Проза жизни

ЖИЗНИ

Иоанна ХМЕЛЕВСКАЯ

Тереска Кемпиньская сидела в своей комнате за столом, невидяще глазея в окно, и вид у нее был мрачнее тучи, в отличие от вида за окном, где в полуденных лучах нежился воскресный августовский денек. Сладко дремали залитые солнцем липы, сонно клонили тяжелые головы спелые подсолнухи, все вокруг дышало летней негой, и тупая тоска в Терескиных глазах неприятно диссонировала с царившим в природе довольством жизнью. Обстановка в комнате диссонировала ничуть не меньше. На столе, стульях и на полу нагло красовались кучи мусора, состоявшего по преимуществу из писчебумажных отходов. Пустые ящики стола с одной стороны были выдвинуты, а с другой вытащены вовсе. Кушетка у стены изнемогала под кипами книг и фотографий, с опустошенной книжной полки свисала внушительных размеров тряпка для вытирания пыли, а на полу, в большом медном тазу, сиротливо дрейфовали две губки. Все вместе напоминало процесс сотворения мира, прерванный почему-то творцом в самом разгаре. Творец, то бишь Тереска Кемпиньская, сидела, как уже упоминалось, за столом и смотрела в окно. Обуревавшие ее чувства не имели ничего общего с затеянной с утра пораньше генеральной уборкой, а если точнее, то составляли с ней очередной вопиющий диссонанс. Генеральная уборка была затеяна как раз для того, чтобы заглушить обуревавшие Тереску мысли и чувства, но цели своей, судя по всему, не достигла. Хитроумный маневр с треском провалился. Тереске Кемпиньской было шестнадцать лет, и она была отчаянно, безнадежно, смертельно влюблена. Великая любовь сразила Тереску в самом начале каникул, сразила внезапно, как гром с ясного неба. Никакого сравнения с прошлыми ее увлечениями, впервые всерьез и надолго. Казалось, ей отвечают взаимностью, но как-то очень уж неопределенно. Одни факты это подтверждали, другие заставляли сомневаться, а все вместе вселяло в Тереску неуверенность, доводя до нервного расстройства. Вот уже три недели Тереска жила в ожидании визита, обещанного в час разлуки предметом ее воздыханий. Ждала и надеялась, что уж тогда-то все прояснится. Пришлось ради такого дела даже сократить на две недели отдых в горах, что далось ох как нелегко, ценой кровопролитной битвы с родителями. Те отпустили ее в конце концов домой в твердом убеждении, что вскормили на своей груди чадо неблагодарное и капризное. Напрасно пани Кемпиньская с пеной у рта защищала свою дочь, пытаясь найти хоть какое-то оправдание ослиному ее упрямству и странному отвращению к горному воздуху. Бедняга добилась лишь того, что вызвала огонь на себя. Были даже поставлены под вопрос ее воспитательные таланты. В семье воцарились разброд и шатание. Сама виновница обращала ноль внимания на замешательство в дружных рядах домочадцев. Она была одержима своей великой любовью, о чем те, погрязшие в прозе жизни, даже не догадывались. Тереска летела с гор домой на крыльях панического ужаса. Вдруг ее возлюбленный уже являлся в визитом и не застал ее дома? Вдруг прямо сейчас стучится в дверь? Так он может и всякое терпение потерять. Да что там терпение? Всякий интерес!.. И что же? Она вернулась — и до сих пор ждет. Ждет уже без малого три недели. От звонка до звонка, от стука к стуку. Не срывается с места, не мчится сломя голову к двери. Просто вся вздрагивает и застывает с перехваченным горлом и замирающим сердцем. И правильно делает, что не спешит — всякий раз, вот уже в течение трех недель, звонят и приходят совсем не те! Ну, всё, каждый раз думала она, очередного звонка я не переживу, но ничего — не умерла и ждет до сих пор, хотя и увязла в своей беде с головой. За генеральную уборку в комнате и ящиках стола Тереска принималась уже в четвертый раз. Начало учебного года приближалось с неотвратимой неумолимостью, и чувство долга, впитавшееся, можно сказать, в кровь, повелевало худо- бедно к нему подготовиться. К тому же была надежда, что тяжкий труд отвлечет ее от мучительного, невыносимого ожидания. Надежда не сбывалась. Каждый раз все заканчивалось одним и тем же. Тереска приносила таз с водой, тряпки и губки, опустошала ящики и полки с благим намерением перебрать, выбросить ненужное и разложить остальное в образцовом порядке, засучив рукава принималась за дело… и вскоре бросала его, обезоруженная мыслью, что перед лицом великой любви ей все кажется ненужным. Руки у нее опускались, и, покорясь судьбе, она усаживалась за стол посреди мусорной свалки и отключалась, мрачно уставясь в окно, на несколько часов, после чего запихивала все обратно, все больше превращая свою комнату в склад макулатуры. Если бы на кровати не надо было спать, а мимо стола ходить, свалка так бы и оставалась нетронутой. Встречу с предметом своей любви Тереска воображала себе уже десятки тысяч раз. До последней мелочи, включая и то, в каком наряде и с какой прической перед ним предстанет. Он был старше на три года, и тогда, в лагере, относился к ней снисходительно, как к какой-нибудь мелюзге. Да и попадалась она ему на глаза не в наилучшем виде; взлохмаченные от морского ветра волосы, облупленный нос, еще и купальник совсем ей не шел. Но уж на этот раз перед ним предстанет настоящая леди: элегантная и неотразимая, опытная и холодная, словом, настоящая светская львица. На этот раз у него откроются глаза, и он оценит ее по достоинству… Да-да, теперь все будет по-другому, но для этого надо, чтобы он ее увидел, а для этого надо ему прийти и застать ее при полном параде. Ничего не оставалось, как ждать. И Тереска ждала, сиднем сидела дома и ждала, несчастная и злющая, как черт… В этот погожий солнечный денек, в последнее августовское воскресенье она осталась дома одна. Младший брат еще не вернулся из лагеря, бабушка на три дня уехала, а родители гостили у тетки. Тереска наотрез отказалась присоединиться к ним. Оказавшись в одиночестве, она превратила свою комнату в подобие авгиевой конюшни и по привычке застыла каменным изваянием за столом, отрешенно вылупясь в окно. Где-то в глубине души назревал бунт. Муки ожидания превзошли уже все мыслимые границы. Надо что-то делать, надо избавляться от наваждения, чем-то заняться, чем угодно, лишь бы не ждать! Вот только чем? Чтобы смертельно устать, почувствовать себя загнанной лошадью и больше ни о чем не думать? Тереска сложила руки на столе, локтями раздвинув хлам и свалив при этом старый атлас и восемь новых карт. Подсознание отметило, как что-то упало, но сознанию было на это глубоко наплевать. Отсутствующим взглядом Тереска уставилась на большую обломанную ветку за окном, висящую на дереве, можно сказать, на честном слове. Ветка, как и вся природа, сонно цепенела в солнечном безветрии, а листья на ней уже начинали желтеть. Какое-то время эта ветка ничего не говорила ее, тоже оцепеневшему, мозгу, затем в нем мелькнул спасительный проблеск. Рубить дерево! — внезапно осенило Тереску, и она возбужденно сорвалась с места, опрокинув стул. Господи, ну конечно же, рубить дерево!!! Довоенный, рассчитанный на одну семью особняк отапливался водяными радиаторами, а вода нагревалась от допотопной печки, которую топили больше дровами, чем коксом. Дрова приходилось колоть всю зиму, что, кстати, Тереске совсем не было в тягость, скорее наоборот. Даже странно, как это она до сих пор не вспомнила о своем любимом занятии. Летом, конечно, дрова не нужны, но почему бы не сделать запас на зиму? В подвале наверняка еще остались чурбаки с прошлого сезона, не говоря уже о сломанной ветке, которую даже полагается отпилить! Первым делом нужно найти старые перчатки. Где они могут лежать? Одержимая спасительной идеей, Тереска засуетилась так, словно дом должен вот-вот взлететь на воздух. Сначала бросилась рыться в шкафу, вывалив содержимое верхней полки на пол. Потом таким же манером опорожнила выдвижной ящик. Потом на какое-то время застыла в глубоком раздумье, после чего жестом фокусника извлекла перчатки из кармана старого жакета, висевшего в шкафу на плечиках. Затем она кинулась вниз, в подвал. Сбежав до середины лестницы, резко остановилась и метнулась наверх, в кухню, где вытащила из закутка громадный, изуверского вида топор. Наверняка, именно такими орудовали в свое время палачи. Уже с топором в руке она снова понеслась в подвал. Там приставила его к стенке, вытащила из сундука для инструментов ручную пилу и топор поменьше, и бегом выскочила из подвала. Садовая лестница оказалась коротковатой. Тереска перебралась с нее на дерево, влезла повыше и устроилась на соседнем суку, оборвав при этом подшивку юбки. Подшивка была широкой и обвисла шлейфом почти до лодыжек, но Тереска даже не обратила внимания. Не помня себя от азарта, она нетерпеливо приступила к делу. Со сломанной веткой удалось справиться быстро, правда, не без сопротивления с ее стороны — на руках и лице остались царапины. Тереска отнесла свою жертву к щербатой березовой колоде, на которой обычно рубились дрова, снова помчалась в подвал и стала вытаскивать наверх буковые чурбаки, решив, что в такую погоду гораздо приятнее заниматься любимым делом на свежем воздухе. Потом спустилась еще раз за топором и, наконец, прислонив первый чурбак к колоде, в исступлении на него набросилась. Буковая древесина твердая, но раскалывается легко. Ровные, аккуратные полешки разлетались во все стороны. Лезвие изуверского топора зловеще, во все убыстряющемся темпе поблескивало на солнце, и в таком же темпе убывал зимний запас. Не хватит, с беспокойством думала Тереска. И что потом делать? Взяться за ветку? Распилить ее, или рубить сходу, поперек? Остервенело, в ярости прямо нечеловеческой расправлялась она с чурбаками. Послеполуденная жара не спадала, топор чувствительно оттягивал руку, некоторые поленья попадались сплошь в сучках, но Тереске все было мало. Она отерла пот со лба, размазав темную полосу грязи, и решила ветку сразу рубить. В голове мелькнула мысль, не пустить ли под топор весь дом, вот тогда бы она уж точно выдохлась. На худой конец изрубить хотя бы дверь или паркетные дощечки. Причем поперек. Только поперек, твердила она себе в каком-то мстительном исступлении. Вдоль и каждый дурак сможет. Только поперек. Все, последний чурбак. Ощущая себя лошадью, остановленной на полном скаку, Тереска навалилась на топорище и сумрачным взглядом окинула большую сучковатую ветку. Последняя ее