическа была в порядке. Иногда мне кажется, что она намеренно делает себя похожей на пугало. Амелия, настроение которой улучшилось, засмеялась: — Разумеется. Она же вредная. Только Джордж может заставить ее сделать что-нибудь хорошее. Луиза снова нахмурилась, вспомнив множество случаев, когда ее мать портила своего красивого внука. Но она только резко сказала: — Амелия, не выбегайте так быстро из комнаты. Учитесь двигаться спокойно и грациозно. Амелия остановилась. — Как Фанни, мама? — Ничего подобного! Я никогда не советовала вам