надежда. Она снова отерла пот, убрала прилипшие к лицу волосы, отставила топор и пошла на кухню. Порывшись в шкафчике, вытащила большой мешок со старыми нейлоновыми чулками, которые копились для кузины, вяжущей из них коврики. Выбрав один поцелее, подвязала им волосы, чтоб не мешали, после чего вернулась во двор и с удвоенным остервенением набросилась на сук. Боковые ветки удалось обрубить без особого труда. Оставшаяся жердь была намного толще и длиннее, метра полтора. Слишком тяжелая, чтобы расколоть с размаху, насадив на топор, и слишком сырая, чтобы с нескольких ударов разрубить поперек. Тереска положила жердь одним концом на колоду, другой зажала ногой и изо всех сил рубанула вдоль. Топор прочно увяз. — Ну погоди, дубина стоеросовая, — с яростью проговорила она, вытаскивая лезвие топора. — Ты меня еще не знаешь… Поглощенная битвой с непокорной жердью, олицетворявшей ее собственные чувства, Тереска не услышала звонка у калитки, с другой стороны дома. Калитка была открыта, и посетитель — светловолосый и синеглазый юноша с красивым загаром, да и вообще весь из себя красавец, — слегка поколебавшись, толкнул ее и вошел в сад. Ориентируясь на стук топора, он обошел дом и застыл посреди двора, удивленный, если не ошеломленный увиденным. Взмокшая и красная, вся в щепках и подвальной пыли, с подвязанными старым чулком волосами, в юбке со свисающим подолом, в длинных бальных, когда-то белых, перчатках, Тереска яростно крушила топором жердь, душераздирающе при этом кряхтя и осыпая свою жертву гневными проклятиями. Зрелище было не для слабонервных. Наконец от жерди откололась длинная щепка. Ободренная успехом, Тереска победоносно распрямилась перед очередной атакой, подняла глаза… и увидела перед собой предмет своих страданий, которого так долго и в таких муках ждала. Какое-то время они представляли собой застывшую живую картину. Марево, рожденное жарким солнцем. С одной стороны — элегантный красавец, с другой — Тереска, ни дать ни взять жертва катаклизма, а между ними березовая колода и груды поленьев. Гость опомнился первым. С иронической заинтересованностью подняв брови, он перебрался через баррикады и подошел к окаменевшей Тереске. — Привет, — сказал он с легкой усмешкой. — Как дела? Увлекаешься гимнастикой? Тереска не сразу поверила своим глазам и своему счастью. Лишь услышав до боли знакомый голос, она убедилась, что это не галлюцинация. А потом впала в какое-то странное состояние. Ноги стали тяжелыми, как гири, а сердце подскочило к горлу, после чего, наоборот, отяжелела голова, а сердце ушло куда-то в пятки. Пытаясь усмирить выкрутасы своего организма, Тереска оставила несложный вопрос гостя без ответа. Стояла, как статуя, с изуверским топором в руке и с выпученными глазами. Юноша усмехнулся снисходительно и уже с откровенной иронией. — Отзовись, — напомнил он. — Может, не узнала меня? Или я не вовремя? Смысл его слов все еще не доходил до Терески, но имело ли это значение? Главное — звук любимого голоса. В голове забрезжила мысль о том, что надо вроде бы отозваться, причем сказать что-то светское и непринужденное. — Откуда ты взялся? — буркнула она и, чувствуя, что получилось не совсем по-светски, добавила: — Легко сюда добрался? — Если бы! — насмешливо пожаловался гость и кивнул на груды дров. — Сама видишь, какие препятствия пришлось одолеть. Только теперь Тереска пришла в себя. Вспомнила, в каком она виде, и едва не сомлела, сообразив, какое ужасающее впечатление произвела на своего ненаглядного гостя. Не так рисовалась ей в мечтах минута долгожданной встречи. Она внутренне ахнула, внезапно осознав всю ответственность момента. Надо немедленно умыться, переодеться, причесаться, куда-то его пригласить, где бы он все это переждал, как-то сгладить первое, мягкое говоря, неприглядное впечатление, подать себя лицом, принять гостя как следует, но первым делом — унять дрожь и клацанье зубов. От непомерности предстоящих задач у Терески голова пошла кругом. — Идем, — мрачно буркнула она. — Пошли в дом! Перебравшись через баррикады, она, не оглядываясь, зашагала к черному входу, не выпуская из руки зловещий топор. Юноша нерешительно потоптался, а потом двинулся следом, протестуя ей в спину: — Зачем в дом, давай останемся здесь, такая хорошая погода, ты даже не поздоровалась со мной! Но Тереска ничего не слышала. Она вошла, не оглядываясь, в дом, взбежала по ступенькам наверх и, только взявшись за ручку двери, внезапно вспомнила, в каком виде она оставила свою комнату. "Святые угодники", — ахнула она, остолбенев от ужаса, а потом шарахнулась назад и с разбегу наступила каблуком на ногу гостю, следовавшему за ней по пятам. Испустив нечленораздельный вопль, юноша ухватился за пострадавшую конечность, совершая причудливые прыжки, чтобы удержаться на другой. Тереска готова была умереть от конфуза. — Боже!.. — трагически всхлипнула она. — Прости меня! Откуда я знала, что ты здесь!.. — Ничего страшного, — простонал юноша. — Ты тут ни при чем, ты же меня до сих пор еще не заметила… Тереска даже не слышала, что ей говорят. До того ли, если надо срочно что-то предпринять! Чем-то помочь, куда-то усадить… Она лихорадочно заметалась, но как-то без толку, поскольку одна рука у нее была занята топором. Юноша довольно невежливо выдернул локоть, за который она пыталась стащить его вниз по лестнице, и решительно уселся на ступеньку. — Оставь меня, — сухо сказал он. — Я лучше тут посижу. Подожду, пока ты управишься со своим странным занятием. Не хочется, знаешь ли, попасть еще и под топор. Надеюсь, ты сможешь выкроить для меня свободную минутку. Только поторопись, у меня мало времени. Тереска без слов метнулась к себе в комнату и первым делом избавилась от топора, положив его на стол. Зачем я вообще его принесла? — мелькнула у нее в голове первая трезвая мысль. Впрочем, додумывать ответ было некогда. Она сдернула с вешалки платье, схватила туфли и вскочила в ванную, крикнув на ходу: — Я сейчас! Подожди минутку! В ванной взгляд ее упал на зеркало, и ей сделалось нехорошо. Не считая грязных пятен, царапин и всяких других отметин на лице, под носом у нее красовались великолепные черные усы. Обгоревший на солнце нос ослепительно лоснился. Завязанные чулком волосы расползлись посредине на какой-то странный пробор, явно ее не украшавший. Борясь со слабостью в ногах, Тереска открутила кран, склонилась над ванной — так умываться было сподручней, чем над умывальником, и потянулась к полке за мылом. Но только она нащупала его, как мыло выскользнуло из пальцев и с коротким бульканьем нырнуло в унитаз. "Все, это конец, — подумала Тереска отрешенно. За долю секунды она вспомнила, что во всем доме нет больше ни куска мыла, что весь порошок и даже обмылки израсходованы при вчерашней стирке. Осталась, правда, паста для чистки кастрюль, а еще щелок, которым отмывают полы в подвале, но и те хранятся внизу, а это значит, что придется пройти мимо гостя в таком непотребном виде. — Да ни за что на свете!" В коленопреклоненной позе, олицетворяя собой неизбывное отчаяние, Тереска застыла перед унитазом, в сифоне которого, на самом дне, покоилось коварное мыло. Ей казалось, что все пропало, что умыться ей уже никогда не суждено, до завтра-то уж точно, а завтра придется в таком виде идти в магазин или палатку… Крепко зажмурив глаза, содрогаясь от омерзения, она наконец сунула руку в сифон и вытащила мыло… Проклятое невезение, думала она, причесываясь и напудривая нос. До чего же я невезучая! Почему удача покидает меня всякий раз, когда она позарез нужна? Может, предназначение мне такое? Может, я обречена впадать в кретинизм всякий раз, когда решается моя судьба? Не помня себя от злости и волнения, испытывая попеременно то муки ада, то неземной восторг, Тереска учинила неверными руками, ослабевшими от смятения чувств, настоящий погром: сначала уронила с полки крем для загара, потом разбила пузырек с бензином для выведения пятен, потом столкнула в ванну кружку с зубной пастой и щетками. Переобуваясь, она вдруг обнаружила, что ноги у нее грязные до неприличия. Пришлось их помыть. Время летело с той же неумолимостью, с какой распространялось вокруг благоухание бензина. — Богусь, извини меня ради Бога, — пролепетала она, выбравшись в конце концов на лестницу. — Как ты тут? Наверное, заждался, пока я отмывалась? — Какие у тебя экзотические духи! — отозвался Богусь, наморщив нос. Или это то, чем ты себя отмывала? Должен сказать, гостей ты принимаешь довольно оригинально. Жаль, что мне пора идти. Боль в ноге у Богуся почти прошла, но уж никак не досада. Он заглянул к Тереске всего на минуту, просто так, по пути. Хотел узнать, помнит ли она его, или успела забыть. Вся эта суматоха страшно ему не понравилась, а тут еще нога… Вечером он как раз собирался на танцы… Богусь поднялся со ступеньки и попробовал ступить на ногу. Вроде все в порядке. — Жаль, что мне уже пора, — вежливо повторил он. Тереска только сейчас сообразила, что он такое говорит, и едва не задохнулась от ужаса. — Как это?.. Почему? — сдавленно спросила она. — Ведь ты только пришел! Пойдем вниз, я покажу тебе сад, ты еще не сказал, как сдал экзамены, тебя приняли? Богусь уже спускался вниз. — Еще не знаю, может, придется ехать во Вроцлав. В Варшаве поступить в институт непросто. Мало мест. Стараюсь, как могу, но получится ли, неизвестно. Тереска плелась за ним на подгибающихся ногах. — Бензин у меня разлился, — потерянно бормотала она. — Все попадало. Пойдем в сад, а? И когда узнаешь? — Внутри у нее болезненно ныло, в горле стоял ком. Ну вот, не успел прийти, как уже уходит. А тут еще Вроцлав… Неужели он уедет во Вроцлав? Нет, только не это! — Наверное, на днях все выяснится. — Богусь посмотрел на часы. — А у меня есть фотографии, — с надеждой сказала Тереска. — Ну те, из лагеря, уже готовы. Хочешь посмотреть? Сейчас принесу. Я мигом. — Как-нибудь потом, — решительно остановил ее Богусь. — В следующий раз. Извини, я спешу, заглянул к тебе на минутку. Дай, думаю, проверю, вернулась ли. Вроде должна вернуться, учебный год на носу. — А об этом Вроцлаве… ты скажешь? Сразу, как узнаешь? — Ну, ясно. Может, попрощаешься со мной, если уж поздороваться не удалось? Слегка приобняв Тереску, он коснулся губами ее щеки, но тут же отпрянул, отброшенный удушливой волной бензинных паров. А Тереска, ничего не замечая, млела от счастья, все слова и мысли выветрились у нее из головы. Богусь посмотрел на нее с внезапным интересом. — А ты неплохо выглядишь, — одобрительно заметил он. — Хотя, откровенно говоря, женщины au naturel не в моем вкусе. Мне нравится, когда женщина ухожена, следит за собой. Ciao, ragazza, до скорой встречи. Тут найдется другой выход, или надо продираться через этот лесоповал? Еще немного — и Тереска, торопясь угодить дорогому гостю, указала бы на окно. К счастью, у нее хватило выдержки проводить его до парадной двери. — Когда ты придешь? — Вопреки всем стараниям, в голосе ее прозвучала откровенная мольба. — Не хочу больше… — у нее чуть было не вырвалось "мучиться в ожидании", — …переодеваться в последнюю минуту, — закончила она и, чувствуя, что все равно сболтнула глупость, внутреннее поежилась. — Не знаю, может, на следующей неделе, — рассеянно бросил Богусь, направляясь к калитке. — После первого. Сориентируюсь, что да как с моими делами, позвоню и приглашу тебя на мороженое. Номер найду в телефонном справочнике. — Но я ведь давала тебе свой номер! — Я его посеял, вместе с записной книжкой. Ничего страшного. До встречи, моя милая! И ушел, оставив Тереску у калитки. Только на углу улицы оглянулся и помахал рукой… "Мелюзга, — снисходительно думал Богусь, направляясь к автобусной остановке. — Зеленая еще, никакого опыта, да и малость со сдвигом. Если бы не глаза и фигура, ноги бы моей больше здесь не было". "Моя милая", — в упоении твердила про себя Тереска, возвращаясь тропинкой от калитки. — Он сказал "моя милая"… "До встречи, моя милая"… Она вошла в дом, закрыла за собой дверь и привалилась к косяку. Так… Не захотел смотреть фотографии. Сказал, что в следующий раз. Значит, еще придет. А не приходил, потому что не рассчитывал ее застать. А теперь придет. Придет непременно. Иначе зачем обнимал ее? Еще и назвал "моей милой". Тереска стояла, прислонившись к двери, и упивалась своим счастьем. Однако упоения хватило хоть и надолго, но не навсегда. Сначала оно как бы помутнело, потом как бы дало трещину, а потом сквозь эту трещину хлынул поток сомнений. Сумерки воцарились не только в освещенной предвечерними лучами прихожей, но и в ее душе. Почему он, собственно, так спешил? Если уж пришел, если уж застал ее дома, если сегодня такой прекрасный воскресный день…почему не остался? Не проявлял никакой радости, скорее недовольство, смотрел на нее как-то насмешливо… Не разочаровался ли? Ну ясно, еще бы, когда она вела себя как идиотка! Тереске стало нехорошо, в горле застрял какой-то ком, да что там ком — целая тыква! Еще немного, и она умрет от удушья, если немедленно, сейчас же не поделится с кем-нибудь своими ужасными впечатлениями! Сомлеет, лопнет или начнет биться головой об стену. Единственный человек на свете, с которым можно поделиться такими переживаниями, да и всякими другими тоже, — это Шпулька, лучшая Терескина подруга. Но Шпулька еще в деревне… Настоящее ее имя было совсем другое — Нита, Нитка то есть. А где нитка, там и шпулька. Прозвище Шпулька так крепко прилипло к Терескиной подружке, что она и сама уже почти не помнила свое крестное имя. Так вот эта самая Шпулька должна была вернуться с каникул в последние дни месяца, а значит, сидела еще в деревне. В лучшем случае объявится послезавтра. А Тереску прямо разрывало на части — так ей не терпелось исповедаться. И она решила, наплевав на очевидное, наведаться к Шпульке. Даже не решила — просто какая-то неодолимая сила погнала ее из дому, и, захлопнув парадную дверь, она без оглядки понеслась по улице. Шпулька жила во временном кирпичном бараке, состоявшем как бы из отдельных двухкомнатных домиков. Барак уже три года как определили на снос, и жильцы уже три года как .сидели на чемоданах, изо дня в день уповая на новоселье. Поджидать автобус или трамвай не было мочи. Тереска почесала к подружке напрямик, через дворы и пустыри, а у железнодорожного вокзала в Служеве — тропкой через огороды. Нимало не сомневаясь, что Шпульки еще нет и ей придется возвращаться ни с чем, Тереска при виде открытых дверей и сваленного у порога багажа так растерялась, что даже забыла, зачем ее сюда принесло. — Какое счастье! Приехала! — с невыразимым облегчением воскликнула она. — А я думала, тебя нет. Когда ты вернулась? Шпулька при виде подруги пришла в не меньший восторг и решила, что без телепатии тут не обошлось. — Только что. Видишь же, какая тут свалка. Хорошо, что ты заглянула, а то еще и к тебе пришлось бы тащиться с колбасой. Помоги мне! И подружка ухватилась за огромный тюк, заваленный грудой всяких пакетов, сумок и чемоданов. Тереска, ошеломленная неожиданным сюрпризом, не совсем поняла ее слова, но с готовностью бросилась на подмогу. — А что это? Слушай, мне надо с тобой поговорить! Какое мягкое! Да брось ты этот куль, никуда он не денется! Пойдем отсюда! — Не могу, мама одна не управится. Возьми эту корзину. Осторожно, там яйца! Подожди, поможешь мне отнести этот тюк. — А что в нем? — Перо. Для одной тетеньки. Она тут недалеко живет. Сейчас помогу маме, а потом мы с тобой отнесем соседке перо. И яйца. И сметану. И масло. Тереска недовольно посмотрела на сумки, потом на Шпульку. Проза жизни грубо и бесцеремонно вторгалась в поэзию чувств. — А еще что? — брюзгливо спросила она. — Молоко? Ряженку? Сало? Колбасу? А говяжью тушу для этой соседки ты случайно не привезла? — Нет. А колбасу привезла, — озабоченно подтвердила Шпулька, пытаясь развязать грубую бечевку. — Вот тупица этот Зигмунт, надо же так затянуть… Дай мне что-нибудь! Черт, ноготь сломала… — Разрежь, — нетерпеливо предложила Тереска. — Исключено, это шнур для белья. — Ну и что? Потом свяжешь. — Нельзя, говорю же тебе — это шнур. Для белья. — Подумаешь! Почему, спрашивается, шнур для белья нельзя связать узлом? — Не знаю. Но нельзя. Дай что-нибудь твердое. Ну, там, гвоздь, проволоку. — Анита, переложи яйца сюда, — распорядилась пани Букатова, заглядывая в коридор с корзиной в руке. — О, Тереска! Откуда ты взялась? Добрый вечер. Ты прямо как на заказ, я привезла из деревни кровяную колбасу, возьмешь для мамы. Шпулька схватила корзину и сунула ее в руки Тереске, которая как раз управилась с узлом. — Переложи сюда яйца. Четыре десятка… нет, пять, нет, мама, сколько мы себе оставим? — Полсотни. Чемодан не трогай, я сама распакую. Тереска потеряла всяческое терпение. — Святая Мадонна, вы что, обчистили закрома какого-то богатого фермера? Надеюсь, закрома родины остались целы. Зачем столько всего? Шпулька, ну ты даешь, неужто все это добро тащила пешком? — А то! Представляешь себе наше путешествие? С этими узлами! С пересадкой! Народ валом валил в Варшаву, поезд был набит под завязку, пришлось ехать в купейном. — Зачем вы так себя загрузили? — Потому что все свежее и натуральное. В городе такого не достанешь. Такой кровянки уже с войны не делают, а яйца прямо из-под курицы, — авторитетно объяснила Шпулька. — А перо с настоящего гуся. Погоди, надо вытащить еще сметану для этой тетеньки… Тереска поняла, что придется смириться. Шпулька не придет в себя, пока не рассосется этот катаклизм с багажом. Ничего не оставалось, как подключиться к авралу, чтобы сократить его. Но распирающие ее чувства рвались наружу, требуя слова. — Заходил Богусь, — безразличнейшим тоном проронила Тереска, придерживая громадный узел. Шпулька, на глазах которой завязывался в лагере этот роман, уронила сверток с кровянкой. — Что?! О Боже, так разрыв сердца можно получить! Ну и как?! — Не знаю. Вот хочу с тобой обсудить, — ответила Тереска, испытывая одновременно восторг и уныние. — Он сегодня был. Только что ушел. — Как сегодня? Я думала, давно уже. Осторожно, перо держи вверх ногами, а то разлетится… Страдания страданиями, но проза жизни, несмотря ни на что, требовала своего. Нагруженные тюками и прочими емкостями, Тереска и Шпулька двинулись к живущей поблизости знакомой тетеньке. Передали ей все, что полагается, и вернулись. Тереске был вручен внушительный кусок кровянки, который она приняла с полнейшим безразличием, лишь бы не обидеть. Шпулька пошла проводить подругу, после чего Тереска проводила Шпульку, а потом все повторилось… — Какая-то ты странная, — неодобрительно подвела итог Шпулька, услышав подробный отчет подруги. — Не знаю, в чем тут дело, но если тебе кто-то жутко не нравится, или тебе на него наплевать, то ты становишься само обаяние, прямо дух захватывает. Умная, неотразимая и все такое прочее. А с Богусем катастрофически глупеешь. Я уже в лагере это заметила, только не успела тебе сказать. — Как ты думаешь, он тоже это заметил? — озабоченно спросила Тереска. — Слепой бы это заметил. Разве что поглупел бы с тобой заодно. Не хочу тебя огорчать, но мне не показалось… с другой стороны, оно и к лучшему, что он пришел, когда ты не слезы лила, а дрова колола. — Может, и к лучшему, — согласилась Тереска. Она только сейчас начинала соображать, как надо было себя вести, что делать и 6 чем говорить. — Ну что ж, первый блин комом. Но ты зря так расстраиваешься. По-моему, это ему следовало расстроиться. — Может, и так, только не сказать, чтобы он здорово расстроился, — буркнула Тереска и вдруг резко остановилась. Сумрачно поглядев на Шпульку, она после короткого раздумья добавила: — Хочешь правду? По-моему, ему все равно. — Не преувеличивай, — неуверенно проговорила Шпулька. Шпулька считала свою подругу настоящей красавицей, и если уж на то пошло, то это Богусю следовало бы переживать и убиваться. — Я не преувеличиваю! — сердито сверкнула глазами Тереска. — Надо смотреть правде в глаза: я о нем все время думаю, а ему на меня наплевать! — Тогда не думай. — Прямо так просто! Да еще сейчас, после того, как он приходил! Подруги в глубокой рассеянности повернули назад и побрели к дому Шпульки. Затем еще раз повернули и направились к Тереске. Солнце уже зашло, сумерки быстро сгущались. Супруги Кемпиньские вернулись из гостей довольно рано, около восьми. Ничего такого не ожидая, открыли калитку, потом дверь и вошли в дом. Пан Кемпиньский поднялся наверх, в ванную, а пани Марта завернула на кухню. Уже на пороге она споткнулась о большой разворошенный мешок со старыми чулками. Нельзя сказать, чтобы это ее встревожило, но тут она заметила, что дверь в сад распахнута настежь. Выглянув, она увидела груду поленьев и веток, но дочери своей, как ни странно, не увидела. Сверху перегнулся через перила пан Кемпиньский. — Тереска там? — спросили оба одновременно. Ответа в такой ситуации не понадобилось. Пани Марта послала нетерпеливый зов в глубь сада. Пан Кемпиньский выглядел слегка растерянным. — Что там стряслось в ванной? — спросил он с некоторым неудовольствием. — Все раскидано, ужасно воняет бензином. Ты что-нибудь понимаешь? Пани Марта забеспокоилась. — Где Тереска? Она должна быть дома! Дверь в сад распахнута… Какой бензин? Она понеслась наверх и влетела в ванную. Кружки, зубная паста, щетки валялись на дне ванны. Пол был усеян осколками стекла. В углу валялось полотенце и какие-то тряпки, которые при ближайшем рассмотрении оказались Терескиной одеждой. Все вокруг было пропитано бензином. — Силы небесные, что это значит?! Двери нараспашку, двор завален дровами, мешок с тряпьем распотрошен по всей комнате… что-то стряслось… Где Тереска?! Подгоняемые растущим страхом, супруги Кемпиньские наперегонки устремились в комнату дочери. Глазам их предстало зрелище поистине устрашающее. Интерьер выглядел как после вражьего нашествия или проверки на прочность в аэродинамической трубе, на письменном столе и в шкафу царил леденящий душу разгром, а посреди стола, венчая весь этот кошмар, красовался жуткий, изуверского вида топор. Пани Марте стало дурно. Будучи по натуре женщиной довольно чувствительной, она обладала живым воображением, которое почему-то всегда заставляло ее ожидать самого худшего. — Ее похитили, — срывающимся голосом прошептала она, — звони в милицию! Пан Кемпиньский не видел ни малейшего повода, почему кому-то вздумалось бы умыкнуть его ребенка, но и он чувствовал себя ошеломленным. Квартира в некоторых своих местах действительно напоминала побоище, а Терески действительно нигде не было. — Надо все осмотреть, — сказал он, сбегая по ступенькам. — Не волнуйся, я загляну в подвал. — Звони в милицию! — взвизгнула пани Кемпиньская. По счастливой случайности три месяца тому назад пан Кемпиньский выступал свидетелем по одному мелкому делу и лично знал участкового, с которым поддерживал в тот период тесный контакт и даже подружился. По счастливой же случайности участковый оказался на своем посту, и у него не было ничего срочного, поэтому он смог немедленно приехать. — Вы только взгляните, — растерянно сказал пан Кемпиньский, зараженный нервозностью жены, и открыл дверь в Терескину комнату. — Вы только взгляните, — повторил он, открывая дверь в ванную. — Вы только понюхайте! — А дверь в сад мы обнаружили открытой настежь, — прошептала пани Марта сдавленным голосом. Участковый приехал на милицейской машине, в сопровождении водителя и помощника. Наметанным глазом он осмотрел все несуразности, осторожно, но со всем вниманием изучил топор, не обнаружил на нем следом преступления и впал в состояние некоей неопределенности. — Любители, — озадаченно пожал он плечами. — Действовали как-то нетипично. На основании видимых данных за несколько минут удалось восстановить ход событий. Преступники несомненно что-то искали, скорей всего, деньги. Топор принесли, чтобы отрубить Тереске голову, правда, не исключено, что просто хотели ее попугать. Возможно, в их планы входил также поджог дома, на что указывают приготовленные во дворе дрова и бензин в ванной, но по неизвестным причинам они отказались от своего первоначального намерения. Деньги искали в комнате Терески и в мешке с чулками… — Но у меня никаких денег нет! — с пронзительным стоном запротестовал пан Кемпиньский. — Возможно, — согласился участковый, — но они-то думали, что есть. Не обнаружив искомое, преступники похитили Тереску с намерением потребовать выкуп. Таково единственное логическое объяснение случившемуся. Пан Кемпиньский схватился за голову. Пани Марта бессильно упала на ближайший стул и закрыла ладонями побелевшее лицо. Участковый задумчиво оглядывался по сторонам, размышляя о том, вызывать ли следственную группу для детального изучения следов или пойти путем очных ставок и допросов. Именно к этому моменту и подгадала Тереска, которую Шпулька уже окончательно провожала в последний раз. Шпулька держала пакет с довоенной кровянкой, которую они в пылу обсуждения то и дело передавали из рук в руки. Шпулька наверняка так бы и вернулась домой с кровянкой, если бы подруги вдруг не увидели стоявшую перед домом милицейскую машину. Увидели и удивились. — Странно, ведь Янушек еще не вернулся, — сказала Тереска, для которой присутствие милиции могло быть объяснено лишь присутствием брата. — Приедет только завтра. — Может, что-то случилось? — забеспокоилась Шпулька и отказалась от своего намерения наконец-то вернуться к себе. Подруги вошли в дом, увидели милицию и загорелись любопытством. Тут-то пан Кемпиньский и узрел свою дочь. — Тереска!!! — оглушительно возопил счастливый отец. Очень долго Тереска не могла взять в толк, почему все собравшиеся бросились к ней, почему мама хлюпает носом на пороге, судорожно держась за дверной косяк, почему участковый задает странные вопросы, и вообще с чего такая кутерьма. Вроде бы ничего такого она не натворила… — Тереска… Что все это значит?.. Почему?.. — шептала пани Марта прерывающимся голосом. — Детка, что тут произошло, в чем дело? — выкрикивал пан Кемпиньский. — Вы сбежали из дому? — с любопытством спросил участковый. — Нет, — сказала ему Тереска, оставив пока без ответа вопросы родителей. — Еще нет. А что, считаете, пора? — Не знаю, — трезво рассудил он, — в зависимости от того, как обстоят дела. Занятия в школе, кажется, еще не начались. Где вы были? — Что происходило в этом доме? — методично допытывался издерганный пан Кемпиньский. — Почему везде такой разгром? Где ты была?! — У Шпульки, — чистосердечно призналась Тереска, и Шпулька пугливым кивком подтвердила. — Но почему? Почему? Суть вопроса была непонятна, и Тереске пришлось гадать, что она сделала не так, когда в такой спешке уходила из дому. Может быть, забыла закрыть дверь, или что-то в этом роде? Ничего удивительного, учитывая ее состояние, но не распространяться же перед родителями о своих переживаниях, да еще при посторонних. Надо как-то оправдаться. Тут она почувствовала, как Шпулька сует ей в руку пакет с кровяной колбасой. — А! — оживилась она — Это из-за кровянки. Я ходила за свежей кровянкой, еще довоенной. Шпулька привезла из деревни. Превращение бандитского набега в доставку свежей кровянки надолго лишило всех собравшихся дара речи. Наконец Шпулька сочла за лучшее вмешаться: — Это моя мама привезла из деревни… — неуверенно пискнула она. — Яйца и колбасу, и перо. Все свежее, прямо с… прямо… — … с куста, — машинально закончила за нее Тереска. На какой-то момент у присутствующих помутилось в голове. Уже никто ничего не понимал. У пана Кемпиньского топор ассоциировался с пером, и перед его глазами возникла стая гусей с отрубленными головами. Девочки в таком возрасте грешат странностями, подумалось ему, но не до такой же степени! Пани Марта внезапно собралась с силами. — Что у тебя творится в комнате? — спросила она скорее жалобно, чем сурово. — Тайфун прошелся или ты что-то искала? — Наводила порядок в столе, — кисло ответила Тереска и вдруг вспомнила, что и вправду искала перчатки. — И вообще в комнате. Еще не закончила. — А топор? — недоверчиво поинтересовался участковый. — Что? — удивилась Тереска. — Какой топор? Шпулька тоже удивилась и с любопытством уставилась на подругу: топор в их обсуждении не упоминался. — Почему этот топор валялся у тебя на столе? — снова разнервничалась пани Марта. — Какой топор? А, я колола дрова. — Детка, объясни нам поподробней, — жалобно попросил пан Кемпиньский, который решил уже было не вмешиваться, пускай мать разбирается, хватит с него сына, но не удержался. — Ты колола дрова в своей комнате? И почему в ванной бензин? И почему ты оставила открытой дверь в сад? Может, Шпулька убегала с этой колбасой, а ты ее догоняла? — У дерева под окном свежий надрез, — констатировал участковый. — Это ваша работа? — Тоже моя, — нервно и в то же время с достоинством ответствовала Тереска. — Я рубила во дворе дрова. Топор принесла наверх по рассеянности. Бензин в ванной разлила случайно. Дверь просто забыла закрыть. Подумаешь, велика важность. С кем не бывает. Ничего такого страшного. — Конечно, конечно, — сказала пани Марта с горечью. — Разве что дом могли обокрасть. Или у нас от такого зрелища мог случиться сердечный приступ. Но это ты, разумеется, в расчет не принимаешь. Неужели мне нельзя хоть на пару часов отлучиться из дому со спокойной душой? — Детка, пойми, — поспешно вмешался пан Кемпиньский, чувствуя, что назревает взрыв. — Мы думали, что на тебя кто-то напал, что в дом вломились бандиты, и в лучшем случае тебя похитили! Дверь нараспашку, все вверх тормашками, а тут еще этот топор! Представляешь, что было с твоей мамой? В следующий раз хотя бы не оставляй на виду такие страшные инструменты. Тереску охватила горькая досада. Какого черта, вечно все испортят из-за какой-то дурацкой ерунды! Но выпавшее сегодня на ее долю счастье, хотя и слегка омраченное, настраивало на снисходительность. — Ну ладно, ладно, — покладисто буркнула она. — Ну, виновата, больше не буду. Откуда я могла знать, что у вас такое богатое воображение! Кровянку я принесла, сейчас уберу, и все будет тип-топ. Шпулька смотрела на Тереску с почтением и некоторой завистью: ей самой ни в жизнь бы не удалось за такое короткое время и такими скромными подручными средствами учинить столь серьезное замешательство. Пани Марта понемногу обретала равновесие. Пан Кемпиньский извинялся перед участковым. — Пустяки, — утешал его милиционер. — Главное, все обошлось. Не переживайте, бывают дети и похуже. Меня самого жуть берет, как подумаю, что из моих вырастет. Лишь бы не попала в плохую компанию. Как говорится, бог не выдаст, свинья не съест. Шпулька стала прощаться, участковый тоже, причем, учитывая поздний час, предложил подвезти девочку домой. При виде дочки, вылезающей из милицейской машины, пани Букатова схватилась за сердце. Шпулька считала себя не вправе делиться с матерью секретами подруги, и потому на испуганные расспросы отвечала, что милиционеров встретила случайно, и не покривила душой, и что исключительно их любезностью и заботой объясняется ее доставка домой в милицейской машине, в чем тоже не погрешила против правды. — Не знаю, не знаю, — с сомнением качала головой пани Букатова, — но стоит только тебе встретиться с Тереской, как непременно что-то случается. "Ненавижу, — думала Тереска. — Боже, как я их ненавижу! Видеть не могу…" Мысль эта, хоть и преходящая, безраздельно владела на данный момент ее сердцем, умом и душой. Она пыталась соорудить вокруг себя что-то вроде воображаемой стены, акустического барьера, но сквозь возводимые ею преграды продирались слова и реплики, раздувавшие пламя ненависти. Семейство ужинало. За столом сидели родители, бабушка, Янушек и тетя Магда, заглянувшая узнать, какие новости. Тетя Магда была младшей из сестер, в свои тридцать два года она имела фигуру и внешность кинозвезды, а занималась главным образом тем, что выходила замуж и разводилась. Сейчас на ее счету было четвертое замужество, и существовала надежда, что оно окажется менее скоротечным, потому что в игру входил еще четырехлетний Петрусь. Тереске казалось, что тетя Магда присматривается к ней и интересуется ее делами с любопытством, прямо-таки болезненным. Рассказ о страшном вечере с фигурирующим в главной роли топором сделал Тереску гвоздем программы. Речь пошла о нынешней молодежи, о ее прискорбной безответственности, легкомыслии и бездумности, о странных причинах неожиданных и необъяснимых поступков. Что, спрашивается, толкнуло Тереску бросить дом на произвол судьбы, в кошмарном, наводящем на самые ужасные домыслы, беспорядке? О чем она, Господи помилуй, думала?! Если эта молодежь вообще о чем-то думает… Тереске казалось, что она попала на бесовский шабаш. Прозвучавшее за столом предположение, что такому возрасту свойственно влюбляться и не оттуда ли растут ноги у всяких сумасбродств, вызвало, с одной стороны, снисходительные хохотки в кулак, с другой — безоговорочное неприятие. В таком возрасте надо тянуться к знаниям, а не к каким-то глупостям. "Ну ясно, влюбляться надо на старости, лучше всего после пятидесяти, а еще лучше — в гробу… Вот умники! — негодовала Тереска под гул обвинительных речитативов. — Поразительное легкомыслие… беззаботность… что из них вырастет?.. Дай им то, дай се… Только и знают, что требуют… одни права, никаких обязанностей! Тунеядцы, пиявки на теле старшего поколения, эгоисты…" — Могильные черви… — внезапно подал голос молчавший до сих пор Янушек. Младший брат Терески сидел весь вечер, набрав в рот воды, несказанно довольный тем, что на этот раз остался в стороне, и не его сейчас обрабатывает святая инквизиция. Настанет время — насядут и на него, как только вскроется лагерный долг, который отцу придется, ясное дело, оплатить из собственного кармана. С запоздалым сожалением Янушек подумал, что надо было назанимать у лагерных приятелей побольше — семь бед, один ответ, но теперь уже поздно, да и больше ему бы не дали. — Вам бы все шуточки шутить, — расстроилась пани Марта. — Господи, а ведь скоро эти дети станут взрослыми людьми! — Не вижу в этом особой трагедии, — заметила Тереска, на какое-то мгновение обретя трезвость ума. — Не уверена… Тереске такие сомнения показались лишенными оснований. В самом деле, родители в своем праведном гневе потеряли чувство меры. И Тереска, и ее брат ходили в школу, учились хорошо, не предавались никаким порокам и вообще ни в чем особо предосудительном замечены не были. Может, за Янушеком и водятся кое-какие грешки, но уж ее-то упрекнуть не в чем. Одним словом, придираются. Нет у них собственной яркой жизни, взять хотя бы тетку Магду, одни разочарования и ошибки, вот они и лезут в душу к другим, высмеивают и критикуют, стараются подстричь под свою гребенку, чтоб не выделялись на фоне их серости и замшелости. "Ненавижу, — думала она. — Ненавижу их всех. Неужели они никогда не отцепятся? Наделил же Господь семейкой…" Но вот, наконец, ужин закончился. Тереска с облегчением выскочила из-за стола и уединилась у себя наверху, но нельзя сказать, чтобы буря в душе у нее улеглась и лицо прояснилось. Все еще пылая ненавистью, Тереска вошла в ванную и посмотрела на себя в зеркало. Зеркало было правдивым. Без всякого снисхождения оно отразило красную надутую физиономию, колючий взгляд и по- обезьяньи наморщенный лоб. Тереска сначала даже не узнала себя, а потом переполошилась. "Нет! — с ужасом ахнула она. — Это не лицо, это черт знает что такое! И они это видели! Не хватало еще, чтобы и мой Богусь такой меня увидел. И я еще хочу ему понравиться!" При воспоминании о Богусе вся злость, все раздражение оттого, что ее самые сокровенные чувства, как оказалось, отпечатываются на лице и становятся достоянием гласности, улетучились бесследно, и в сердце разлилось сладкое блаженство. Ее Богусь, .. Он был, приходил и еще придет… Зеркало честно сменило свое мнение. Теперь оно показывало сияющие глаза и чудесную, счастливую улыбку, позволив Тереске заслуженно полюбоваться своим отражением. Она одобрительно кивнула ему, но потом опять помрачнела. Вспомнилось, что кое-кому такие лица au naturel не по вкусу, а значит, надо продумать какой-то оригинальный, изысканный макияж. По счастью, в шкафчике над ванной всякого косметического добра хватало… Тетя Магда поднялась наверх к Тереске по делу. Хотела напомнить, что к репетиторским занятиям с дочкой ее подруги, ученицей начальной школы, надо будет приступить прямо с первого сентября. Не найдя племянницы в комнате, тетя Магда увидела в ванной свет и заглянула туда. Поглощенная своим лицом, Тереска забыла закрыть дверь. В результате тетя Магда увидела в зеркале такое, от чего у нее надолго перехватило дыхание. Ее шестнадцатилетняя племянница сооружала себе какую-то дикую прическу набекрень. На густо размалеванном, смазанном кремом, припорошенном пудрой и синими тенями лице неистово сверкали подведенные черным карандашом зеленые глаза в обрамлении жгуче-черных, слипшихся от туши ресниц и бровей. Румяна цвета цикламен соперничали с кричаще красной губной помадой, единственной, которую Тереска отыскала в шкафчике. Ее собственная помада подошла бы больше, но осталась в сумочке, а сумочку пришлось бы искать внизу. Зрелище было, конечно, не для слабонервных, но, с другой стороны, весьма эффектное. Тереска выглядела лет на десять старше. Тетя Магда вынуждена была признать, что ее племянница вырастет красивой женщиной. Впрочем, это уже сейчас женщина, и не хватало только, чтобы она в таком виде показывалась на люди. Интересно, у девчонки дефект зрения, или такая дикая цветовая гамма нынче у молодежи в моде? Оставив все свои размышления при себе, тетя Магда сказала: — С Мариолкой нужно будет заниматься в этом году прямо с начала учебного года. Сходи завтра, договорись. Кстати, если немедленно всю эту мазню не смоешь, через пару лет будешь выглядеть старше меня. Ни одна кожа против такого количества замазки долго не устоит. Сказав это, тетя Магда, не дожидаясь ответа, повернулась и сошла вниз. Все удовольствие от косметических художеств схлынуло с Терески как с жирного гуся вода. Как же это она не закрыла дверь? Как допустила, чтобы сюда вперлась глупая ее тетка, и вообще зачем она вперлась? Ага, насчет репетиторства… что за чудовищный дом, совершенно негде уединиться, каждый сует свой нос куда не следует! Неужели у нее нет права на личную жизнь, и неужели же эта жизнь должна быть такой удручающе сложной? Тереска принялась чистить зубы и интенсивно размышлять над тем, как бы отвоевать себе место под солнцем и хотя бы немного покоя. И откуда взять деньги на косметику, на модные тряпки, на парикмахера и маникюршу. Не позволит же она себе сейчас, когда у нее есть Богусь, выглядеть как лахудра! Не пойдет же к нему на свидание в школьном переднике, в старых туфлях на немодных каблуках и без макияжа… На прибавку к карманным деньгам рассчитывать нечего. Тереска уже с этим смирилась. Последние два года она на свои расходы зарабатывала сама, худо-бедно заставляя себя давать уроки, которых терпеть не могла, но которые приносили ощутимую материальную пользу. И сейчас известие о том, что первый заработок обеспечен, оказалось весьма кстати. Ради такого дела и потрудиться приятно. Замечание же тети Магды насчет выносливости кожи сначала обеспокоило ее, но она тут же нашла выход. Чего проще, макияж следует компенсировать освежающими и омолаживающими процедурами, всякими там косметическими масками, и не ждать с этим до глубокой старости, не откладывать до теткиного возраста, а заниматься этим уже сейчас. Постоянно. Маски, как известно, имеют продолжительное действие. Она возьмется за себя всерьез, и тогда Богусь даже через много лет будет взирать на нее с восторгом…

***

— Две новенькие, все остальные — те же, — шепотом сообщила Шпулька, когда запыхавшаяся Тереска заняла свое место за партой. — В младших классах полно мальчишек… Шел второй день занятий. Школа постепенного перехода на совместное обучение, что на двух последних классах практически не отражалось. Младшие классы были уже смешанные, старшие так и оставались женскими. Шпулька явилась задолго до звонка, исключительно благодаря тому, что часы в доме отставали на целых тридцать минут. И сейчас она старалась поделиться всеми накопленными новостями с подругой. — Ивонны вообще нет и не будет, кажется, бросила школу, а Кристина на каникулах обручилась… Тереска так и застыла над расстегнутым портфелем. — Что сделала? — переспросила она, не веря своим ушам. — Обручилась. — Шутишь! — Честно! Сама мне говорила. — Рехнулась, что ли? С кем? — С прошлогодним поклонником. Ну, с тем, что поджидал ее у школы. Теперь у нее есть жених. — Кто?! — Жених, говорю. Как в довоенное время. Тот, что приносит цветы и протирает кресло у невесты в салоне. — Кто-то из вас двоих точно рехнулся. Сама подумай, откуда у нее взялся салон? — Ну, не знаю. Может, в кухне табуретку протирает, или в ванной. Главное, он у нее есть… — Букатувна и Кемпиньская! — ледяным голосом процедила Каракатица с кафедры. — Прикажете с первых же дней вас рассадить? Подруги испуганно умолкли. Перспектива сидеть отдельно страшила их до чрезвычайности, как самое большое несчастье, которое могло случиться с ними в школе. Пришлось хранить молчание, хоть и с риском для жизни — их прямо-таки распирало от избытка информации и всяких соображений, которыми требовалось немедленно поделиться. Тереска огляделась вокруг. Сидевшая за ней Кристина была, без сомнения, самой красивой девчонкой в школе, а то и во всех школах города. Так наверняка должна была выглядеть Хелена Курцевич . Жгуче-черные глаза и волосы, тонкие и выразительные черты лица, бесподобная персиковая кожа, безупречная фигура, — словом, само совершенство. И все же успех Кристины у мальчишек вовсе не соответствовал ее несравненной красоте. Краем уха слушая объяснение по математике, Тереска размышляла о причинах такого странного несоответствия. При виде Кристины ребята сначала обалдевали от восторга, но дальше начиналось непонятное: каждый сохранял дистанцию, отдавая предпочтение другим девчонкам, не таким красивым. И это при том, что Кристина со всеми держалась ровно, доброжелательно, безразлично, никого не выделяя и никому не вешаясь на шею. — В чем тут дело? — гадала Тереска. Мужчин должна притягивать недоступность, хотя бы для разнообразия. Можно ли считать Кристину недоступной? Вряд ли, покорить ее нетрудно, нашлось бы желание. У одного вот нашлось, и он покорил. Но за нее мужчинам полагалось бы просто драться. Наверное, в ней мало жизни, перебрала она с этим своим спокойствием… — Я думаю, наилучшим образом с этим справится Кемпиньская, — сладким голосом возвестила с кафедры Каракатица. — Если хотите, возьмитесь вдвоем с Букатувной. Понятия не имея, о чем идет речь, Тереска при упоминании своей фамилии невольно встала. Каракатица вроде бы ни о чем не спрашивала, так что отвечать не было надобности, и она просто стояла и бессмысленно таращилась на Каракатицу. Шпулька сидела рядом не шелохнувшись, и помощи от нее, судя по всему, ждать было нечего. — Итак, задача вам ясна, — продолжала Каракатица. — Я вижу, ты согласна. Пожертвователей, если таковые найдутся, будете записывать. Сама понимаешь, от результатов ваших стараний зависит многое. Можешь сесть. — О Боже, ты совсем рехнулась! — прошипела Шпулька убитым голосом. — Зачем ты согласилась? — Не знаю, — ответила Тереска тоже шепотом, тревожась и сокрушаясь. — Она поймала меня. А что ей нужно? Я ни слова не слышала. — Кемпиньская, это не значит, что вам надо уговариваться с Букатувной прямо сейчас! Только после звонка, уже на перемене, Тереска узнала, на какую страшную вещь дала молчаливое согласие. — Оглохла, что ли? — расстраивалась Шпулька. — Меня чуть удар не хватил. Кто нам пожертвует саженцы, люди продают их за деньги, может, ты собираешься нанять носильщика? — Ничего не понимаю, — совсем растерялась Тереска. — Какие саженцы, какой носильщик?! Что нам поручили ? — Посадить сад. — Нам?! — Всему классу. А мы должны достать саженцы и вообще всякий посадочный материал. Считается, что люди нам его подарят. Пожертвуют на богоугодное дело. Фрукты с этого сада пойдут для Дома Младенца, забыла, какого именно. — Матерь Божья! И где будет этот сад? Возле школы? — В Пирах. Запланирован в рамках программы по озеленению. Интересно, о чем ты думала, что до такой степени оглохла? — О Кристине, — кисло призналась Тереска. — Вот влипли! Кому взбрела в голову эта глупость? — А я и не знала, что могу вызывать такой захватывающий интерес, — вмешалась с вежливым удивлением оказавшаяся рядом Кристина. — Только не пытайся свалить всю вину на меня. — Педагогическому коллективу, — удрученно ответила Шпулька на вопрос Терески. — Общественно полезный труд, воспитательные плоды и все такое. — Погоди. Плоды будут через несколько лет! Нам что, копаться в этом саду и после окончания школы? Всю жизнь? Как это понимать? — Ой, не могу, — вздохнула Шпулька. — Никаких сил на тебя нет. — Ты и вправду все прослушала? — Кристина, растолкуй ей, мне надо прийти в себя. — Мы занимаемся садом только до выпускных экзаменов, — терпеливо объяснила Кристина. — Потом следующий класс, и так далее, пока существует школа, сад, Дом Младенца… Хотя нет, Дом Младенца еще только задумали, как и сад, его построят рядом с садом. Уже и участок выделили. А охранять будет сторож, с собакой, кто-то там обязан нанять. Сторожа, не собаку… Собаку лучше взять бездомную, заодно подкормим. Ухаживать за садом должны все классы, после уроков и по выходным. Мы только посадим. Заодно вся школа будет дышать свежим воздухом. — Соединим, значит, приятное с полезным, — обрадовалась Тереска, которая еще в полной мере не осознала всей тяжести взятых на себя обязательств. — И младенцы, и собака, и свежий воздух… — Святая простота, — сочувственно буркнула Шпулька и свесила голову, подперев подбородок рукой. Вся ее поза выражала безутешное отчаяние. — Каракатица там что-то еще заливала про разумную организацию труда и помощь, мол, все двадцать пять девчонок понемногу подсобят… Как бы не так! Не верю ни единому слову! А ты-то! Все сидят тише воды, ниже травы, чуть под парту не лезут, а ты вдруг выскакиваешь! Никакая собака нам не поможет, влипли мы по уши. Теперь вынь да положь им эти саженцы, да еще отборных сортов. Ты разбираешься в сортах? А как их прикажешь носить? На спине? Если, конечно, достанем! Ты знаешь, где их искать? Я — нет. А Тереске идея неожиданно начала нравиться, может, из-за бездомной собаки, которая благодаря им будет обеспечена пристанищем и едой. Тереска любила животных. — Найдутся, — беззаботно сказала она. — Мало, что ли, садовых участков вокруг? Уговорим людей поделиться, уж по одному деревцу каждый даст, не обеднеет. И потом, саженцы — это же не дубовые пни, они маленькие и легкие, штуки по две запросто унесем. Так что ничего страшного нам не грозит, кроме прогулок на свежем воздухе. Нагуляемся на всю оставшуюся жизнь. Шпулька отшатнулась от нее с ужасом, как от буйнопомешанной. — Это уж точно. Вдвоем нам этого занятия как раз хватит на всю оставшуюся жизнь. Послушай, Каракатица ведь не зря предупреждала, что не каждому это под силу! Знаешь, сколько их надо набрать? — Сколько? — Тысячу! — Сколько?! — Тысячу саженцев. Да, ты не ослышалась. Даже если они весят по килограмму, придется перетаскать целую тонну! Но лучше уж сразу рассчитывай тонн на десять! — О, Боже, — потрясение пискнула Тереска, потому что голос у нее отнялся. Шпулька отвернулась к Кристине, в отчаянии ероша волосы. Казалось, еще немного, и она начнет их на себе рвать. — Ты видишь, Кристина, до чего она меня доводит! С ней рехнуться можно! Скажи хотя бы, о чем ты думала?! — взвизгнула она, снова оборачиваясь к подруге. — О чем таком можно думать, чтобы не заметить, как на тебя взваливают десять тонн груза? Чем таким Кристина тебя пришибла? — Ну как же, обручилась, — встрепенулась Тереска. — Ты сама мне сказала. Кристина, это правда? Кристина кивком подтвердила. — И что? Ты и впрямь выйдешь за него замуж? Зачем тебе это? Все было всерьез? Прямо при свидетелях? А как отнеслись родители? — Какого черта я ей сказала об этом перед математикой? — рвала на себе волосы Шпулька. — Кто меня за язык тянул? — Родители ничего, согласны, — спокойно сказала Кристина. — Даже одобряют. Они знают его с детства. Я и вправду собираюсь за него замуж, но вообще поживем — увидим. — Как то есть? Раз вы помолвлены, раз ты собираешься, раз родители согласны, раз ничего не мешает… — Но не завтра же свадьба, верно? В лучшем случае — после выпускных экзаменов. Откуда мне знать, как все сложится? — Тогда какого лешего ты обручилась? — Чтобы не болтали лишнего. Родители у меня, понимаете, ужасно старомодные. Тереска сидела и смотрела на красивое, не замутненное никакими переживаниями лицо Кристины. Смотрела взбудораженно и даже ошеломленно. Жених, что за чертовщина! В наше время — и какие-то дурацкие женихи! Для чего они нужны? Нет, Кристина точно не от мира сего… И вдруг одноклассница показалась ей ужасно взрослой, ужасно опытной, обремененной знанием настоящей жизни и ответственностью перед нею, хотя она была старше Терески всего на год. В свои семнадцать лет она уже строила планы замужества, уже осуществляла их, и при этом предвидела, что всякое бывает, неизвестно еще, как жизнь обернется… Шпулька перестала убиваться над десятью тоннами древесины и тоже зачарованно засмотрелась на Кристину. — Ну, ты перестраховщица, — неуверенно сказала она. — Он же за тобой бегает? Любит тебя? — Беда в том, что я по уши в него влюблена, — вздохнула Кристина. — Он, конечно, тоже. Только у него может пройти. — А у тебя? — У меня нет. Я еще никогда и ни в кого не была влюблена. Он единственный на свете. Он такой чудесный, просто исключительный! Глаза ее озарились, словно откуда-то глубоко изнутри пробился волшебный свет, и Тереска почувствовала в сердце укол зависти. На ее глазах происходило чудо — расцветала великая взаимная любовь, но не она была участницей замечательного события, ей оставалась лишь роль стороннего наблюдателя. Как же так? Тереске тоже хотелось, чтобы ОН был хорошим, исключительным и по уши в нее влюбленным… При мысли о Богусе укол зависти стал еще ощутимее. Богусь, конечно, тоже чудесный и исключительный, но что касается влюбленности… Вот наказание! Вместо того, чтобы чувствовать себя на седьмом небе от счастья, приходится ждать и страдать в тревоге и неопределенности. Может быть, блаженное счастье доступно только натурам старомодным? Богусь в роли жениха… гм… Ладно, жених не жених, но главное, что он существует, что есть кого ждать, есть для кого принаряжаться и вообще следить за собой. Как она вообще прожила свои шестнадцать лет без Богуся? — Выкинь все лишнее из головы, — наставляла подругу удрученная Шпулька, когда они вдвоем возвращались из школы. — Эти чертовы деревца сажают, если не ошибаюсь, осенью. Перед тем их, естественно, надо собрать. Это значит, нам конец, начинать ведь нужно прямо сейчас, то есть бегать и искать повсюду любителей богоугодных дел. И сразу тебе заявляю: вести переговоры будешь ты, потому что я не умею. Факт прибытия на трамвайную остановку остался ими незамеченным, они прошли мимо нее и побрели дальше, к следующей. С Кристиной подруги расстались еще у школы, ее ждала эта курьезная личность — жених. — А вот и мой парень, — сказала Кристина, углядев его издалека. — Еще, значит, не разлюбил. Привет! Сказано это было тоном, в котором сквозь легкую иронию пробивалась растроганность, и у Терески снова внутри что-то дрогнуло. Ни ее, ни Шпульку никто никогда так вот не ожидал. Она попыталась обсудить это с подругой, но той было не до возвышенных чувств. Саженцы настолько завладели мыслями Шпульки, что ни на что другое ее уже не хватало. — Удивляюсь тебе, — зловеще протянула она, — как это тебе не пришло в голову, что Богусь может заявиться как раз тогда, когда ты будешь рыскать по садам? А еще, помнится, ты взялась за репетиторство. Не знаю, где ты на все это найдешь время. Ты чокнутая, это факт. Никто не ожидал, что ты сама полезешь в петлю, Каракатица и та сомневалась, слышала бы ты, каким тоном она с тобой заговорила. Прямо подлизывалась! — Но я не слышала, и хватит об этом, — решительно заявила Тереска, хотя напоминание о грузе свалившихся на ее плечи обязанностей сразу отрезвило ее. — Кончай каркать. Во-первых, если окажется, что мы не справляемся, Каракатица даст нам помощников. Не волнуйся, душу вынет, если не из наших, то из "Б", но заставит нам помогать. Во-вторых, ты права, саженцы придется искать сразу после школы, в такую пору Богусь точно не придет. В-третьих… Тереска осеклась, вдруг вспомнив, что ей еще требуется время для косметических процедур и обновления туалета. Дело срочное, Богусь может нагрянуть со дня на день. А эти маски — вещь хлопотливая… — Вообще, конечно, не представляю, как я справлюсь, — признала она. — Наверно, и правда с ума сошла. — Я бы умыла руки, если б не дети, — мрачно сказала Шпулька. — Если бы не то, что этот проклятый сад будет для Дома Младенца, и Каракатица даже сказала, для какого именно. Все-таки польза! — Причем тут это? В Польше уже нет голодных и брошенных детей. — Ты что, с Луны свалилась?! — Пораженная Шпулька остановилась как вкопанная. — Ну конечно же, есть! Тереска удивилась не меньше и тоже задержала шаг. — Неужто? — спросила она с недоверием. — Где? — Везде! Да хотя бы в нашем доме. У нас живет одна такая… у нее трое детей, может, когда-то был и муж, не знаю, но сейчас нету, и она приводит домой всяких типов, а детям деваться некуда, ночуют на вокзале, воруют. Она их под пьяную руку избивает. Мама их иногда подкармливает. Взвинченная и расстроенная, Шпулька прошла несколько шагов вперед и снова остановилась, Тереска проделала то же самое. — По-моему, некоторые люди не должны иметь детей… — неуверенно заикнулась она. — Ага, — насмешливо прервала ее Шпулька. — Попробуй не иметь! Не успеешь глазом моргнуть, а они тут как тут! И что ты сделаешь? Утопишь? Чем издеваться над ними под пьяную лавочку, лучше отдай их в детдом! Если уж твоя жизнь искалечена, зачем калечить жизнь своему ребенку? Тереска остолбенела. Обвинение в том, что она под пьяную лавочку издевается над ребенком, да еще своим, отказывается отдать его в детдом и калечит таким образом ему жизнь, ошеломило ее настолько, что на какое-то время лишило дара речи. — Ты чего, у меня же никакого ребенка нет! — неуверенно запротестовала она, смутно догадываясь, что у подруги в голове происходит какое-то бурное брожение мыслей, а ее неожиданный выпад надо воспринимать как выброс отработанного пара. — Но может быть! — со зловещим торжеством парировала подруга. — В любую минуту! Тереска испуганно захлопала глазами, но потом опомнилась. — До завтра уж точно ничего такого не случится, можешь не волноваться, — трезво рассудила она и двинулась дальше. — Вопрос стоит, значит, ребром: должны ли мы, предвидя наше моральное вырождение, специально позаботиться об этом приюте для наших будущих детей? Ну, ладно, я знаю, что ты имеешь в виду, твое право. Тогда тем более не цепляйся, что я согласилась… Они пошли дальше, вдоль отгороженных сеткой участков, не разбирая дороги. А в том месте, где они топтались, обмениваясь мнениями, осталась стоять за сеткой случайная свидетельница их разговора. Это была некая пани Мендлевская, дама одинокая, возглавляющая отдел социальной опеки. Тереску она знала, как и большую часть подростков в этом районе. Потрясенная до глубины души услышанным, пани Мендлевская подошла к живой изгороди и засмотрелась вслед удаляющимся подругам взглядом, полным озабоченности и сострадания. — Вот разини! — спохватилась Тереска, останавливаясь на углу очередного участка. — Смотри, куда мы забрались! Шпулька рассеянно огляделась. — Наверно, к трамвайной остановке уже не стоит возвращаться, — сказала она. — Пешком быстрее дойдем. — Ты что, ослепла? Не видишь, что это? — Сетка. — А что за сеткой? — Зелень. А… садовые участки! И правда! Думаешь, прямо так сразу? — А зачем откладывать? Раз мы тут оказались, надо попробовать. Узнаем хотя бы, где они берут посадочный материал. Пошли! Шпулька нервно вцепилась обеими руками в сетку. — Погоди. Я так сразу не могу. Не дави на меня. Мне надо морально настроиться. Тереска безжалостно потащила ее за собой. — Ты настраивалась уже с утра, с первого урока. Когда-то же надо начинать. Шпулька уцепилась за сетку в другом месте. — Тут ничего такого нет. Никаких саженцев, — запротестовала она. — Нам нужен питомник… Вспомни, твой отец… ты говорила, он когда-то доставал… — Какой питомник! И отпусти, наконец, эту несчастную сетку! Да, было дело, мой отец привозил, двадцать лет тому назад, из Блендова, от одного знакомого, привез и посадил, и все. Слушай, я о деревьях знаю все, и какие они, и как сажать, и как ухаживать, не знаю только, где их берут. Вот и спросим у хозяев, раз они посадили, значит, где-то брали, а может, сами выращивают. Шпулька запустила в сетку обе пятерни, пытаясь прикрепиться к ней навечно. — Давай позже! Не в обеденное же время… сейчас тут никого нет. И вообще я так, сходу, не могу! Тут даже калитки нет! — Найдем. Пошли, никто нас не укусит! Обойдем вокруг и отыщем какой-нибудь вход. Шпулька вообще была по натуре застенчивой, а в сложившейся ситуации так и вовсе оробела. Тереску подбивала на решительные действия мысль о Богусе, о гом, что ближе к вечеру надо поджидать его дома. Чем быстрее они управятся, тем меньше риска. Она неслась на полной скорости вдоль сетки, таща за собой упиравшуюся подругу. Калитки нигде не было видно. За следующим углом обнаружились, правда, ворота, но они были наглухо закрыты. Вокруг было тихо, пустынно, никаких признаков жизни. — Бесполезно, — решительно сказала Тереска, останавливаясь у ворот. — Так мы будем кружить до конца света. У меня нет времени. Придется перелезть. — Ты с ума сошла! — переполошилась Шпулька. — Нас поймают! Примут за грабителей! — Нас не поймают, потому что убегать мы не будем. И какие грабители среди бела дня? Если нас засекут, объясним, что нам нужно. На грабителей мы не похожи, а участковый меня знает. Тебя, кстати, тоже. А вообще даже лучше, если нас заметят, ведь надо же с кем-то поговорить! Смотри, ворота очень удобные. Лезем! Шпулька уже устала сопротивляться и исчерпала все аргументы. Тереска залезла на столбик у ворот и перекинула на другую сторону портфели, сначала свой, а потом и Шпулькин. — Теперь отступать поздно, нам надо туда попасть, — сурово возвестила она, и Шпульке ничего не оставалось, как покориться. — Самое время кому-то нас застукать, — нервно сказала Шпулька. — Мы здесь, а портфели — там. Но через пару минут они уже были там, где портфели. Перелезть через ворота, снабженные всякими приступочками в виде засовов, замков и навесных петель, не составило никакого труда. Сентябрьское солнце освещало живописный, красочный пейзаж, дышащий безмятежным, тишайшим спокойствием. Подруги постояли, озираясь по сторонам, а потом двинулись вперед — бесшумно, на цыпочках. — Ни единой живой души, — недовольно шепнула Шпулька. — Тише, — осадила ее Тереска. — Там кто-то есть. Двумя участками дальше между кустами происходило неясное шевеление и слышались отзвуки голосов. Разлитые вокруг тишина и безмятежность так зачаровали их, что пробудить это дремлющее под осенними лучами царство показалось им чуть ли не кощунством. Тем более что приглушенные отголоски производили впечатление чего-то скрытного, таинственного и взывали к осторожности. Воображение Те-рески тут же нарисовало картину секретничающей банды, и она затаила дыхание. Шпульке воображение ничего не подсказывало, но по спине у нее почему-то пробежал озноб. Обе замедлили шаг и стали на цыпочках продвигаться вперед по травянистому краю тропинки. Через несколько десятков метров, пробираясь все медленней и осторожней, они добрались до единственного участка, выдающего признаки человеческого присутствия, и обнаружили трех субъектов. Один из них, в шортах и без рубахи, копал грядку. Другой сидел спиной к ним на низенькой табуретке, одет был в ничем не примечательные брюки и рубаху поло, перехваченную чем-то вроде фартука, куда он лущил стручки. Третий, голый по пояс, зато в галстуке, восседал под деревом на лавке, а на столе перед ним лежали какие-то бумаги, в которые он что-то вписывал. Все вокруг них было заставлено бутылками с пивом. Голоса уже долетали отчетливо. — …ну, двинешь его бампером, ладно, переедешь, а вдруг недобьешь? — с явным недовольством говорил тот, что лущил стручки. — И что, выскочишь и станешь добивать? — Дам задний ход и перееду еще раз, — сказал сидевший за столом. — Не хватит — повторю. — Ага. Будешь, значит, грохотать мотором, устроишь шум на всю деревню? Вокруг фонари, люди увидят, услышат… Рискованно. — Можно позже. Когда все будут спать. — Всегда найдется кто-нибудь, страдающий бессонницей. — Так что, пусть живет? — раздраженно спросил тот, за столом. — Задавить, и все тут. Волков бояться… — Ты не прав. Надо просчитать все до мелочей, найти самый безопасный способ. На тебя ведь никто не подумает, ты вообще вне подозрений! — Говорил я вам, — сказал тот, что копал грядку и до сих пор помалкивал. — Плохое это место… Он перестал копать, разогнулся, повернул голову — и осекся. Взгляд его упал прямо на Тереску и Шпульку, затаившихся с другой стороны низкой сетки. Все трое стояли, замерев от неожиданности. Два других типа тоже обернулись и тоже оцепенели, уста-вясь на внезапно обнаружившуюся аудиторию. Подруги вросли в тропинку соляными столбами. Смысл услышанного докатывался до их сознания постепенно, но оглушительно, как гром с ясного неба. Скованная ужасом Шпулька потеряла всякую способность двигаться, говорить и соображать. Тереска же с большим трудом, но все-таки сообразила, во что они влипли. Стали случайными свидетелями планирования убийства, и эти трое знают, что они все слышали! Что делать: бежать, может, не догонят? А толку-то! Они их запомнили, вон как вылупились, рано или поздно разыщут, а там… Нет, надо как-то выкручиваться. — Кого-то ищете? — с добродушием — напускным, конечно, — спросил тот, с лопатой. Тереска лихорадочно соображала. Шутка ли — речь идет о спасении жизни! Единственный выход — прикинуться, что они ничего не слышали, ничего не поняли, что они глухие и недоразвитые, головы у них забиты своими проблемами. Кстати, зачем их в это страшное место занесло? Ах да, саженцы… — Саженцы… — с отчаянной решимостью пискнула Тереска. — Простите, пожалуйста, может, у вас найдутся… Может, вы скажете… Мы хотели спросить, а тут никого нет, а нам надо узнать о саженцах… Субъект с лопатой всматривался в нее с пристальным интересом. — Какие саженцы? — с подозрением спросил он. Вступительная речь исчерпала всю Терескину решимость. На большее ее уже не хватило, и она только немо разевала рот. — Фруктовые, — слабым голосом сказала Шпулька. — Фруктовые саженцы? А зачем они вам? Тереска снова собралась с силами. — Понимаете, мы с этими саженцами попали в переплет… Субъект со стручками внезапно повернулся к ней спиной, явно утратив интерес. — Хорошо, согласен, — недовольно сказал он. — Пусть будет позже. В полвторого. — В два, — уточнил субъект за столом и что-то записал в бумаги. — Кроме того, он прав. Лучше поближе к скверу. — Не знаем, что и делать… — с усилием тянула дальше Тереска. — Может, в питомнике… Может, вы посоветуете… В школе… Субъект с лопатой смотрел на нее в задумчивости. — Так о чем речь? О школе или о питомнике? — подбодрил он Тереску с подозрительной ласковостью. — Насчет чего требуется совет? Исчерпав весь свой испуг до дна, Тереска почувствовала, что переходит на второе дыхание. — Насчет того и другого, — хрипло, но с некоторой даже беззаботностью проговорила она. — Саженцы и всякие там черенки нам нужны для школы, а мы не знаем, где их взять. Тем более бесплатно, в пользу общества. Наверно, надо обратиться в питомник, но мы не знаем, где это, а тут садовые участки, кому же знать, как не вам, может, вы нам одно даже подарите, ведь нам нужна тысяча. На лице субъекта с лопатой проступило выражение крайней растерянности. — Сколько-сколько? — недоверчиво переспросил он и обернулся к своим сообщникам, не ослышался ли. — Но я, черт подери… Ну хорошо, — внезапно решился он, — могу подарить даже пару саженцев, тогда вам нужны будут всего девятьсот девяносто восемь. Папировка и ранет подойдут? — Конечно! — восторженно заверила его Тереска, уже вполне контролируя себя. Впрочем, бузина и цикута вызвали бы у нее, учитывая обстоятельства, не меньший восторг. — Вы нам их прямо сейчас пожертвуете? — Нет, недели через две. До сознания Шпульки кошмарное число девятьсот девяносто восемь дошло с некоторым опозданием. Ужаснуться вовремя ей помешало безграничное восхищение перед Тереской, которой удалось в такой экстремальной ситуации произнести такую убедительную, яркую и дельную речь. Сейчас же она представила себе со всей наглядностью, что ей предстоит пережить еще девятьсот девяносто восемь таких же испытаний, как это, и даже если после каждого они получат по два деревца, то все равно число стрессов сократится только до четырехсот пятидесяти с чем-то. Точно сосчитать она в таком состоянии не могла. Отчаяние развязало ей язык, и она простонала: — Питомник!.. Или какой-нибудь садовод… Или не знаю, что… Только чтоб сразу побольше… — Вот-вот, — подхватила Тереска. — Может, вы знаете нужные адреса? Субъект на лавке сидел, навалясь локтями на стол, и зыркал на них исподлобья. Тот, со стручками, снова отвернулся, взял бутылку с пивом и, запрокинув, вылакал до дна, а потом отставил за спину, не спуская с обеих настороженного взгляда. Тереску охватила паника. Стараются нас запомнить, подумала она. Надо прикинуться, что мы их вообще не замечаем. К несчастью, не представлялось возможным сказать это Шпульке, а та как на грех, во все глаза таращилась на подозрительных субъектов. Стараясь за двоих, Тереска тщательно отводила взгляд, а потом с умильным лицом записала адреса двух садоводов и несколько номеров дачных участков, хозяева которых разводят посадочный материал. Закрыв записную книжку, она сунула ее в портфель и потянула за руку Шпульку, которая стояла рядом как загипнотизированная. — Большое спасибо, значит, мы придем к вам через две недели. До свиданья. Вскоре зловещий участок скрылся за кустарником. Метров двадцать они пятились задом наперед, и, лишь когда бандиты исчезли с поля зрения, повернулись и двинулись нормальным ходом, если можно назвать нормальным паническое бегство на полусогнутых ногах со скрюченной спиной. Зато пробежка привела Шпульку в чувство. — Ну ты простая! Почему не спросила, где тут калитка? — нервно прошипела она. — Будем теперь снова лезть через загородку или блуждать по этим участкам до скончания света! Голова у Терески работала с поразительной ясностью. — Глупая, ты думаешь, нас так просто отпустят? После всего, что мы услышали? Если они увяжутся за нами, то пойдут в сторону калитки, им невдомек, что мы не знаем, где она! Только через загородку! Пока они сориентируются, нас и след простынет. — Ты считаешь, они пойдут за нами? — А что им остается? Только убить нас, чтобы мы им не помешали! Шпулька на последних ее словах споткнулась, едва не врезалась в ворота, и, ухватившись за железный столбик, бессильно повисла на нем, в панике глядя на Тереску. — Убить? Что ты несешь? Зачем? Они хотят убить какого-то типа! При чем тут мы?!! — При том, что мы все слышали. Перелезай же, ради Бога! Шевелись! Если хочешь еще немного пожить, надо скорей сматываться! Где-то на полпути домой у Шпульки наконец хватило духу признать весь ужас их положения. Это же надо — наткнуться на злодейскую троицу, обсуждающую убийство, услышать их разговор, узнать про их планы и в довершение всего позволить себя обнаружить! По законам преступного мира их должны убрать как опасных свидетелей, тем более что бандитам теперь без разницы: где одно убийство, там и два, и больше. — Ты уверена, что им без этого не обойтись? — со слабой надеждой спросила Шпулька, остановившись и в изнеможении прислонясь к забору, огораживающему какую-то стройку. — Прямо так сразу и убивать… Может, они просто махнут на нас рукой? — Давай рассуждать логично, — с мрачным видом предложила Тереска и тоже привалилась к забору. — Представь себя на их месте. Мы хотим кого-то убить, а нас кто-то подслушал. Что нам делать? — Можно отказаться от убийства. Лично я бы отказалась. — Ты бы, может, и отказалась, а они вряд ли. У меня такое впечатление, что им это очень нужно. Ради какой-то очень важной цели. От важных целей из-за каких-то там пустяков не отказываются. — Пустяков?! — взвизгнула Шпулька. — Поубивать нас — это, по-твоему, пустяк? — Остается надеяться только на одно… — рассуждала дальше Тереска. — Нас не будут убивать до тех пор, пока не убьют того. Подумай сама, если у них это убийство не получится, мы потеряем для них интерес… Кшиштоф Цегна, молодой человек, недавно принятый на работу в участковое отделение милиции, пробирался через строительную площадку к воротам. На стройку его вызвали полчаса тому назад, по пустячному, как оказалось поводу: из-за бурной свары двух сторожей, которые, как увидели милицейского, тут же помирились. На всякий случай Цегна обошел стройку, осмотрел все закутки, предложил прорабу вплотную заняться пьяным бетонщиком, дрыхнувшим без задних ног в подвале, и теперь шел вдоль забора к выходу — как раз в тот момент, когда подруги рассуждали о том, убьют их или не убьют. Услышав последние слова Терески, он замер. Капрал Кшиштоф Цегна был милиционером молодым и ретивым. К своим обязанностям он относился серьезно, заканчивал заочные курсы и мечтал поступить в офицерскую школу, чтобы потом работать в Центральной Комендатуре и заниматься расследованием громких криминальных дел — добиваясь, разумеется, невиданных успехов! Капралу казалось, что безупречной службы и должностного рвения, выказываемого при всяком удобном случае, недостаточно для исполнения его мечты. Вот бы подвернулась возможность как-то отличиться, выделиться, доказать, что он стоит и офицерской школы, и службы в Центральной Комендатуре, оправдает, не подведет, не подкачает и все такое. Услышанное через забор в любом случае его бы заинтересовало, а тут еще в душе шевельнулось что-то вроде надежды. Не удивительно, что Цегна навострил уши, стараясь не пропустить ни единого слова. — Даже хоть бы мы на коленях умоляли и клялись, что ни слова никому не пикнем, все равно не поверят, — замогильным голосом продолжала Тереска. — Особенно если учесть, что потом, после убийства, милиция начнет их разыскивать и единственными, кто сможет навести ее на след, будем мы. Я бы на их месте себя убила! — Боже мой! — запричитала Шпулька. — Ты уверена? Какой идиотизм! А может, не решатся? — Не строй иллюзий. Сама слышала, у них уже все продумано: и место, и время: Они, конечно, будут надеяться, что и с той жертвой, и с нами у них все получится, убийцы всегда считают, что их не найдут, иначе бы не убивали. Надо что-то делать. — Что? — Не знаю. — Милиция! — неуверенно вскричала Шпулька, и Кшиштоф Цегна нервно вздрогнул за забором. — Может, обратиться в милицию? — Не уверена, — кисло поморщилась Тереска. — В милицию как-то глупо. Не с чем. В конце концов, они еще ничего такого не сделали, только собираются Сомневаюсь, что нам от этого будет толк. Зря только вмешаемся, стоит ли? — Ну и что ты предлагаешь? Сама сказала — нас тоже приговорили. Будем отсиживаться в подвале, пока они не совершат убийство и милиция их не поймает? Не знаю, как у тебя, а у меня подвал жутко сырой! — В нашем сухо. Да что толку, в школу-то надо ходить. И к этим садоводам. Может, просто вести себя тихо и не рыпаться? Они увидят, что мы выкинули их из головы, и успокоятся. Кшиштоф Цегна слушал с другой стороны забора в полной растерянности. Наконец-то ему подвернулся случай отличиться, приблизиться к заветной мечте, и он решил использовать его по максимуму. Со слов Те-рески он понял, что вряд ли девчонки обратятся в милицию, а дальнейшие ее рассуждения